Черешня на снегу

Один.

Деревянное полотно предательски медленно, как сейчас казалось принцессе, открылось, впуская её в её же покои. Келиор остался за порогом. — Отдыхайте, принцесса, — только и сказал он и, развернувшись, быстрым шагом пошёл прочь.

Ноль.

Джина, стоявшая за дверью, быстро захлопнула её, заперев на все замки, и едва успела подхватить падающую Иллиру. Из её рта тонкой струйкой выливалась чёрная кровь.

Глава 4. Лен под серпом

Иллира очнулась, когда солнце уже село за горизонт, а ночная прохлада начала разбавлять удушливый запах жасмина. Во рту был отвратительный привкус железа вперемешку с горькими травами, которыми отпаивала её служанка. В руках всё еще хранилась память об этих безумных соревнованиях с императором. Иллира невольно усмехнулась, вспоминая и свой триумф, и то, какое неизгладимое впечатление она произвела на Келиора, и то, каким искусным лучником оказался он сам.

— Вы довольны своей выходкой? — холодно спросила её Джина. Лиорна сидела рядом с кроватью и выглядела немногим лучше своей хозяйки. Тоже бледна, с нездоровой, даже для дитя леса, зеленцой, пятнами проступающей на коже, её каштановые волосы сейчас выглядели чуть посеревшими, а небо в глазах словно заволокло туманом. Иллира понимала, что Джина буквально влила в неё часть себя и теперь ей тоже нужен отдых. Хороший отдых в лесу.

— Довольна ли я? — переспросила принцесса и, протянув руку, нежно сжала кисть лесной девы. — Пожалуй, что да. Но без тебя я бы не справилась. Так что, — она задорно, совсем по-девчоночьи растянула губы, — можешь считать, что это отчасти ты и твой народ щелкнули по носу самого императора. — Джина вздрогнула, но вскоре тоже улыбнулась. Немного устало, раздраженно. Как улыбаются непутевым младшим сестрам, которые лезут, куда не просили, а потом таким вот старшим приходится устранять последствия.

— Ты только вслух это нигде не брякни, — снова возвращаясь в привычное сестринское общение, сказала лиорна. И от этого возвращения на душе принцессы стало так хорошо. Её неделя отвоевана, Келиор впечатлен, а любимая сестра больше не дуется. Ну, а завтра…

— Сходи в лес на пару дней, — вдруг сказала Иллира, заглядывая в небесные глаза. — Тебе нужно восстановиться, а я пока справлюсь здесь сама на твоих отварах.

Джина замерла.

— И еще, принеси миртовую смолу и серебряный мох.

— Зачем тебе смола и мох, ты что, обожглась? — тут же спросила лиорна, но Иллира лишь промолчала, не желая пока рассказывать, для чего ей эти довольно редкие ингредиенты. — Ладно, принесу, но ты уверена, что все будет хорошо? Я не могу быть спокойной, когда рядом с тобой ходит этот… это… — Слово «чудовище» так и вертелось на языке служанки, но она даже в мыслях, наверное, не посмела бы назвать так императора.

— Мой будущий муж, — произнесла Иллира, будто подсказывая дитя леса правильный ответ. — Он мой будущий муж, Джина. И я планирую ему доверять, — честно произнесла принцесса, на что лиорна лишь поджала губы. Она прекрасно понимала, что Иллира верила в то, что говорила, иначе бы древесный сок давно взбурлил в венах обеих девушек.

— Значит, мне тоже придется, — обреченно выдохнула Джина и встала на ноги. — Хорошо, я сейчас же отправлюсь в лес и вернусь сразу после приема послезавтра. Не натвори дел, лисичка, — с тем самым покровительственным выражением, что было обычно у наставника, сказала она и вышла из покоев.

Начался третий день последней недели на родных землях. Иллира планировала отправиться в Изойлир, деревню ткачей, что была на западе от центральной провинции. Там всегда было тихо, спокойно и как-то… по-настоящему. Принцесса хотела ещё раз окунуться в этот покой. И она хотела показать его императору. После вчерашней стрельбы из лука ей показалось, что он сможет её услышать. Он увидел ее силу, а значит, готов заглянуть в ее разум. Во всяком случае, она на это надеялась.

