Я НЕ ВАША

— Нет, — негромко, с едва заметной хрипотцой произнёс он. — На этот раз я предупреждаю. Железо отпирает замок в стене. Но границу держит не замок. Если вы попытаетесь войти туда до того, как поймёте, чем именно Маргарита расплатилась за этот шаг... вы не вернётесь обратно. Как не вернулась она.

Он медленно отступил к ступеням, ведущим наверх, в мастерскую:

— Пойдемте. Владелец вернется через двадцать минут. Вам обоим есть над чем подумать на свежем воздухе.

Мы вышли из мастерской на улицу Сен-Мишель. Сырой воздух старого города после тяжелого подвала показался почти обжигающим. Люциан запер тяжелую дубовую дверь, спрятал связку ключей в карман пальто и посмотрел на часы.

— Мне нужно в офис, — Наташа нервно глянула на экран вибрирующего телефона, поправляя кепку. — Шеф уже третий раз за утро обрывает связь. Аня, ты со мной на такси?

— Нет, поезжай, — я сжала в кармане пальто холодный кованый ключ Маргариты. — Я хочу пройтись. Голова раскалывается, мне нужно немного побыть одной и всё это уложить.

— Только обещай, что не полезешь ни в какие склепы одна! — строго потребовала Наташа, окинув подозрительным взглядом сначала меня, затем молчаливого Люциана. — Я освобожусь к пяти и сразу приеду к тебе.

Она быстро чмокнула меня в щеку, поймала такси на углу площади Сен-Эвр и уехала.

Люциан не стал меня удерживать или навязываться. Он лишь коротко, с едва заметной усмешкой кивнул: — Не замерзайте, Анна.

И растворился в переулке, ведущем к Дворцу герцогов.

Оставшись одна, я повернула в сторону Большой улицы (Grande Rue). Неспешный шаг успокаивал, а тупая боль внизу живота после операции почти сошла на нет, сменившись привычной физической усталостью. Через пять минут передо мной выросли массивные башни-близнецы Порт-де-ла-Крафф — суровые, готические ворота XIV века из темного кирпича и камня, охранявшие северный въезд в средневековый Нанси.

Под сводчатой аркой ворот всегда гулял сквозняк. Я прошла сквозь темный туннель и вышла к старым внешним укреплениям, где когда-то заканчивался город и начиналась та самая пустошь за рвом.

Морось прекратилась, но осенний ветер с реки Мозель был пронизывающим. Я подошла к каменному парапету над бывшим крепостным рвом, глядя на черепичные крыши предместья Труа-Мезон. Где-то здесь триста лет назад стоял монастырский тайник, к которому вел ключ в моем кармане.

— Вам не стоило выходить на открытый ветер без теплого шарфа, Анна.

Голос позади раздался так внезапно и близко, что я вздрогнула и резко обернулась.

У подножия башни стоял Люциан.

Он не уехал. Его черное пальто было расстегнуто, темные пряди волос слегка растрепал ветер, а в угольно-черных глазах не было насмешки — только странное, сосредоточенное внимание.

— Вы же сказали, что уходите, — я сделала шаг назад, упершись спиной в холодный каменный парапет.

— Я сказал, что не буду вас удерживать, — он подошел ближе, остановившись в полушаге. — Но отпускать вас бродить вдоль старых рвов в одиночку — слишком беспечно даже для меня.

Люциан протянул руку. Я инстинктивно напряглась, ожидая подвоха, но он лишь плавным, уверенным жестом взял края моего кашемирового шарфа, сползшего от порыва ветра, и аккуратно укутал мою шею, спрятав ключицы от сквозняка.

Его пальцы на долю секунды коснулись моей кожи у самой мочки уха. Они были сухими, обжигающе-горячими — этот контраст с ледяным ветром прошил все тело резкой, электрической волной. Сердце сбилось с ритма, предательски ударив в ребра.

От него веяло горьким табаком, кедром и тем самым опасным мужским теплом, от которого перехватывало дыхание.

Люциан не убрал руки сразу. Он остался стоять в непозволительной близости, глядя мне прямо в глаза сверху вниз. Его темный, тяжелый взгляд скользнул по моим губам, затем снова поднялся к глазам.

— Вы дрожите, — негромко произнес он с той самой хрипотцой в голосе, от которой по позвоночнику пробежали мурашки.

— Это просто ветер, Люциан, — я попыталась сделать голос твердым, но он предательски дрогнул.

