Полукровка — девять дорог

— Четыре.

— Что чувствуешь?

— Холод. Боль. Твою руку.

Аскар держал её за запястье выше повязки. Не мешал, только обозначал границу тела.

— На дороге, — сказал он, — я не ищу весь путь. Если пытаюсь, слышу слишком много следов. Сначала выбираю один порог: где колея уходит, где мост ещё держит, где человек решил свернуть. Потом следующий.

— Свет — не дорога.

— Зато ты пытаешься пройти его одним шагом.

Эля открыла глаза.

— Мне нужно закрыть источник.

— Ты не знаешь, где он.

— Значит, снова бесполезно.

— Значит, это не первый порог.

Эрена подвинула к ним чашу. В ней лежали окровавленные полоски отвода.

— Первый порог здесь, — сказала она. — Мне нужно, чтобы этот разрез оставался открытым сто вдохов. Не исцелить Нарела. Не победить поток. Не исправить то, чего ты не понимаешь. Сто вдохов не дать ткани сойтись.

— Свет умеет не исцелять?

— Свет умеет сохранять жизнь. Иногда для этого рану оставляют открытой.

Эля посмотрела на ладони. Жжение ослабло, но красные линии не исчезли.

— А если я снова добавлю силы?

— Я разрежу. Аскар заставит тебя назвать все недостатки его сапог. Потом попробуем другое.

— На правом каблуке трещина.

— Я знаю, — сказал он.

— И ничего не сделал.

— Берёг для важного разговора.

Эля выдохнула. Страх не ушёл, но перестал занимать всю комнату.

Она встала у койки. На этот раз не поднимала обе руки. Положила два пальца рядом с разрезом, туда, где кожа ещё оставалась прохладной.

«Лиарис».

Тепло ответило слабее. Эля не знала, устал ли её канал или богиня решила, что одного предупреждения достаточно. Это не имело значения. Ей требовалась не сила.

Сто вдохов. Одна граница. Не дать краям соединиться.

Нить открылась.

Свет прошёл к пальцам тонко, без удара. Эля направила его вдоль разреза. Сначала ничего не произошло. Потом на коже возникла узкая золотая линия, похожая на шов, наложенный поверх ткани, но не стягивающий её.

Чужая мана ударила изнутри.

Края раны двинулись друг к другу и остановились у световой линии.

— Раз, — сказал Аскар.

Эрена немедленно принялась за работу.

Она расширила разрез, убрала плотную плёнку и ввела под ребро тонкую серебряную трубку. Металл потемнел почти сразу. Из трубки вышел горячий пар, затем тёмная кровь.

— Пять, — считал Аскар. — Шесть. Семь.

Эля удерживала линию. Чужой Свет давил на неё не разумом, а количеством. Он не пытался победить, не замечал сопротивления. Просто продолжал делать то, для чего его однажды направили: заполнять пустое, сращивать разорванное, заставлять живое расти.

— Двенадцать.

На пятнадцатом вдохе золотой шов расширился. Эля увидела, как сияние захватывает здоровую кожу.

— Уже, — сказала Эрена.

— Я не добавляю.

— Добавляешь. Страхом.

Эля попыталась успокоиться. Получилось лишь испугаться собственной неспособности успокоиться.

— Смотри на край, — сказал Аскар. — Не на весь разрез.

— Двадцать один, — произнесла она.

— Считать буду я.

— Ты пропустил двадцать.

— Нет.

— Пропустил.

— Значит, у тебя достаточно сил спорить.

Золотая линия сузилась. Эрена работала изогнутой иглой вокруг трубки, закрепляя её так, чтобы новая ткань не втянула металл глубже. Каждый стежок заставлял Нарела вздрагивать, хотя сознание не возвращалось.

— Тридцать четыре.

Жжение поднялось от ладоней к локтям. Эля почувствовала собственный канал как натянутую струну. Он был узким, почти ничтожным рядом с тем, что заполняло Нарела. Силой она не могла остановить чужой поток. Но ей не требовалось его останавливать. Достаточно было сохранять форму там, где поток не различал границ.

Она перестала давить.

Золотой шов не исчез. Он стал тоньше, ровнее.

— Вот, — сказала Эрена. — Запомни это.

— Что именно?

— Момент, когда ты перестала мешать.

— Сорок один, — произнёс Аскар, и угол его рта дрогнул.

Эля хотела ответить, но на сорок третьем вдохе Нарел открыл глаза.