Отослав служанок и надев простой, по меркам принцессы, костюм для верховой езды, Иллира, переплетая медно-каштановые пряди в тугую косу, вышла из спальни в поисках императора. Келиор нашелся на одном из многочисленных балконов, что выходили на западную сторону. Почему-то Иллира подсознательно искала его там, куда солнце еще не добралось. Столица только просыпалась, разгоняя свою суматоху, и звуки разносились в этой утренней дымке глухо и туманно. Пахло свежестью, апельсинами и… можжевельником.

Он стоял лицом к городу, уверенно опираясь двумя руками о каменные перила. Несмотря на простой черный колет, что, уже привычно для неё, был застегнут под самое горло, он не выглядел просто. Он выглядел властно, уверенно и нерушимо. Он не знакомился с чужой столицей, он осматривал один из своих городов.

— Доброе утро, мой император, — поприветствовала его принцесса и подошла, становясь к нему лицом и небрежно опираясь бедром о перила. Светлая рубашка, брюки, высокие сапоги, тугой корсаж и удлиненная жилетка. Простой и удобный костюм сидел на статной Иллире замечательно. А коса, которую она перекинула вперёд, только добавляла ей какой-то уютной беззаботности. Она не смотрела на императора, она смотрела вместе с ним. — Этот замок давит своими стенами, пропитанными... лестью и ложью, — спокойно продолжила она, глядя на город. — Я бы хотела показать вам, как живёт мой народ, до того как познакомлюсь с вашим. Не желаете составить мне компанию и проехать инкогнито в одну деревню? Здесь недалеко, — она наконец обернулась к нему, и в её карих глазах сверкали искры предвкушения хорошего дня, которым она решила поделиться с северянином.

— Инкогнито? — его голос в утренней дымке прозвучал как рокот далекого водопада. Он повернулся к Иллире, и на его губах была почти снисходительная усмешка. — Любой человек на континенте знает, как выглядит Демон Пустошей, — произнес он, и Иллире показалось, что в этом ответе было спрятано сожаление.

— Вы правы, — подтвердила принцесса, наблюдая за тем, как редкие в этой части замка утренние лучи путаются в снежно-белых волосах. — Но вы ведь всё равно всегда носите глубокий капюшон, — заметила она и уголки ее губ слегка дернулись вверх. «Соглашайся, ну же…» — пронеслось в её голове, и она решила дать еще один аргумент. — Мы поедем через леса Ривенхилла, я слышала, вы хотели оценить их, — бесцветная бровь Келиора взметнулась вверх, и принцесса поняла, что попала в яблочко. Келиору необходима была их южная древесина для строительства флота. Империя молода и еще не так сплочена, как хотелось бы, а за Сизым морем всегда найдутся те, кто захочет с мясом оторвать лакомый кусок чужой земли.

— Если тебе так хочется сбежать от дворцовой лжи, — протянул император, возвращая лицу привычно скучающее выражение, и она беззвучно коротко засмеялась от той причины, что он выбрал. — Так и быть, я составлю тебе компанию. Мне интересно посмотреть на народ, который даже не попытался отстоять свою родину, — не удержался от шпильки император, но она проглотила её как необходимое горькое лекарство. Неприятно, но без этого Келиор не был бы Келиором.

Уже через полчаса они выехали из столицы. Каменные дома остались позади, и, проехав широкие, пышущие зеленью луга и шумную речушку, они наконец заехали под сень Ривенхиллского леса. Огромного, могучего. Исполинские сосны мешались с такими же необъятными дубами и липами. Солнце не пробивалось сюда, и император, скинув капюшон за спину, коротким жестом приказал двум своим телохранителям остановиться. Спешился. Иллира спрыгнула следом.

— Этот лес такой же древний, как ваша Пустошь, — спокойно начала она и ласково провела ладонью по коре старого дуба. Точно здороваясь с ним. Дышать здесь становилось значительно легче, а ломота, что еще оставалась в руках, стремительно отступала. — Говорят, именно этот лес породил первых лиорнов, — это была опасная фраза. Говорить о детях леса с человеком, что надел на этих детей ошейники, было рискованным шагом. Но император лишь кротко хмыкнул, тщательно осматривая деревья, будто уже прикидывая свою флотилию.

— И не жалко вам отдавать в руки варвара этот древнейший лес? — спросил мужчина, оборачиваясь на невесту. — Он ведь уйдет на мой флот. И место, где родились лиорны, погибнет под северной сталью. — Иллира облокотилась на могучий ствол и лишь коротко выдохнула.

