Я НЕ ВАША

Дорога далась тяжело: каждый шаг отдавался глухой болью в животе, а в воздухе за моей спиной не переставали сменять друг друга удушливая гарь и ледяной сквозняк. Они шли за мной. Незримо, на расстоянии вытянутой руки, натягивая нервы до предела.

В современном стеклянно-бетонном здании архива царила стерильная тишина. Я оформила временный читательский билет, сдала пальто в ячейку и поднялась в читальный зал. За столами сидели пара пожилых исследователей и студент, копавшийся в микрофильмах.

Я запросила описи по религиозным делам герцогства Лотарингского XVI–XVII веков — эпохи знаменитого судьи Николя де Реми, отправившего на костер сотни людей.

Среди сотен протоколов допросов и конфискованных дневников я искала не типичные признания запуганных крестьян. Меня интересовали аномалии. И через два часа в одном из отчетов инквизиторского трибунала за 1589 год я наткнулась на странное дело травницы из предместья Сен-Николя.

В протоколе писарь с ужасом зафиксировал:

«...Обвиняемая не признала власть Сатаны даже под тисками, но и святое распятие оттолкнула, плюнув под ноги канонику. Она утверждала, что стоит на Пути Пустоты (Via Vacua), где нет власти ни престолов, ни бездны. В ее доме изъят символ круга, рассеченного двумя незамкнутыми полумесяцами...»

Женщину сожгли, но приписка на полях латынью гласила: «Душа не отдала свидетельства ни Богу, ни Зверю. Знаки запечатаны в книгохранилище герцога».

За разгадкой этих знаков я отправилась в самое сердце старого города — в Библиотеку Станисласа (Bibliothèque Stanislas) на улице Станислас.

Здесь время застыло. Высокие дубовые шкафы XVIII века, скрипучие половицы, золоченые корешки и тяжелый запах вековой пыли и кожи. В зале наследия (Salle patrimoniale) под строгим взглядом хранительницы я получила доступ к редким трактатам эпохи Ренессанса.

В полумраке библиотеки преследование ощущалось особенно жутко: страницы соседних книг на стеллажах сами собой едва слышно шуршали, а лампа на моем столе то тускнела до багрового фитилька, то вспыхивала ослепительной белизной. Я сжала зубы и листала фолианты.

В трактате неизвестного алхимика лотарингского двора «De Animis Neutris» («О нейтральных душах», 1642 г.) я нашла то, что искала.

Там черным по белому описывался феномен «Третьей природы»:

Души, не вошедшие в договор ни с одной иерархией, алхимики называли «Animæ Indomitæ» — Неприрученные.

Свет и Тьма в трактате именовались не добром и злом, а «Двумя Жерновами». Их задача — перетирать человеческую волю в питательную энергию для своих эгрегоров. Если душа отвергает оба клина, она становится для них «слепым пятном» и одновременно величайшей угрозой: ее нельзя подчинить обычным законом воздаяния.

Но главное — там было описано, как они охотятся. Они не могут убить тело напрямую — им нужно, чтобы человек добровольно испугался или добровольно попросил спасения. Все их знаки, звонки и морок — провокация, чтобы сломать защиту нейтралитета.

Оставался последний вопрос: как разорвать их канал слежения прямо сейчас?

За этим я поехала в Городской архив Нанси (Archives municipales de Nancy) на улице Анри Базен. Там хранились личные записи и карты старых закрытых обществ города, включая чертежи тайных помещений средневековых госпиталей.

Перебирая пожелтевшие чертежи старых лечебниц ордена Святого Иоанна, я нашла рукописную записку врача-оккультиста XVIII века. В ней была простая, жесткая инструкция по установке ментального щита:

Полный эмоциональный вакуум. Нельзя испытывать ни страха перед тьмой (это их пища), ни надежды на помощь света (это их крючок).

Зеркальный контур. Создание границы на перекрестке четырех элементов (металл, соль, пепел и проточная вода), замыкающей пространство от внешних проекций.

Отказ от диалога. Любое слово, мысль или ответ в их сторону укрепляет мост. Молчание и осознание своей независимости — выжигает их присутствие, как кислота.

Я захлопнула папку с чертежами. В читальном зале архива резко похолодало, но я больше не оглядывалась.

Я вышла из Городского архива, когда на Нанси уже опустились густые, влажные сумерки. Воздух пропитался холодной моросью, размывающей желтый свет фонарей.