— Конечно, — его губы тронула едва заметная полуулыбка, но взгляд остался серьезным и глубоким. — Ветер, усталость, остатки наркоза... Вы готовы найти любое рациональное оправдание, лишь бы не признавать очевидного.

— Очевидного — чего?

Люциан чуть наклонил голову, сокращая расстояние между нашими лицами еще на пару сантиметров, так что я почувствовала тепло его дыхания на своих губах:

— Того, что вы боитесь не тайн Маргариты, Анна. Вы боитесь того, что происходит между нами, когда рядом нет свидетелей.

Я заставила себя не отводить взгляда, хотя от жара его дыхания и обжигающей близости внутри всё натянулось, как струна перед разрывом.

Вместо того чтобы сделать шаг назад или смущенно опустить ресницы, я медленно выпрямила спину, упираясь ладонями в ледяной парапет за спиной, и смерила его прямым, колючим взглядом:

— Не льстите себе, Люциан.

— Я не льщу, — его голос прозвучал низко, бархатно, а в черных глазах ни на секунду не угас тот самый пристальный, изучающий огонь.

— Тогда что вы делаете?

Люциан чуть заметно улыбнулся одними уголками губ — не обиженно, а с той самой тонкой мужской иронией, за которой прятался глубокий расчет:

— Проверяю, насколько хорошо вы умеете врать самой себе.

Я медленно опустила руку в карман пальто и сжала пальцы на холодном, потемневшем металле. Вытащила тяжелый кованый ключ на свет пасмурного лотарингского неба и подняла его между нами, разрушая интимность момента этой грубой железной преградой:

— Мне сейчас гораздо интереснее другое. Что именно находится за той дверью?

Люциан замер. Его взгляд скользнул с моих губ на ключ, затем снова медленно поднялся к моим глазам.

Я видела, как в его зрачках промелькнула едва уловимая тень: он понял мой маневр. Я снова предпочла тайну и холодный расчет эмоциям, которые он так искусно пытался во мне разжечь. Контроль остался за мной.

— Упрямая, — негромко, почти с досадой, но и с явным восхищением произнес он, наконец сделав полшага назад и дав мне вздохнуть полной грудью. — Другая бы на вашем месте давно искала утешения в объятиях Габриэля или требовала гарантий от меня. А вы сжимаете в кулаке железо трехвековой давности и пытаетесь играть на чужом поле.

Люциан повернулся к каменным зубцам стены Порт-де-ла-Крафф, глядя на черепичные крыши внизу:

— За той дверью нет сокровищ или магических книг, Анна. Там лежит то, что Маргарита забрала с собой из мира, когда поняла, что проиграла обеим сторонам. Ее личное свидетельство. Правда о том, почему ни Свет, ни Тьма не имеют права судить человека, если он сам не подписал приговор.

Он обернулся ко мне через плечо:

— Но если вы повернете этот ключ не в тот час и без понимания цены... вы просто впустите в себя все, от чего она сгорела. Вы действительно готовы рискнуть?

— Нет, — спокойно и сухо ответила я.

Я опустила взгляд на потемневшее железо в руке, чувствуя пальцами каждую неровность старинной гравировки.

— Но я всё равно узнаю, что там.

Люциан замер, вглядываясь в моё лицо. На мгновение его ироничная маска окончательно спала, обнажив неприкрытое, жадное изумление. В его черных глазах вспыхнуло то редкое признание, которое мужчина испытывает перед силой, не подчиняющейся его привычным чарам.

— Прекрасный ответ, Анна, — негромко произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то пугающе искреннее. — Ни капли глупого бесстрашия. Вы боитесь последствий, понимаете риск, но отказываетесь отступать. Именно это я и хотел услышать.

Люциан лишь слегка склонил голову, пряча руки в карманы черного пальто, и развернулся в сторону спуска с крепостного парапета:

— Тайник находится за старой апсидой госпитальеров, у подножия внешней стены Порт-де-ла-Крафф. Но не пытайтесь подойти туда при дневном свете. И не приходите в одиночку.

Он бросил на меня последний, долгий взгляд из-под бровей: — И главное, Анна: не говорите Габриэлю, что держите это железо в руках. Он приложит все силы, чтобы спасти вас от этой правды. Даже если ради этого ему придётся запереть вас в самом чистом и светлом монастыре этого города.