— Всё в этот мир приходит, чтобы однажды уйти. И, как по мне, лучше уйти, принося пользу, а не просто становясь перегноем. Да и деревьев здесь столько, что, даже снарядив армаду против всех пиратов Островного Альянса, лес еще будет жить и разрастаться многие годы, — она оторвалась от дуба и подошла к императору практически вплотную, впервые сама сокращая эту дистанцию. Сама вторгаясь в его купол. — Вам ведь не нужно брать всё, Келиор, — тихо сказала она. — Вы можете взять столько, сколько нужно. Природа щедра, и у нее всегда больше, — он криво улыбнулся.

— На юге, может быть. Идемте, — они вернулись к оставленным лошадям и продолжили свой путь. Вскоре вековые сосны расступились, впуская бесконечные поля льна. Император вынужденно нырнул под темный капюшон, и тень от него падала до самой шеи, полностью скрывая его могучую фигуру.

Сначала Иллира услышала отголоски музыки, что принес обжигающий ветер. Задорной, ритмичной. Песню, которую пел её народ, празднующий начало сбора урожая льна. Потом в эту песню стали вплетаться и иные звуки: стук ткацких станков, шлепки молотилок, смех. Так звучала жизнь в самом солнечном и настоящем её исполнении. Взобравшись на холм, они наконец увидели Изойлир во всей своей простой красе. Кривые улочки, расположенные не по строгим линиям, а словно выросшие сами, как ветки деревьев. И на каждой такой ветке не меньше десятка плодов-домиков. Небольших, бревенчатых, с соломенной крышей. Уютных. Пахло хлебом, жареным мясом и чем-то сладким и неуловимо праздничным. Все эти кривые улочки сходились в центре, где уже ставили столы с угощениями, жаровни с мясом. Где плясали девушки, сцепившись друг за друга руками и прошивая всю площадь насквозь причудливыми узорами, которые были особенно хорошо видны с их холма.

Иллира преобразилась. Она глубоко вдохнула, прикрывая глаза, и медленно выдохнула, отдавая ветру всё свое напряжение, что носила в замке как броню. Здесь всё дышало легкостью и честностью — самый целительный воздух для такой, как она. Принцесса обернулась на Келиора, тепло и мягко, и еле сдержала себя, чтобы не взять его за руку. Так ей хотелось делиться этим разливающимся по Изойлиру уютом. Они спустились в деревню, и копыта мирно застучали по брусчатке. Люди, что встречались им по дороге, по-доброму смотрели на принцессу и чуть настороженно, но без ненависти, косились на её спутников. Стоило её лошади остановиться, как к ней тут же подбежала орава детей, кричащая её имя. Принцесса, недолго думая, спрыгнула с седла и стала раздавать детям какие-то мелкие сладости, припасенные в седельной сумке. Кого-то она трепала по волосам, кого-то знала по имени, кто-то делился с ней своими страшными детскими тайнами. И она слушала. Слушала, и сердце её наполнялось светом. Её собственным солнцем, о котором она говорила императору. Старейшина деревни вышел к ней, не лебезя или падая ниц, а с почтительным поклоном. Они уважали её, а она не заставляла их унижаться.

Келиор оставался в седле. На него то и дело поглядывали деревенские, и кто-то даже опасливо присматривался к огромному палашу, пересекающему его тело, но все принимали его, так как он приехал с принцессой. С их принцессой. К Иллире подошла местная девушка и подарила искусно вышитый платок, и принцесса с почтением приняла подарок простой деревенской ткачихи. Она их не чуралась. Карие глаза на миг метнулись к северянину. Тот сидел мрачнее тучи. Во всем черном он выглядел почти комично, если бы от него не веяло могильным холодом. Нахохлившийся ворон среди воробьев и синиц.

Принцессу вновь отвлекли, подавая ей ягодный взвар, и она решила предложить его Келиору. Может, хоть так этот мрачный человек повеселеет. Ну должен же он уметь улыбаться не только криво и с сарказмом? Она подошла к зверю, на котором восседал император, и подала кружку, однако тот не сделал ни единого движения навстречу, лишь скосил взгляд на её лицо, игнорируя напиток.