Он увидел световую линию и забился. Руки метнулись к груди. Аскар перехватил запястья.

— Не говорите, — прохрипел Нарел. — Не говорите это.

— Что? — спросила Эрена, не прекращая шить.

— Я не согласен.

Чужая мана ударила сильнее. Золотой шов вспух, обжёг пальцы Эли.

— Пятьдесят, — сказал Аскар.

— Я не согласен, — повторил Нарел. — Слышите? Не согласен.

— Слышим, — сказала Эля.

— Они всё равно начинали.

— Здесь не начнут.

— Вы уже… свет…

— Этот мой. И я остановлюсь, когда решу.

Фраза предназначалась ему, но Эля услышала её сама. Нить дрогнула и подчинилась форме. Не богине, не страху, не чужому потоку — выбранной границе.

— Шестьдесят два, — сказал Аскар.

Эрена закончила последний стежок и взяла маленький мешочек с горькой травяной пастой. Обмазала ею кожу вокруг трубки. Свет отступил от тёмной полосы на толщину ногтя.

— Что это? — спросила Эля.

— То, что тело считает ядом. Пока оно занято спором с горечью, у нас будет несколько часов.

— Можно было сразу?

— Без трубки яд остался бы внутри. Без открытой раны трубку втянуло бы под ребро. Без твоего шва рана закрылась бы прежде, чем я закончила первый стежок.

— Семьдесят.

Нарел попытался повернуть голову к Аскару.

— Кто считает?

— Человек, которому велели досчитать до ста.

— На семи молчать.

— Мы уже прошли семь.

— Тогда начнут снова.

— Здесь после семи бывает восемь, — сказал Аскар. — Потом девять. У нас довольно упрямая арифметика.

Нарел моргнул. Паника не ушла, но взгляд задержался на его лице.

— Восемьдесят один.

Красные линии снова проступили на руках Эли. Кожа треснула у основания большого пальца. По запястью скатилась капля крови.

— Отпускай постепенно, — велела Эрена. — Не обрывай.

— Я ещё держу.

— Поэтому и отпускай. Канал уже тянет из тела больше, чем ты можешь провести без дрожи.

Эля не заметила дрожь, пока Аскар не коснулся её локтя. Мышцы действительно сокращались мелко и часто.

— Девяносто.

Она представила шов не исчезающим, а растворяющимся от краёв к середине. Свет послушался. Один участок погас, затем второй. Чужая мана придвинула кожу к трубке, но горькая паста остановила рост.

— Девяносто семь.

Эля убрала один палец.

— Девяносто восемь.

Золотая линия осталась только под указательным.

— Девяносто девять.

Она закрыла канал.

— Сто.

Последняя искра погасла. Ноги подогнулись. Аскар поймал Элю за талию прежде, чем она ударилась о край койки, и усадил на пол.

— Я бы сама, — сказала она.

— Конечно.

— Не начинай.

— Я закончил на ста.

Эрена проверила трубку. Тёмная кровь выходила медленно, дыхание Нарела оставалось поверхностным, но ровным. Кожа больше не ползла.

— Несколько часов, — повторила лекарь. — Не победа. Время.

Эля прислонилась затылком к стене. Руки горели, во рту появился металлический привкус. Она чувствовала себя так, будто пробежала много миль, не двинувшись с места.

Вместе с усталостью пришло облегчение. Не сладкое и не чистое. Оно пахло кровью, горькой пастой и овсяным отваром. Но оно принадлежало ей.

Она попросила доступ. Получила силу. Ошиблась. Остановилась. Попробовала снова.

Ничего от неё не исчезло.

— Не смотри так удивлённо, — сказала Эрена. — Магия не обязана каждый раз становиться проклятием.

Эля повернула к ней голову.

— Я не удивлена.

— Тогда у тебя очень особенное лицо для полного спокойствия.

Аскар сел рядом на пол и протянул Эле миску с остывшим отваром.

— Допивай.

— Теперь он похож на клей.

— Значит, подходит к лечебнице.

Она выпила. На вкус победа тоже оказалась пересоленной.

◆

До рассвета Эрена будила Нарела каждые четверть часа.

Она спрашивала имя, показывала два пальца, заставляла сделать глоток воды. Первые разы он отвечал только на имя. Потом назвал число пальцев. На шестой проверке спросил, где находится.

— В Сером Броде, — сказала Эрена.

Он закрыл глаза.

— Это север?

— Для кого как.