С этими словами Люциан спустился по каменным ступеням башни и быстро растворился в узких улочках Ville Vieille, оставив меня наедине с холодным ветром, шумом осеннего Нанси и тяжелым ключом, обжигающим ладонь сквозь ткань перчатки.

Я убрала металл глубоко во внутренний карман, туже затянула кашемировый палантин и зашагала в сторону дома. На часах было начало четвертого. Скоро должна была освободиться Наташа, и к её приходу у меня должен был быть готов четкий план действий.

Я вернулась в квартиру около половины пятого. В прихожей сбросила пальто, достала кованый ключ Маргариты из внутреннего кармана и положила его на середину кухонного стола. Рядом лег блокнот с нашей таблицей.

Наташа примчалась ровно в пять — взъерошенная после офисных отчетов, с пакетом из кофейни и горящими от нетерпения глазами.

— Ну? — она прямо с порога бросила сумочку на тумбочку и зашла на кухню. — Ты жива? Дошла до ворот?

Она села напротив, окинув взглядом ключ на столе: — Люциан пошел за тобой?

— Перехватил прямо у Порт-де-ла-Крафф, — ответила я, пододвигая к ней чашку с чаем. — Мы стояли над бывшим рвом.

Наташа нахмурилась, внимательно глядя на меня: — И что он сказал про тайник, к которому мы вытащили ключ?

Я пересказала разговор у крепостного парапета: и про личное свидетельство Маргариты, и про старую апсиду госпитальеров за внешним рвом, и про его предупреждение насчет Габриэля.

— «Приложит все силы, чтобы спасти вас от этой правды, даже если придется запереть в самом чистом монастыре»... — медленно повторила Наташа, постукивая пальцем по краю кружки. Ее лицо стало предельно сосредоточенным. — Сильно сказано. Но давай включим холодную голову, Ань. Люциану выгодно выставить Габриэля тираном в белых перчатках, а себя — благородным проводником к истине. Это классический прием перетягивания каната.

— Я знаю, — я открыла ноутбук. — Поэтому прямо сейчас мы ни в какой ров не побежим.

— Разумно. С чего начнем?

Я пододвинула чистый лист и набросала четыре ключевых пункта:

Локализация объекта: найти на старых планах Нанси XVII века точное расположение госпитальерской часовни у Porte de la Craffe (многие внешние постройки сносили при расширении предместья Труа-Мезон).

Юридический статус земли: кто сейчас владеет этим участком у подножия башен — городские службы, музейный фонд или частные лица?

История последних дней Маргариты: почему Люциан так уверен, что она не выдержала именно вскрытия тайника, а не допросов инквизиции?

Тактика нейтралитета: не давать ни единого повода ни Габриэлю, ни Люциану думать, что мы приняли чью-то сторону.

Мы углубились в оцифрованные карты герцогского архива. Через сорок минут сопоставления спутниковых снимков современного Нанси и чертежей фортификаций 1690-х годов Наташа щелкнула пальцами:

— Есть! Смотри: за северо-западной башней ворот Крафф стояла не просто стена. Там был глухой карман — внутренний дворик старого лепрозория святого Лазаря, который курировали иоанниты. Сейчас этот угол зажат между музеем и глухой каменной оградой жилого сектора по улице От-Буржуа. Туда нет сквозного прохода для туристов, только служебная калитка.

— И замок на этой калитке, скорее всего, современный, — задумчиво произнесла я, глядя на лежащий перед нами кованый ключ. — А вот внутри, в кладке старого фундамента, находится то, к чему мы нашли этот дубликат.

В тишине кухни раздался короткий звонок моего телефона.

Мы обе вздрогнули. На экране высветилось сообщение с незнакомого городского номера.

Я открыла его. Короткий текст гласил:

«Архивные чертежи не учитывают глубину грунтовых вод за северным бастионом, Анна. Не ищите ответов в сырости, пока не выслушали тех, кто строил этот город. Завтра в полдень в библиотеке Дворца герцогов. Габриэль».

Мы с Наташей переглянулись.

Один знал, что я стояла у рва. Второй знал, что я открыла карты. Шахматная доска сужалась вокруг нас двоих, но теперь мы вели собственную запись ходов.

Я отодвинула ноутбук и оперлась подбородком на сложенные ладони. За окном кухни окончательно стемнело, фонари на улице зажглись размытыми желтыми пятнами в сыром осеннем воздухе.