Домой я возвращалась с кристально ясной головой. Больше никаких панических метаний и включенного везде света. Я знала их слабость. Им нужны были мои эмоции: мой страх, моя ярость или моя мольба о помощи. Без них они не могли дотянуться до моего рассудка.

В супермаркете возле дома я купила три пачки крупной морской соли и бутылку негазированной воды. Поднявшись на свой этаж, я даже не замедлила шаг перед ковриком. Я провернула ключ, зашла в темную прихожую и закрыла замок.

Свет я включать не стала.

Квартира встретила меня густой, давящей тишиной, которая буквально звенела от присутствия чужого напряжения. Но теперь это меня не пугало. Я действовала механически, как хирург в операционной.

Сняв пальто, я прошла на кухню. Взяла глубокую металлическую миску, высыпала туда соль, налила воду и бросила щепотку пепла от сожженной на плите бумажной салфетки. Металл, соль, вода и пепел — якоря материального мира.

С миской в руках я медленно обошла квартиру. Я не читала молитв, не сыпала заговорами из интернета и не ставила свечей. Вся эта театральщина — лишь корм для эгрегоров. Я просто проводила мокрой от соленой воды рукой по косякам окон и дверей, устанавливая глухую, слепую ментальную стену.

Моя территория. Моя воля. Входа нет.

Я не произнесла этого вслух — я выстроила это намерение внутри себя, выжигая из головы любую эмоцию. Полный, мертвый штиль.

И они поняли, что я делаю. Система взбесилась.

Едва я дошла до спальни, начался штурм.

Справа, со стороны окна, ударил ослепительный, вибрирующий белый свет, от которого заболели глаза даже в темноте. Оконное стекло задрожало мелкой, дребезжащей дробью. В голове зазвенел хрустальный, повелительный голос, срывающийся на жесткую угрозу: «Ты закрываешь глаза перед бездной! Твое гордое невежество погубит тебя! Прими защиту, пока тьма не сожрала твой разум!»

Я молча провела влажными пальцами по раме окна, замыкая контур. Свет мигнул и погас, оставив после себя запах жженого озона.

Слева, от дверного проема, накатила удушливая волна. Воздух стал плотным, как мазут. В нос ударил тошнотворный запах гнили и горящей проводки. Тяжелый, низкий смех растекся прямо по позвоночнику: «Кому ты ставишь стены, Анна? От себя не закроешься. Твое тело уже гниет изнутри после наркоза. Ты останешься одна в этой клетке... и сойдешь с ума».

Колени предательски задрожали от навалившегося животного ужаса. Сердце рванулось к ребрам, инстинкт кричал упасть, забиться в угол, закричать.

Я глубоко вдохнула. Эмоциональный вакуум. Это не мой страх. Это их проекция.

Я выпрямилась, подошла к дверному косяку и мазнула по нему соленой водой.

Стена плотного воздуха лопнула с таким звуком, будто в комнате разорвали гигантский кусок брезента. Меня отшатнуло назад. В ушах одновременно взвыли два голоса — высокий звенящий и низкий рычащий, — слившись в невыносимый скрежет.

А затем всё оборвалось.

Абсолютная, оглушительная тишина рухнула на квартиру.

Я стояла посреди темной спальни. В воздухе больше не было ни озона, ни гари. Никто не дышал мне в затылок. Не было ощущения слежки. Пространство снова стало просто пространством — кирпичными стенами, мебелью, воздухом.

Я опустилась на край кровати, поставила миску на пол и впервые за двое суток нормально, глубоко выдохнула.

Мой щит сработал. Я отрезала им доступ.

Резкий звонок в дверь ударил по нервам, как разряд тока. Я буквально подскочила на кровати, едва не выронив из рук то, что осталось от защиты, а свежие швы на животе отозвались неприятной тянущей болью.

Сердце снова заколотилось где-то в горле. Неужели пробили?

Я медленно, на цыпочках подошла к двери и осторожно прильнула глазом к стеклу.

На лестничной клетке под желтой дежурной лампочкой стояла Наташа. В своем привычном расстегнутом пальто, с шарфом набок и телефоном в руке. Она сердито переминалась с ноги на ногу, явно собираясь нажать на звонок еще раз.

Огромная волна облегчения смыла напряжение. Живой, нормальный человек из плоти и крови.