— Холодно.

— Потому что на тебе весь лёд из моего погреба.

Нарел попытался улыбнуться и не сумел. Взгляд снова ушёл в темноту.

Трубка держалась. Горькая паста почернела, но не дала новой коже закрыть отверстие. Каждый раз, когда свет усиливался, Эля чувствовала отклик своей Нити. Она не открывала канал. Просто отмечала начало и конец приступа, училась различать чужое давление и собственную готовность ответить.

Эрена обработала её ладони мазью из воска и водяного корня. Красные полосы побледнели. Они болели при сгибании пальцев, но кожа не отслаивалась и память не исчезала. Обычная телесная цена оказалась почти непривычной своей честностью.

— Завтра будет дрожь, — сказала лекарь. — Возможно, жар. Пей воду и не открывай канал до проверки.

— Если снова начнёт зарастать?

— Позовёшь меня.

— Я буду здесь.

— Тогда всё равно позовёшь. Ты сегодня узнала ровно столько, чтобы стать опаснее, чем утром.

Аскар, устроившийся на полу у двери, открыл один глаз.

— Я давно это подозревал.

Эля бросила в него свёрнутой тканью. Он поймал, положил под голову и снова закрыл глаза.

В кладовой спала Лисса. Весса ушла со сменой. Харен вернулся к ямам, чтобы принять тело Тарена и проследить за повозкой. За дверью лечебницы остался молодой стражник, который каждые несколько минут заглядывал в смотровое окошко, убеждаясь, что свидетель не исчез магическим образом. После третьего раза Эрена закрыла окошко дощечкой.

Ночь постепенно стала тише. Не безопаснее — просто исчерпала людей, способных производить шум.

Эля сидела возле Нарела и перебирала находки в уме. Южное клеймо. Белый жетон. Чёрная нить. Игольные следы. Чужой Свет. Ни одна вещь не называла того, кто стоял за ними. Вместе они уже не позволяли назвать случившееся случайностью.

Аскар поднялся, когда за окном начал сереть воздух. Подошёл сзади и накинул ей на плечи свой плащ.

— Ты должен был спать, — сказала Эля.

— Я спал.

— Десять минут.

— Четырнадцать. Лисса храпит через стену, можно считать по паузам.

— Она не храпит.

Из кладовой донёсся тонкий свист.

Аскар поднял бровь.

— Это сушёная мята, — сказала Эля.

Он завязал плащ у неё на груди. Пальцы задержались на узле, затем скользнули к светлой пряди у виска. Эля ожидала вопроса о магии. Вместо этого он спросил:

— Руки?

— Болит.

— Хорошо.

— Очень нежно.

— Боль проходит. Отсутствие боли после такого мне бы не понравилось.

Она коснулась его перевязанного предплечья.

— Твоя?

— Тоже болит.

— Хорошо.

— Невероятно нежно.

Эля позволила себе прислониться лбом к его плечу. Всего на несколько вдохов. Аскар не обнял её сразу, будто оставлял возможность отступить. Потом положил ладонь ей на затылок.

За стеной Лисса перестала свистеть, перевернулась и снова заснула. Эрена у жаровни растирала травы, достаточно громко, чтобы сделать вид, будто ничего не заметила.

— Я чуть не убила его, — сказала Эля в ткань плаща.

— А потом не убила.

— Это слабое утешение.

— Другого пока нет.

Он не сказал, что всё закончилось хорошо. Не закончилось. Нарел лежал в нескольких шагах с трубкой под ребром, Тарена везли с ям мёртвым, а кто-то на неизвестном расстоянии продолжал вливать Свет в человека, который не хотел его принимать.

Аскар просто стоял, пока Эля сама не подняла голову.

У двери послышался стук. Харен вернулся вместе с утренним холодом. На плаще у него лежала белая пыль.

— Тарена привезли, — сказал он. — Повозку тоже. В тайнике нашли ещё два кольца для ремней и царапины от прежних поездок. Не первая перевозка.

— Следы крови? — спросила Эля.

— Старые. Весса запечатала доски целиком. Собиратели подтвердили огонь в печах и время колёс. Один вспомнил закрытую повозку неделю назад, но не разглядел возчика.

Лисса появилась в дверях кладовой с отпечатком книжной застёжки на щеке.

— Записали?

— Овер записывает во дворе, — сказал Харен. — И просил передать, что его мерин вернулся один.

— Он потерял лошадь меры?