— Идиллия, — выплюнул он это слово, будто оно значило что-то ругательное. Его сарказм и яд резко контрастировали с праздником вокруг, но он говорил негромко, и люди не замечали хмурого владыку. — Они танцуют, поют, смеются. Они делают красивые тряпки, но скажи мне, Иллира, что они будут делать, когда из того самого векового леса на них выйдет стая волков? Или когда соседний лорд решит, что эта деревня ему мешает? — Он обвел взглядом кривые улочки и продолжил. — Одного факела хватит, чтобы за несколько часов превратить всю эту деревню в пепелище. Кто их тогда защитит? — Он смотрел на нее сверху вниз, и его алые глаза под глубоким капюшоном были внимательны и холодны. — Ты привела меня сюда показать счастливый народ. Но я вижу стадо овец, которое забыло, что живет у опушки леса, полного хищников. Их счастье, — он горько усмехнулся, — это не их заслуга, принцесса, и даже не твоя. Это чья-то недоработка. Но пламя всегда находит дрова, а тут их полным-полно.

Иллира медленно опустила руки со взваром, останавливая кружку на уровне груди. Потом, немного подумав, отпила глоток сладкого солнечного напитка. — Я хотела поделиться с вами хорошим днём и показать, как живёт мой народ вне стен столицы, — спокойно начала она, глядя снизу вверх в глаза императора. Но в её взгляде все ещё было то достоинство, которому неважно, с какого положения она смотрит. — Вы спрашиваете, кто охраняет их? Стражники появляются здесь время от времени, и пока этого достаточно. Дикие звери из леса не трогают их, так как в лесу хватает пищи и незачем выходить к людям. Вы говорите, они отара, которая забыла, что живёт с волками, но разве этим вы не отбираете их право на мирную жизнь? Неужели вы никогда не жили, а всегда лишь выживали? Посмотрите на них, Келиор, — она отвернулась к своим людям с щемящей нежностью в глазах. — Они не овцы, а вы не волки. Мы все люди. И мы все хотим просто жить. Они веселятся, потому что поняли это, а не потому, что беспечны, — она ещё какое-то время просто смотрела на мир, весело галдящий где-то внизу, а потом, словно наполнившись, вернула взгляд на императора. — И я хочу, чтобы люди во всей империи могли просто жить. Хотя бы иногда переставая выживать и искать в каждом соседе врага. Знаете, чтобы собрать лен, его нельзя резать серпом, его нужно нежно вытягивать из земли. Может, хватит уже резать по живому? — она спросила это, не отворачивая взгляда. Не боясь его гнева или любой его реакции. Она ждала его честности.

Император смотрел на нее. Долго, пронзительно. Как будто пытался отыскать в спокойном лице ту трещину, за которой скрывается истина, что она прячет за своими метафорами. Но трещины не находилось. И, похоже, его это раздражало. Солнце скрылось за густыми кустистыми облаками, и Изойлир погрузился в уютный приглушенный свет.

— Право на мирную жизнь, — повторил Келиор и медленно отбросил капюшон назад. Люди, что стояли ближе всего, отшатнулись, замерли. Глаза их расширились от ужаса при виде снежно-белых волос Владыки. Однако они молчали, удерживаемые от паники спокойным присутствием принцессы. Алые глаза медленно обвели площадь колючим взглядом, а затем Келиор спешился, ловко спрыгнув рядом с Иллирой. Властным жестом он протянул руку и взял кружку со взваром. Отпил. На лице не отразилось ни единой эмоции, которая подсказывала бы принцессе, понравился ли ему этот кисло-сладкий привкус солнечного лета или нет.

— Ты веришь в красивые сказки, Иллира, — его голос стал тише и спокойнее, из него точно немного убрали сарказма, хотя всё еще оставили добрую порцию льда. — Думаешь, что мир можно купить песнями, доброй улыбкой и хорошим урожаем, — император вернул принцессе кружку, но не выпустил её из рук, заставляя смотреть в глаза, держась за этот кусочек лета, налитый в обожженную глину. — Говоришь, они не овцы? Что ж, в мирное время люди могут быть кем угодно. Но когда приходит голод, когда приходит зима, что длится шесть месяцев, когда сосед готов зарезать соседа за мешок зерна, вот тогда отчетливо видно, кто есть кто на самом деле, — Келиор разжал пальцы, но она по-прежнему не отводила взгляда карих глаз. — На севере закон простой: если ты перестанешь искать врага, то враг найдет тебя быстрее.

Он шагнул вперед и обхватил рукой, затянутой в черную кожаную перчатку, её плечо. Осторожно, тактично, пытаясь не подчинить, а достучаться.