Я щелкнула тяжелым замком и потянула ручку на себя.

Наташа даже поздороваться не успела — она буквально влетела в прихожую, осыпая меня претензиями прямо с порога: — Ты издеваешься?! Я тебе звоню-звоню, обрываю телефон, ты вообще трубку не берешь! Я уже подумала, что тебе после выписки плохо стало, чуть скорую сюда не вызвала! Ты где вообще пропала?!

Она скинула туфли, шагнула вглубь коридора, включила свет и замерла на месте, уставившись на обстановку.

Вид квартиры действительно был тот еще: на полу металлическая миска с серой соленой жижей и пеплом, мокрые соленые разводы на дверных косяках, на столе раскрытые блокноты с выписками из архивов, а посреди всего этого стою я — бледная, взъерошенная, с дикими глазами и в уличной одежде.

Наташа медленно повернулась ко мне, окинула взглядом весь этот «алтарь» и округлила глаза: — Ну ты, мать, даешь... Что с тобой стряслось вообще? Ты тут обряд экзорцизма проводишь, что ли?

Меня словно прорвало. Накопившееся за двое суток напряжение, страх, злость и усталость выплеснулись наружу сплошным потоком. Я потащила ее на кухню, на ходу, сбивчиво и горячо пересказывая всё: и странный транс под наркозом с разговором самой с собой, и двух силуэтов — черного и светлого, и то, как они не смогли меня забрать, и жуткие надписи на форуме в ноутбуке, и ночной звонок в домофон с раскалившейся трубкой, и архивы Лотарингии, и эту осаду за стенами.

Пока я говорила, Наташа молча стояла, опершись о столешницу, и не перебивала.

Но по выражению ее лица я видела всё. Ее брови медленно ползли вверх, в глазах читалась смесь шока, жалости и искренней тревоги. Она смотрела на меня в точности так, как смотрят на тяжелобольного или умалишенного человека, у которого на фоне стресса и наркоза окончательно поехала крыша.

Я замолчала, тяжело дыша.

Наташа пару секунд просто смотрела мне в глаза, явно подбирая слова, чтобы не спровоцировать «припадок». Вслух она ничего из своих мыслей озвучивать не стала — то ли боялась спорить с человеком в таком состоянии, то ли решила просто не усугублять.

Она только тяжело вздохнула, стянула пальто, повесила его на спинку стула и очень мягким, чересчур осторожным голосом произнесла: — Так... Давай я сейчас поставлю чайник. А ты сядь и не дергайся. Тебе просто нужно поесть и поспать.

Я не собиралась сдаваться и позволять списывать всё на наркозный бред. Слишком уж легко было отмахнуться, но только не с ней.

— Наташа, подожди, — я шагнула к столу, заставив ее оторваться от чайника. — Ты ведь сама не раз говорила мне, что в этом мире точно что-то есть. Ты сама веришь, что за пределами нашей обычной физики существует нечто большее, просто не знаешь, как это правильно назвать! Так вот я тебе сейчас не про бабушкины сказки рассказываю, я пытаюсь объяснить то, с чем столкнулась нос к носу.

Я заглянула ей прямо в глаза, пытаясь пробить эту стену жалостливого скепсиса:

— Если бы это было просто видение, я бы плюнула, забыла и дальше спокойно раскладывала свои карты Таро раз в месяц под настроение. Но здесь творится совершенно реальная, осязаемая хрень!

Наташа замерла, держа в руке кружку.

Она была потрясающей женщиной — жгучая брюнетка с точеными, невероятно выразительными чертами лица, в которых сразу читался характер. Но больше всего я обожала в ней не внешность, а ее редкий, острый ум. Наташа обладала удивительной проницательностью и всегда мыслила масштабно, объемно, заглядывая на несколько шагов вперед, пока остальные топтались на очевидных вещах. Да, порой она бывала чересчур кипишной, могла завестись с пол-оборота из-за пустяка, но эта ее эмоциональность ни на грамм не умаляла холодного расчета. Она мгновенно просчитывала любые риски и раскладывала сложные ситуации по полочкам. А я просто до дрожи обожаю людей с железной логикой.

Наташа медленно опустила чашку на столешницу. Ее внимательный, цепкий взгляд скользнул по моим глазам, затем по солевым разводам на косяке и, наконец, остановился на раскрытых архивных записях.

Я видела, как за ее красивым высоким лбом закрутились шестеренки. Она выключила режим «успокоить истеричку» и включила свой аналитический мозг.