— «Архивные чертежи не учитывают глубину грунтовых вод...» — Наташа медленно провела пальцем по светящемуся экрану с сообщением Габриэля, словно пытаясь нащупать скрытый подтекст в самих пикселях. — Заметь, он не угрожает. Он не пишет: «Я запрещаю вам соваться к воротам». Он бьет по инженерной логике.

— Потому что знает: прямой запрет заставит меня пойти туда этой же ночью назло обоим, — отозвалась я, глядя на лежащий на столе темный кованый ключ. Металл впитал комнатное тепло, но казался чужеродным среди керамических чашек и упаковок с таблетками.

— И всё-таки он прав в одном, — Наташа придвинула к себе блокнот и постучала ручкой по схеме. — Если за триста лет почва за Porte de la Craffe просела или подвал затопило при перестройке предместий, мы с этим ключом просто упремся в слой мокрого ила. Лезть ночью через служебную калитку вслепую, когда за тобой наблюдают сразу с двух сторон, — это не смелость, Ань. Это глупость.

— Значит, завтра в полдень — Дворец герцогов, — я посмотрела на подругу.

— Но по нашим правилам, — отрезала Наташа, решительно захлопывая ежедневник. — Ты идешь на встречу. Я беру билет в экспозицию и нахожусь в соседнем зале или читальне. Никаких прогулок в закрытые фонды один на один, пока я не вижу его спину. И если он начнет заливать про благодать и высший закон — ты задаешь ему конкретные, прикладные вопросы. Кто заложил этот тайник? Почему монастырь визитанток не тронул стену? И почему грунтовые воды вдруг стали его личной заботой?

Ночь прошла без снов — тяжелая, глухая тишина без единого шороха в углах. Мой солевой контур или холодное безразличие, которое я выстроила внутри, держали квартиру в мертвом покое. Ни Люциан, ни Габриэль больше не вторгались в пространство. Они перенесли игру на городскую карту.

Утро выдалось сухим и морозным. Около одиннадцати мы с Наташей вышли на Grande Rue.

Старый город жил своей обычной, размеренной лотарингской жизнью: по узкой мостовой прогрохотал фургон службы доставки, из дверей булочной на углу Сен-Эвр доносился запах свежего багета и жженого сахара, редкие студенты спешили в сторону юридического факультета, кутаясь в шарфы.

Мы подошли к Дворцу герцогов Лотарингских. Величественный фасад поздней пламенеющей готики и Ренессанса нависал над улицей: тонкая каменная резьба, статуя герцога Антуана на коне над монументальным порталом и высокие стрельчатые окна. Здание дышало историей людей, которые веками балансировали между Французским королевством и Священной Римской империей — вечные нейтралы, умевшие держать границу любой ценой.

Наташа коротко сжала мою ладонь у кассы: — Я на втором этаже, в зале скульптур. Телефон на вибро. Держи дистанцию.

Я поднялась по широкой винтовой лестнице к старой галерее, где располагались фонды исторического общества.

Габриэль уже ждал.

Он стоял у высокого окна в конце галереи, сквозь которое тусклый дневной свет падал на потемневшие дубовые шкафы и сводчатые потолки. Светло-серое кашемировое пальто висело на спинке стула, сам он был в строгом графитовом пуловере. Широкие плечи, безупречная осанка, в руках — плотная папка с чертежами.

Услышав мои шаги по скрипучему наборному паркету, он плавно обернулся.

На его лице не было ледяной маски из ресторана. Он встретил меня спокойным, открытым взглядом ясных голубых глаз, в которых снова читалась та самая обволакивающая, уверенная теплота, заставляющая на миг забыть о любых защитных стенах.

— Добрый день, Анна, — произнес он своим мягким, глубоким голосом, делая шаг навстречу. — Рад, что вы предпочли дневной свет ночным сквознякам.

Я остановилась в двух метрах от него, не торопясь отвечать на приветливую полуулыбку: — Вы были весьма убедительны в своем ночном сообщении, Габриэль. Особенно насчет грунтовых вод. Не знала, что высшие силы так глубоко разбираются в лотарингской гидрогеологии.

Габриэль тихо, по-доброму усмехнулся, покачав головой: — Камни этого города помнят руки тех, кто их обтесывал, Анна. Когда строишь стены для защиты людей, приходится думать не только о небесных законах, но и о том, что течет под ногами.