— Пойми, пока ты будешь возиться с одним стеблем, нежно вытягивая его на свет, я скошу сотню. Да, я потеряю часть урожая, но я хотя бы успею его собрать до прихода зимы. А ты? — Он усмехнулся. — Ты хочешь, чтобы вся империя могла «просто жить» — это благородная цель. Но чтобы её осуществить, кому-то придется стоять по колено в крови, охраняя этих ткачей от чудовищ вокруг. Кому-то самому придется стать чудовищем. Льдом, что будет охранять это солнце для таких вот ткачей от тех, кто жаждет украсть его. Ты готова к такой цене, принцесса? — Он наклонился к ней почти вплотную, понизив голос до хриплого полушепота. — Готова ли ты править империей, зная, что цена их счастья — это наша с тобой человечность? — Он медленно выпрямился и убрал руку с её плеча.

— Если ты перестаешь искать врага, враг найдет тебя... — тихо повторила она, пробуя на вкус его философию. Она знала таких людей. Тех, кто привык к ножам в спину и спит, сжимая эфес в руке. Кто в каждой кружке ожидает яд. Когда живёшь среди змей, зашипеть первым иногда — лучшее решение. Но она также знала, что есть другой путь, и считала свой народ лучшим его доказательством. — Знаете, Келиор, ваша философия мне понятна, но она не единственно верная, — спокойно начала принцесса, по-прежнему глядя в глаза императору. — Ведь если вы постоянно ищете врага, то вы показываете лишь то, что готовы к войне. Но ведь то, что вы сделали сейчас, — мирное соглашение — это новый путь. Это ваша демонстрация готовности к миру, — она улыбнулась, делая ещё один глоток, не сводя с императора глаз.

— Я думаю о государстве как о семье, — продолжила она. — Где король — это родитель, а народ — его дитя. И если родитель жесток и суров, то ребенок вырастает без любви, он тоже становится суровым и жестоким. Он мечтает вырасти и занять свое место в этих жерновах, где и его плеть однажды упадет на чьи-нибудь плечи. Он живет этой надеждой — однажды отомстить за свою боль. Можно быть мягким и слабым родителем, — продолжила она. — Тем, который всё позволяет и всему потакает. У таких дети вырастают избалованными, изнеженными и ждущими, что за них всё решат. Я предпочитаю третий путь — путь строгости и справедливости. Я слушаю свое дитя и помогаю ему решать проблемы самостоятельно, — она с любовью посмотрела на танцующих людей, и в ней ощущалась эта отеческая гордость за них. — И иногда родителю приходится делать больно своему ребенку, — тихо продолжила она, и в её голосе почти ненавязчиво, и всё же отчетливо зазвенела сталь. — Выстригать репьи и прижигать раны, а иногда и закрывать его своим телом от зверя. И я готова закрыть свое дитя, я готова взять в руки меч ради него, но я буду делать это из любви к нему, а не из ненависти к миру, — Иллира замолчала, спокойно и тихо глядя на своих людей. На свое дитя.

Император тоже смотрел на людей. И принцесса искренне надеялась, что он видел то, о чем она сейчас говорила. Она плохо знала историю семьи Вейнберг. Те сведения, что у нее были, лишь рассказывали о том, что Келиор рано потерял мать, был близок со своим старшим братом, а после его смерти стал тем, кем стал. Сухая констатация фактов в отчетах не давала Иллире возможности заглянуть в сердце Демона Пустошей. Но почему-то ей казалось, что свою империю Келиор считал сиротой. Тем самым беспризорником, что с юных лет научился отбирать хлеб у слабых и бить первым, пока никто не ожидает.