Она не стала отшучиваться. Она пододвинула стул, села напротив меня, скрестила руки на груди и абсолютно серьезно, без тени насмешки произнесла:

— Ладно. Допустим, я принимаю твою вводную как факт. Давай с самого начала и по пунктам, без эмоций. Что конкретно они от тебя хотят и какой у них рычаг давления?

— Насколько я понимаю, Наташ... я вообще не должна была вернуться из-под того наркоза, — тихо, но твердо сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Мое сердце или тело должны были остаться там. И выходит, что я этих двоих просто обманула. Сбила их настройки. И теперь они взбесились и хотят во что бы то ни стало забрать меня — каждый в свой мир.

Я нервно провела ладонью по столу, сжимая пальцы:

— Но с другой стороны — в чем мой обман?! Я не считаю, что соврала им! Они задали мне прямые, конкретные вопросы: верю ли я во тьму, верю ли во Всевышнего. Я ответила чистую правду: нет, я не верю ни в черта, ни в их церковного Бога. У меня совсем другие предпочтения... если это вообще можно так назвать. Я склоняюсь к мирозданию, к первородным потокам энергии, к законам Вселенной, к эзотерике! Я мыслю шире их рамок, понимаешь?

Наташа слушала меня предельно внимательно, не перебивая, постукивая тонкими пальцами по краю кружки. На ее выразительном лице снова проступила та самая фирменная глубина — она не просто переваривала мои слова, а выстраивала из них жесткую логическую конструкцию.

— А теперь включи голову сама, Ань, — медленно, с легким прищуром произнесла Наташа, подавшись вперед. — Ты говоришь: «Я верю в эзотерику, в мироздание». Но эзотерика — это же не просто красивое абстрактное слово. В ней тысячи разных течений и направлений! И в эзотерике точно так же существуют сущности высшего и низшего порядка, астральные иерархии, хранители каналов и те же самые дуальные силы, просто названные другими именами. В которые ты, между прочим, всегда верила и признавала их влияние.

Наташа сделала паузу, давая мне осознать смысл, и добила своим железным аргументом:

— Для тебя это «потоки мироздания», а для них — их родная среда обитания. Назвав себя эзотериком, ты не вышла из системы, подруга. Ты просто признала, что знаешь об их тонком мире, но отказалась подчиняться правилам их игры. Они пришли забрать душу, а наткнулись на человека, который видит их структуру насквозь и отказывается платить дань. Вот почему они бесятся.

— Мда… — я тяжело выдохнула и спрятала лицо в ладонях. Кожа на щеках горела. — И что мне теперь со всем этим добром делать? Я же не смогу до конца жизни сидеть запертой в этой квартире, обмазавшись солью и вздрагивая от каждого мигания лампочки. Нужно что-то придумать. Выход по-любому есть, в любой системе есть брешь.

Я подняла голову и посмотрела на Наташу. Вся моя напускная броня и боевой запал на секунду сползли, обнажив ту самую ледяную, выматывающую жуть, которая копилась во мне с момента пробуждения в госпитале.

— Наташ… ты останешься сегодня со мной переночевать? Мне, честно, жутко от всего этого. Одной здесь оставаться — крыша поедет окончательно.

Наташа посмотрела на меня долгим, серьезным взглядом. Никаких лишних расспросов или вздохов — в кризисные моменты она всегда собиралась мгновенно.

— Конечно останусь, даже не обсуждается, — она решительно встала, подошла к чайнику и включила его. — Куда я тебя такую брошу? Сейчас напьемся горячего чая, я заберу у тебя этот ноутбук к чертовой матери, и мы ляжем спать. А завтра с утра, на свежую голову, сядем с блокнотом и распишем по пунктам, как закрыть этот твой нейтральный канал раз и навсегда.

Она повернулась ко мне, оперевшись о столешницу, и уверенно добавила: — Ты не первая, кто взломал их правила, Ань. Если алхимики в шестнадцатом веке как-то держали нейтралитет, значит, и мы с твоим мирозданием найдем, как послать их обоих по известному адресу.

Чай мы пили почти в полном молчании. Наташа что-то быстро печатала в телефоне — видимо, отменяла утренние планы, — а я просто тупо смотрела в кружку, чувствуя, как меня накрывает свинцовая, невыносимая усталость.