Он жестом пригласил меня к широкому дубовому столу, на котором лежал развернутый строительный план укреплений Нанси 1704 года: — Взгляните сами, раз уж вы так настойчиво ищете правду в материальном мире.

Я подошла к столу, удерживая ровное, спокойное дыхание. Пальцы Габриэля — длинные, сильные, с безупречно ухоженными ногтями — легли на пожелтевшую тушь чертежа у северного бастиона.

— То, что вы с Натали нашли в кадастрах, — это внешняя апсида, — негромко заговорил он, глядя не на бумагу, а на мое лицо. — Но Маргарита не была самоубийцей, чтобы оставлять свои записи там, где их смоет первый же весенний паводок с холмов Одермонта.

Его голос стал чуть тише, проникновеннее: — Тайник заложен на три локтя выше уровня рва, в толще фундамента башни. И закрыт он не просто железным засовом. Там стоит заглушка, запечатанная свинцом и святой водой капитула Сен-Жорж. Если сорвать ее силой, не восстановив баланс... вы вскроете не рукопись. Вы вскроете нарыв, который мы консервировали три сотни лет.

Я подняла глаза от чертежа, встретившись с его кристально-чистым взглядом: — «Мы»? Вы имеете в виду орден? Или ту силу, которую вы представляете?

Габриэль чуть наклонил голову, и в его голубых глазах на долю секунды мелькнула та самая древняя, непреклонная строгость, от которой по спине пробежал холодок: — Силу, которая не позволяет этому городу рассыпаться в пепел от чужой гордыни, Анна. Люциан хочет, чтобы вы сорвали печать, потому что хаос питает его природу. Я же хочу уберечь вас от чужой ошибки.

Он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев коснулся края моего рукава: — Позвольте мне пойти с вами к этой стене. Не для того, чтобы забрать ключ. А для того, чтобы удержать свод, когда он начнет рушиться.

Я медленно отвела руку, разрывая это мимолетное касание, и выпрямилась во весь рост.

В высокой галерее Дворца герцогов стояла гулкая, торжественная тишина. Сквозь стрельчатое окно тусклый свет падал на пожелтевшую тушь плана 1704 года, чертя длинную косую тень от тяжелой дубовой рамы прямо между нами.

Я посмотрела Габриэлю прямо в глаза — спокойно, сосредоточенно, без тени заготовленной вежливости.

— Вы оба твердите, что хотите меня уберечь, — негромко, но предельно отчетливо произнесла я. Каждый звук отдавался под сводами легким эхом. — Люциан рассказывает о цене, о том, что границу держит не замок, и просит не делать глупостей в одиночку. Вы приносите чертежи, говорите о грунтовых водах, трещинах в камне и предлагаете подставить плечо, чтобы удержать свод.

Я сделала полшага к столу, положив ладони на темное полированное дерево:

— Тогда ответьте мне на один очень простой вопрос, Габриэль. Без метафор и проповедей о высшем благе. Чего вы оба так боитесь? Почему вы так отчаянно боитесь, что я открою этот тайник?

В галерее повисла абсолютная, звенящая пауза.

Впервые за все время нашего знакомства с его лица слетела та самая гладкая, безупречная уверенность. На благородных чертах Габриэля не появилось ни привычной снисходительной улыбки, ни готовой, отточенной веками формулировки о законе и порядке.

Его брови едва заметно дрогнули. Он замер, глядя на меня в упор, и в глубине его кристально-чистых голубых глаз на долю секунды мелькнуло нечто совершенно нечеловеческое — глухое, древнее замешательство.

Он не нашел мгновенного ответа.

Секунды тянулись густо, как застывающая смола. Внизу, за массивными дубовыми дверями галереи, скрипнула половица — Наташа, судя по звукам, неспешно переходила в соседний зал с экспозицией ренессансных медалей, напоминая о своем присутствии.

Габриэль медленно опустил взгляд на чертеж укреплений, словно впервые не зная, какую фигуру двинуть по этой каменной доске. Когда он снова поднял глаза, в его голосе не было привычного бархата — только странная, сухая натянутость:

— Мы боимся не того, что вы там найдете, Анна.

Он сделал короткую, тяжелую паузу:

— Мы боимся того, что вы сделаете, когда поймете, что ни одна из сторон не имеет над этим миром той власти, о которой мы вам говорили.

— Тогда кто имеет эту власть? — тихо, но с нажимом спросила я, не отводя взгляда от его лица. — Если не вы двое?