— Лошадь потеряла его. Нашлась у кормовой станции и отказалась идти обратно.

Лисса окончательно проснулась.

— Это тоже нужно внести в расход.

Нарел открыл глаза.

— Какая лошадь? — спросил он.

Все повернулись к койке.

— Серая, — ответил Аскар. — Дурного нрава. Знакомство можно отложить.

Нарел медленно перевёл взгляд на него, будто проверял, не скрывается ли за словами приказ. Потом посмотрел на трубку под собственным ребром.

— Это во мне?

— Часть, — сказала Эрена. — Не трогай.

Он поднял руки. Запястья были обёрнуты чистым полотном. Увидев, что ремней нет, Нарел провёл большим пальцем по коже и только потом опустил руки.

Эрена задала простые вопросы. Имя. Число пальцев. Время года. Имя он повторил. Пальцы посчитал со второй попытки. Сказал, что сейчас осень.

— Конец весны, — поправила лекарь.

— Там не было окон.

Эля придвинула табурет, но не села слишком близко.

— Где «там»?

Нарел посмотрел на долговую метку на своей щеке. По движению лица было видно: он чувствовал её даже без зеркала.

— Вы за кем пришли?

— За пропавшей телегой.

— Не за мной?

— Мы не знали, что ты существуешь.

Он принял эту жестокую правду легче, чем обнадёживающую ложь.

— Я чей теперь?

Лисса выступила из-за Харена.

— Ничей. На пять дней город записал вас свободным свидетелем. Потом тоже ничей, если кто-то не принесёт настоящее судебное решение и не докажет законность долга.

Нарел посмотрел на тринадцатилетнюю девочку с чернилами на подбородке.

— Ты судья?

— Нет. Поэтому я прочитала закон.

— Судьи его не читают?

— Иногда по праздникам.

Уголок его рта дёрнулся. На этот раз почти получилась улыбка.

Эрена дала ему воды с ложки и предупредила, что разговор закончится при первом приступе. Харен отправил лишних стражников за дверь. Овер вошёл с новой дощечкой, но остался у стены. Лисса села рядом с ним. Два писца, две записи, ни одной закрытой двери.

— Мы будем спрашивать по одному, — сказала Эля. — Если не помнишь, говори, что не помнишь. Не угадывай ради нас.

— А если угадаю правильно?

— Мы всё равно не узнаем.

Нарел кивнул. Это правило ему понравилось.

— Последнее место, которое ты помнишь до телеги, — сказала Эля.

Он закрыл глаза.

— Белая комната.

Перо Овера заскребло по дощечке.

— Белый камень? Ткань? Краска?

Нарел нахмурился.

— Всё. Стены белые. Пол белый. Одежда у них… тоже. Не чистая. Пятна замывали чем-то горьким. После пахло яблоками, только гнилыми.

— Окна?

— Нет.

— Двери?

— Одна. Железная полоса снизу. Еду просовывали.

— Сколько людей было с тобой?

Дыхание Нарела участилось. Эрена положила пальцы ему на запястье.

— Я не видел. Слышал троих. Мужчина кашлял за стеной. Ребёнок… или маленькая женщина. Ещё кто-то стучал по трубе.

Лисса провела посередине дощечки черту.

— Что ты делаешь? — спросил Нарел.

— Слева то, в чём вы уверены. Справа то, что предполагаете.

— А если я не знаю, уверен ли?

— Тогда говорите медленно.

Он закрыл глаза, собирая комнату не целиком, а по предметам.

Койка была каменной, покрытой тонким тюфяком. Под ней находился сток: после каждого «перелива» пол мыли, и вода уходила вправо. Значит, пол имел уклон. Миску просовывали под дверью дважды между снами, но иногда пропускали один раз. Еда пахла одинаково — чечевица, лук, уксус. Вода оставляла на чашке красноватый ободок.

— Железо в воде, — сказал Харен.

Овер поднял перо.

— Это вывод.

Лисса записала его справа.

Нарел вспомнил, что шаги охраны менялись. Один человек волочил левую ногу. Другой носил связку из четырёх ключей; они ударялись друг о друга разным звоном. Женщина, произносившая фразу, приходила без ключей. Дверь открывали ей снаружи.

— Она была пленницей? — спросил Овер.

Эля покачала головой.

— Мы знаем только, что ключей у неё не было.

Запись снова ушла в левую колонку без объяснения.