Мы расстелили постель в спальне. Наташа легла с краю, я забралась в тот самый угол у стены. Свет в прихожей и на кухне мы оставили включенным.

Едва моя голова коснулась подушки, тело обмякло. Я провалилась в сон так резко, словно кто-то щелкнул выключателем.

Сначала была просто темная, вязкая пустота. Но постепенно в ней начало проступать пространство. Я стояла босиком на холодном каменном полу, в центре огромного зала, не имеющего ни стен, ни потолка. Только бесконечный, гулкий сумрак.

И тут пространство раскололось надвое.

Справа от меня воздух наполнился мягким, золотистым сиянием. Из него шагнула высокая фигура. Свет вокруг него не слепил, как днем на остановке, а обволакивал — густой, теплый, пахнущий ладаном и старым медом.

Он остановился в паре шагов и протянул ко мне руку. — Зачем ты борешься, Анна? — его голос звучал как бархат, растворяя боль в животе и страх последних дней. — Ты устала. Ты вымотана. Отдай мне свои тревоги. В моем свете нет ни боли, ни сомнений. Я дам тебе абсолютную благодать, исцеление и покой, которого ты так жаждешь. Тебе больше не придется обороняться. Просто склони голову и прими защиту Высшего закона.

От его слов по телу разлилась такая невыносимо сладкая легкость, что мне захотелось немедленно закрыть глаза и упасть в этот теплый свет, позволив ему растворить меня без остатка.

Но слева раздался сухой, насмешливый хлопок.

Темный силуэт проступил из сумрака, словно выткался из пепла и ночных теней. От него веяло запахом озона перед грозой — резким, будоражащим кровь.

— Покой? Благодать? — Темный усмехнулся, и его голос — низкий, рокочущий — вибрировал прямо у меня под ребрами. — Он предлагает тебе стать покорной овцой в его вечном, скучном стаде. Стереть свою личность ради иллюзии безопасности. Разве этого ты искала, когда погружалась в законы Мироздания?

Темный шагнул ближе. Его лицо по-прежнему скрывал мрак, но я чувствовала на себе его острый, пронзительный взгляд. — Ты умна, Анна. Ты видишь то, что скрыто от большинства. Я не прошу тебя пресмыкаться. Я предлагаю тебе ключи. Знания древних, истинное управление потоками. Власть, перед которой твои любимые «эзотерики» покажутся слепыми детьми. Ты сможешь видеть устройство мира насквозь. Просто протяни руку... и возьми то, чего достойна.

Справа сиял абсолютный, беззаботный Покой. Слева манили сакральные Знания, к которым меня тянуло всю жизнь.

Они стояли по обе стороны от меня, ожидая ответа. И во сне, где контроль разума почти спит, искушение сделать шаг в одну из сторон было чудовищно сильным.

Я стояла между ними, чувствуя, как с двух сторон натягиваются невидимые нити. Один тянул в сладкую патоку смирения, второй — в пьянящий азарт тайного могущества.

Искушение было почти осязаемым. Казалось, сделай полшага в любую сторону — и бесконечная гонка закончится.

Но внутри меня, сквозь морок и усталость, щелкнул тот самый тумблер. Трезвый, въедливый, недоверчивый ум, который никогда не верил бесплатным подаркам.

Я не сделала шага. Наоборот — медленно выпрямила спину, скрестила руки на груди и перевела взгляд сначала на сияющий силуэт справа, а затем на клубящийся мрак слева.

— Красиво поете, — мой голос прозвучал в пустом пространстве сна удивительно четко, без тени страха. — Прямо классика маркетинга. Один продает вечный санаторий, второй — элитный доступ в закрытый клуб.

Светлая фигура едва заметно нахмурилась, отчего золотистое сияние вокруг нее пошло легкой рябью. Темный лишь коротко оскалился в тени, ожидая продолжения.

— Только у меня к вам обоим один очень простой вопрос, — я сделала шаг вперед, оказываясь ровно посередине между ними. — Вы оба утверждаете, что вы — высшие силы. Начало и конец. Создатели правил. Но если вы настолько самодостаточны, всемогущи и велики... почему вы оба топчетесь на пороге у человека, который просто перенес операцию? Зачем вам двоим так отчаянно нужно мое согласие?

На мгновение в зале повисла абсолютная, звенящая пустота. Ни шороха, ни дыхания.