Габриэль медленно выдохнул. В его взгляде не было привычной поучающей снисходительности:

— Вы, Анна.

Слово повисло в прохладном воздухе галереи. Я инстинктивно ждала продолжения в духе дешевых легенд об «избранных», но Габриэль сразу пресек эту мысль:

— Не вы лично в каком-то исключительном смысле. Каждый человек, который способен удержать границу и сказать твердое «нет» обеим сторонам, обладает тем, чего мы не можем забрать силой. Вы называете это свободой воли, мы — слепой зоной закона. Когда человек отказывается от пастуха и от хищника, он выпадает из системы координат. И становится непредсказуем.

— Как Маргарита, — констатировала я.

— Маргарита переоценила прочность своей человеческой плоти, — сухо отозвался Габриэль. — Но ее прецедент едва не перевернул правила игры в этом городе.

Скрип дубовой двери в начале галереи прервал наш разговор. Из соседнего зала быстрым, деловым шагом вошла Наташа. В руках у нее был музейный буклет и раскрытый блокнот.

— Извините, что прерываю столь возвышенную теологическую дискуссию, — бодро заговорила она, подходя к столу и вставая рядом со мной, создавая четкую линию обороны. — Габриэль, добрый день. Аня, а у меня тут кое-что интересное из оцифрованного каталога фонда герцогского суда.

Наташа развернула планшет, не обращая внимания на холодное присутствие мужчины:

— Маргарита Дюбуа числилась не просто «подозрительной травницей». Она вела практику на улице Сен-Мишель почти двадцать лет и наотрез отказывалась принимать церковное помазание или клятвы гильдий. Но самое любопытное началось за полгода до ее ареста: она опрашивала родственников тех, кто выжил после падений с лесов, утоплений в реке Мёрт и глубокой горячки. Она буквально собирала свидетельства людей, побывавших за порогом смерти.

Я замерла, глядя на Наташины записи.

Картина мгновенно сместилась. Маргарита не была случайной жертвой, застигнутой врасплох морозом на перекрестке. Она вела системное расследование. Она изучала феномен «отказа» задолго до того, как к ней пришли две бессмертные фигуры.

Я повернулась к Габриэлю:

— Вы сказали, что она сгорела от нейтрального огня. Люциан утром намекнул, что ей насильно затушили этот огонь.

Я сделала паузу, чувствуя, как внутри нарастает абсолютная, трезвая ясность:

— В чем вы оба мне врете?

Габриэль едва заметно вскинул брови. Вопрос был поставлен прямо в лоб, без попытки выбрать «меньшее из зол».

— Я не лгал вам, Анна, — ровно произнес он, но в его безупречном голосе впервые прорезалась глухая натянутость. — Я лишь опустил подробности, которые счел для вас опасными.

— То есть сказали только половину, как и Люциан, — подытожила я. — Вы боитесь не того, что тайник затопит или что он разрушит стену. Если Маргарита действительно просто погибла триста лет назад, ее записи были бы мертвой бумагой. Вы боитесь того, что она нашла способ не проиграть.

Габриэль не ответил. Он молча сложил чертежи в кожаную папку, закрыл замок и посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом:

— Помните одно, Анна: знание не отменяет законов гравитации. Когда вы решите повернуть ключ, убедитесь, что стоите на твердой земле.

Он слегка наклонил голову в сторону Наташи и размеренным шагом покинул галерею.

Мы вернулись ко мне домой только к вечеру.

Смеркалось. Я заперла замок, задернула шторы на кухне и достала кованый ключ Маргариты из кармана. Положила его под настольную лампу рядом с увеличительным стеклом из верстака Наташи.

— Давай посмотрим на него еще раз, — сказала я, беря лупу.

Мы уже читали гравировку на латунном ободке — «Non serviam. Non timebo». Но сейчас, при ярком направленном свете, на самом стержне, чуть ниже фигурной бородки, проступили едва заметные, выбитые иглой царапины.

Три крошечные латинские литеры, спрятанные в тени кованого паза:

V. V. L.

У меня перехватило дыхание. Точно эти три буквы я видела на полу полуразрушенной залы в своем бреду на седьмом этаже госпиталя Брабуа, когда стояла между белым и черным маревом. Via Vacua Lux? Via Vacua Libertas? Или за этим скрывалось совсем другое слово?