Сам обруч Нарел видел до того, как его закрепляли. Он состоял из тёмных полос и светлых соединений. Тёмный металл был шероховатым и оставлял на коже серую пыль. Светлые замки не ржавели, хотя их постоянно мыли. На каждом имелась выемка размером с ноготь, куда вставляли плоскую пластину.

— Печать? — спросила Эля.

— Не знаю. После пластины обруч начинал гудеть.

— Высоко или низко?

Нарел попытался воспроизвести звук. Получился слабый грудной гул. Трубка под ребром задрожала в ответ. Эрена сразу велела замолчать.

— Это важно, — сказал Овер.

— Живой свидетель важнее точного звука, — отрезала она.

Лисса поставила рядом с этой строкой маленький крест — вернуться позже, если Нарел сам согласится.

— На стенах были знаки? — спросила Эля.

— Их закрашивали. Возле пола проступали чёрные линии, когда комната становилась влажной. Круги и… как зубья.

Харен принёс мешок с ремнями и показал клеймо трёх зубцов. Нарел увидел его и дёрнулся так резко, что Эрена прижала трубку.

— Этот?

— Похож. Не давайте им.

— Не дадим.

— Вы не знаете, кто они.

— Поэтому ремень останется под тремя печатями, — сказала Лисса. — Чтобы человек с одной не смог его забрать.

Нарел посмотрел на неё, затем снова на клеймо.

— В комнате зубцов было больше. Или они повторялись. Я видел только нижнюю часть.

Эля не позволила Оверу записать знак дома. Сходство не было принадлежностью, а страх не превращал рисунок в имя. Они отметили лишь три элемента, чёрную краску и повторяемость.

— Запах снаружи? — спросила она. — Когда открывали дверь.

Нарел долго молчал.

— Иногда мокрый камень. Иногда дым. Один раз цветы.

— Какие?

— Не знаю. Сладкие. От них болела голова.

Лисса записала запахи справа: слишком общие, чтобы считать доказательством, но достаточно настоящие, чтобы не выбрасывать.

— Ты слышал улицу, воду, животных?

— Нет. Только трубу и шаги. Однажды колёса над головой. Может быть, над головой. Комната дрожала.

Это не давало места. Подвал склада, лечебница, крепость, старый дом возле дороги — половина Талвейна могла иметь белые стены, железистую воду и колёса поблизости. Но теперь неизвестная комната обладала устройством. Её можно было искать не по чуду, а по стоку, четырём ключам, хромому стражу, смешанному обручу и следам чёрного знака.

— Как долго?

— Не знаю. Свет не гас. Еду давали не каждый сон.

— Что с тобой делали?

Нарел открыл глаза. Золотой отблеск появился у ключицы.

— Обруч.

Он коснулся шеи, затем груди, не находя точного места.

— Металлический?

— Да. Холодный сначала. Его закрывали здесь.

Пальцы остановились под мышками, будто обруч охватывал грудную клетку.

— К нему шли тонкие полосы. Одна к столу, одна за стену. Иногда две. Они мазали кожу маслом, чтобы не горела, но она всё равно горела.

Эля вспомнила десятки игольных проколов вдоль вены.

— Иглы были частью обруча?

— Нет. Иглы потом. Сначала считали.

— До семи?

Нарел вздрогнул.

— Кто тебе сказал?

— Ты говорил на дороге.

Он отвернулся к окну. Утренний свет был серым, обычным, и всё же Нарел зажмурился.

— На семи нужно молчать. Если говоришь не то, ремни затягивают. На восьми нужно вдохнуть. Потом фраза.

— Какая?

— Не хочу.

— Не говори, — вмешался Аскар.

Овер поднял перо.

— Без точных слов мы потеряем связь.

— А если точные слова снова вызовут приступ?

Писец посмотрел на свет у ключицы Нарела и опустил руку.

Эля не хотела заставлять его повторять. Но чужая фраза уже находилась в нём, связанная со Светом и счётом. Они могли оставить её там из милосердия и позволить кому-то использовать снова.

— Нарел, — сказала она. — Решение твоё. Нам помогут точные слова. Но мы остановимся, если ты откажешься.

Он долго смотрел на неё. Потом на Лиссу, державшую чистую дощечку. На Харена у двери. На Эрены пальцы у своего пульса.

— Если скажу, вы не начнёте сначала?

— Нет.

— И не заставите говорить семь раз?

— Один раз. Если сам решишь.

Нарел не заговорил сразу.