— Ты говоришь о любви, Иллира, — начал он и вновь посмотрел на принцессу. Его глаза потемнели. — Покажи друзьям, что ты их любишь, и они сядут тебе на шею. Покажи врагам, что ты что-то любишь, и они сделают всё, чтобы это уничтожить. Я заключил этот мир из чистого прагматизма, — холодно отчеканил император и снова посмотрел на деревню, что продолжала праздник. И всё же время от времени люди с опаской косились на тирана. — Мне нужен твой хлеб и твой лес, а тебе нужен мой меч. Как видишь, никакой любви, — он повернулся. Осторожно, но решительно забрал почти полную кружку взвара из девичьих рук и отставил её на ближайший стол. Физически отрывая её от праздника и от народа. — То, что ты готова закрыть грудью свое «дитя» — похвально. Но в Душе-тэ-Россе мне нужна не мученица, бросающаяся на вражеские мечи, а императрица, что не дрогнет, отдавая приказ сжечь такую вот деревню, чтобы остановить заразу. — Он отстранился и, не оборачиваясь, взлетел на спину своего коня, вновь набрасывая черный капюшон. Она последовала его примеру и тоже вернулась в седло. — Это красивая деревня, Иллира, — бросил он, разворачивая коня в обратный путь. — Но это декорация для впечатлительных юнцов, а завтра... — его губы, едва виднеющиеся в тени капюшона, на миг изогнулись в хищной улыбке. — Завтра я смогу увидеть настоящий юг. На вашем приеме. — Он коротко щелкнул языком, и его конь плавно отправился обратно.

Вернувшись в свои родные покои, принцесса ещё долго смотрела в окно в ту сторону, где горел праздник ткачей. Её тихое счастье, которое она оберегала все эти годы. Счастье, которое император считает невозможным для своего севера. Но Иллира чувствовала, что этот север становится и её тоже. И раз так вышло, что империя — сирота, она станет её матерью. Самой заботливой, самой нежной и любящей. Потому что любовь — это не слабость, это сила. И она верила, что сможет доказать ему это.

Назавтра был запланирован бал и званый ужин. Её лисы выйдут в самом ярком мехе, и ей придется им соответствовать. И пусть Келиор утверждает, что это и есть настоящий юг, её сердце всегда будет думать иначе.

Глава 5. Бокал с черной каллой

Подготовка к балу началась с самого утра. Первым делом ванна с благовониями и маслами, призванными смягчить её кожу и расслабить мышцы. Те всё ещё немного ныли после недавнего отката и вчерашней прогулки в Изойлир. Служанки работали слаженно и молча. Всегда молча. Это был приказ Иллиры после одного очень тяжёлого инцидента несколько лет назад. Увы, лесть — это та же ложь, просто в красивых шелках, а значит, кровь лиорнов реагирует на неё так же неистово. Чтобы не пояснять служанкам причин, Иллира просто сослалась на то, что сильно устаёт от государственных дел и предпочитает тишину. И то и то было правдой, ведь лгать она не могла.

После ванны ей тщательно просушили волосы и стали собирать из них сложную, но вместе с тем естественную причёску. Нет ничего более трудоёмкого для девушки, чем выглядеть естественно. Её кудри должны были лежать неукротимой волной и вместе с тем не превращаться в гнездо на голове. Задачка не из лёгких, но и повод был более чем весомым.

И наконец платье. Когда Иллира утвердила этот эскиз, королевский портной три дня пытался отговорить её от этой затеи, но принцесса была непоколебима. Она точно знала, чего хочет. Створки шкафа распахнулись, явив на свет нечто мрачное и величественное, и вместе с тем невероятно хрупкое и нежное. Губы принцессы невольно дёрнулись в улыбке. Она хотела, чтобы платье было похоже на перевёрнутый цветок чёрной каллы, и мастера постарались на славу. Хрупкие шёлковые лепестки юбки заострялись к самому шлейфу, чёрные бархатные вставки в корсаже добавляли той самой глубокой тьмы, что хранится в этом цветке, а серебряное шитьё и почти незаметная россыпь камней на шлейфе и бюсте выглядели как роса, сияющая под светом луны. Всё это дополняли нежные газовые ленты, прикрывающие руки и струящиеся по юбкам и спине.

— Идеально, — прошептала она, невесомо касаясь ткани рукой. Чёрное платье, сияющее серебром, словно изморозью, вместо предложенного ей зелёного, белого или золотого, было настоящим бунтом. Она открыто выбрала цвета севера вместо цветов юга. Рядом на подушках лежали украшения: серебряный венец, похожий на ветви, серёжки с редким чёрным опалом, ожерелье с такими же камнями, что должны будут спускаться по линии её оголённого позвоночника, и широкий браслет. Стальной, с узором, сделанным в технике чернёной стали. Словно сегмент доспеха императора, что нежно обовьёт её запястье.

— Вы так прекрасны, — прошептала одна из служанок, поправляя складки её платья, и Иллира уже стиснула зубы, приготовившись к приступу тошноты… но кровь молчала.