Я повернулась к Светлому: — Если твоя благодать абсолютна, почему она не работает без моего подчинения? Зачем всесильному Богу моя покорность, как налог?

Затем резко развернулась к Темному: — А если твои знания дают истинную власть, почему ты сам зависишь от чужих контрактов? Кому на самом деле нужна эта сила — мне или тебе, чтобы через меня жрать энергию этого мира?

Они замерли.

Светлый силуэт дрогнул, его тепло стало колким, как морозная пыль. Он заговорил строже, но в голосе уже не было прежней мягкости: — Ты дерзишь закону, который держит этот мир. Без высшей воли ты — просто пыль, открытая для любого удара.

— А без моей воли ты — просто пустой свет без источника питания, — отрезала я.

Темный глухо зарычал, и клубящийся мрак вокруг него вскипел черными хлопьями: — Гордыня... Ты думаешь, что стоишь выше обеих систем? Одиночки здесь не выживают. Тебя разорвет на куски в первой же астральной воронке.

— Может, и разорвет, — я посмотрела прямо в темноту его лица. — Но это будет мой выбор и моя ответственность. А не ваша кормушка. Я не беру ваши подачки. Моя энергия остается со мной.

Я с силой сжала кулаки в своем сне и мысленно выстроила перед собой глухую, зеркальную стену, отражающую и золото, и пепел.

Пространство вокруг них с треском лопнуло. Оба силуэта смазались, словно краска под струей воды, их голоса слились в один далекий, яростный гул — и меня с силой вытолкнуло на поверхность.

Я резко распахнула глаза и шумно втянула ртом воздух.

Спальня. Утро. Сквозь щель в шторах пробивался бледный, настоящий дневной свет. Рядом на кровати, свернувшись калачиком, мирно сопела Наташа.

В комнате было тихо, прохладно и абсолютно чисто — ни единого чужого следа. Голова была ясной, а внутри вместо страха звенела железная, несокрушимая уверенность.

Я осторожно тронула Наташу за плечо.

Она сонно моргнула, сфокусировала на мне взгляд и тут же резко подобралась: — Что? Опять они?

— Нет, всё тихо, — я присела на край кровати, чувствуя непривычную легкость в голове. — Они приходили во сне. Оба.

Пока Наташа окончательно просыпалась, я выложила ей всё как на духу: и сладкие речи Светлого с его вечным покоем, и заманчивые посулы Темного с закрытыми знаниями мироздания. Но главное — как я на них отреагировала.

— Понимаешь, я почему-то вообще не испугалась, — рассказывала я, активно жестикулируя. — Я им дерзила в открытую! Задала им встречный вопрос: если вы такие всемогущие, какого черта вы от меня не отлипаете? И прямо во сне точно знала, как выставить зеркальный щит и вышвырнуть их вон. Сама не знаю, откуда во мне взялась эта уверенность, будто я всю жизнь только этим и занималась.

Наташа слушала, нахмурив свои выразительные брови. Ее острый аналитический ум моментально уцепился за нестыковку.

— Слушай, Ань... — медленно протянула она, глядя на меня с непривычной тревогой. — То, что ты отбилась — это отлично. Но меня настораживает, откуда у тебя эта внезапная дерзость и знание тонких механизмов во сне. Обычный человек в панике либо ведется на обещания, либо бежит. А ты с ними как на равных базаришь. Либо в тебе проснулось что-то, о чем ты сама не подозреваешь, либо... они проверяют тебя на прочность с другого захода.

Она сбросила одеяло и решительно встала: — Так, философию оставим на потом. У меня от твоих хроник голова гудит. Собирайся, идем на свежий воздух. Нам обеим нужен нормальный, крепкий кофе с круассанами.

Мы быстро привели себя в порядок, накинули пальто и вышли на улицу.

Утро в Нанси выдалось свежим, пахло мокрой листвой и выпечкой. Мы дошли до ближайшей уютной boulangerie на углу, взяли по большой чашке капучино, свежие бриоши и устроились за столиком у окна, наблюдая за просыпающимся городом. Напряжение последних суток наконец начало отпускать.

Но наслаждаться тишиной нам пришлось недолго.

От стойки с заказами отделились двое мужчин и направились прямо к нашему столику.

Они выглядели так, словно только что сошли с обложки журнала — нереально фактурные, породистые и запредельно высокие, под два метра ростом каждый, с мощными плечами и безупречной атлетической фигурой.