— Зачем вам это? — спросил он. — Если я пять дней свободный, можно дождаться пятого. Потом придут с бумагой, и город перестанет платить за стражу.

Податной смотритель, вероятно, сформулировал бы ответ мягче. Эля не умела.

— Потому что Тарен мёртв. Потому что до тебя в тайнике возили других. Потому что человек, который придёт с бумагой, может оказаться тем же, кто привязал тебя к полу.

— А если бумага настоящая?

— Тогда у нас будет настоящая причина узнать, кто её выдал.

Нарел провёл языком по растрескавшейся губе.

— Вы всегда так отвечаете должникам?

— Я впервые разговариваю с должником, которого заставили заживать против воли.

— Значит, не знаете, что делать.

— Знаю следующий шаг.

— Какой?

Эля указала на две дощечки.

— Дать тебе сказать самому и записать так, чтобы твои слова не смог заменить один писец.

Овер не обиделся. Наоборот, придвинул свою дощечку Лиссе, позволяя проверить предыдущую строку. Нарел следил за движением их рук. Возможно, в белой комнате ему тоже показывали записи. Возможно, обещали, что подпись означает одно, а потом заставили голос произнести другое.

— Если я остановлюсь посередине? — спросил он.

— Остановимся все.

— Если забуду слово?

— Не подскажем.

— Если вы его знаете?

— Особенно если знаем.

Нарел впервые посмотрел Эле прямо в глаза. Не как пленник на человека возле двери, а как тот, кому предлагают условие и оставляют право проверить его.

— Тогда записывайте только после того, как я закончу.

Лисса положила перо на стол. Овер сделал то же.

— И встаньте так, чтобы я всех видел, — попросил Нарел. — Они всегда оставались за головой.

Харен перешёл от двери к окну. Эрена подвинула табурет, Овер сел рядом с Лиссой. Аскар остался у стены напротив койки. Никто не спросил, зачем нужна эта перестановка; причина лежала в десятках проколов на руке Нарела.

Эля последней выбрала место у изножья.

— Так?

Нарел медленно оглядел комнату. Дверь оставалась в поле зрения, руки каждого были открыты, металлический обруч существовал только в памяти.

— Так.

Ему понадобилось ещё несколько вдохов. Никто не потянулся к перу раньше времени.

Даже Эрена убрала инструменты под полотенце, чтобы случайный блеск металла не заставлял его снова возвращаться в белую комнату, и не торопила его.

Нарел облизнул сухие губы.

— Я принимаю Свет по своей воле. Я согласен хранить дар. Я прошу продолжить, пока сосуд не станет полным.

Последнее слово прозвучало, и золотые линии вспыхнули под кожей.

Эрена потянулась к трубке. Эля удержала её жестом.

Свет не усиливался беспорядочно. Он шёл тремя ровными толчками: короткий, длинный, короткий. Пауза. Снова короткий, длинный, короткий.

Точно так же была построена фраза. Короткое утверждение. Длинное согласие. Короткая просьба.

— Ты слышала? — спросил Аскар.

Эля кивнула. Её собственная Нить отозвалась под грудиной тем же тройным ритмом, хотя она не открывала канал.

— Кто учил словам? — спросила она.

— Женщина. Иногда мужчина. Лиц не видел. Они стояли за головой.

— Голоса узнаешь?

— Может быть.

— Что происходило после фразы?

Нарел сжал край простыни.

— Обруч становился горячим. Они спрашивали, согласен ли я. Я говорил нет. Потом спрашивали снова, но в голове уже звучал мой голос. Он отвечал раньше меня.

Лисса перестала писать.

— Ваш голос?

— Похожий. Только спокойный.

Золотой ритм повторился. Короткий, длинный, короткий.

Эля вспомнила, как Нарел произнёс «я согласен» без страха и боли, пока собственное тело выгибалось от чужой силы. Это ещё не доказывало, что кто-то мог заменить волю. Люди ломались от пыток, повторяли выученное, продолжали считать во сне. Но мана не просто сопровождала слова. Она слушалась их строения.

— Больше сегодня не спрашиваем, — решила Эля.

Овер поставил знак окончания показаний. Лисса сделала то же. Нарел увидел и расслабил пальцы на простыне.

— Вы верите? — спросил он.

— Верю, что ты это помнишь, — сказала Эля. — Остальное докажем.

— Это не одно и то же.

— Поэтому и полезно.

Эрена поправила трубку. Свет снова стал ровным, лишённым видимого ритма.