Полукровка — девять дорог

Эля посмотрела на Овера.

— Ты знаешь дорогу?

— До развилки.

— Поедешь с нами?

Он помедлил.

— Если останусь, меня арестуют, как только вы выйдете за ворота.

Начальник стражи не возразил.

— Тогда поедешь, — решила Эля. — Не как обвиняемый. Как служащий, чьим именем открыли дорогу.

Лисса закрыла чистовой реестр.

— А я?

— Останешься здесь и найдёшь все записи о Тарене.

Она приготовилась спорить, но Эля продолжила:

— Если мы найдём телегу, нужно будет доказать, откуда она вышла. Без книги останется только наш рассказ.

Лисса посмотрела на карту, потом на мокрые страницы у весовой.

— Возьмите две копии маршрута.

— Возьмём.

— И вернитесь до ночи.

— Не обещаю.

— Тогда хотя бы вернитесь.

Эля кивнула.

До выезда оставалось меньше часа. Они вернулись в дом только за оружием, плащами и сухой едой. Ключ всё ещё висел у двери. После ночного пожара простая сохранность этой мелочи показалась Эле почти вызывающей.

Аскар проверял ремни на сумках. Эля наполняла колчан метательными ножами и отбирала только те, которые могла использовать в тесной повозке.

— Мы снова уходим через день после того, как получили дом, — сказала она.

— Мы едем до известковых ям.

— Дороги любят начинаться с «до ближайшей развилки».

— Тогда оставим здесь вещи, которые не нужны на один день.

Он положил на полку новую кружку. Обычно всё, чем они не пользовались в пути, отправлялось в сумку или обменивалось на припасы. Теперь кружка осталась ждать.

Эля сняла ключ с гвоздя, заперла дверь и уже собиралась спрятать его в поясной карман. Потом заметила Лиссу у калитки.

Девочка принесла свёрток с хлебом, сыром и двумя копиями маршрута. На шее у неё висел второй, маленький ключ.

— Старший писец дал запасной, — объяснила она. — Потому что кто-то должен проверить крышу, если дождь вернётся.

— Не входи сюда одна ночью.

— Тогда дождь подождёт утра.

Эля передала ей большой ключ.

— Только пока мы у ям.

— Конечно.

Лисса сказала это тем же тоном, каким вчера соглашалась на один месяц.

Передав ключ, Эля ощутила не потерю контроля, а странное облегчение. Дом не исчезал оттого, что дверь открывал кто-то ещё. Возможно, именно это и отличало его от тайника.

Аскар взял еду и одну копию карты. Вторую Лисса спрятала под передником.

— Если к вечеру не вернёмся, отнесёшь её старшему писцу, — сказал он.

— А если он снова решит отстранить меня?

— Тогда залезешь через окно. У тебя уже есть опыт.

— Не поощряй её, — сказала Эля.

— Я признаю существующий навык.

Лисса обняла Элю быстро, будто это тоже было частью передачи документов. Потом отступила и строго проверила, взяли ли они воду.

У северных ворот их ждали Овер и двое городских стражников. Овер успел сменить писцовую куртку на старый дорожный кафтан, однако оставил за поясом футляр с перьями. Верховой лошади ему не дали: рядом стоял низкий серый мерин из конюшни меры, достаточно смирный, чтобы возить книги, и достаточно упрямый, чтобы не считать срочность уважительной причиной.

— До развилки я еду под надзором, — сообщил Овер. — После развилки, по словам начальника стражи, под ещё более внимательным надзором.

— У него сегодня творческое настроение, — сказал Аскар.

Один из стражников протянул Эле свиток с тремя печатями. В нём перечислялись люди, оружие, две копии маршрута и даже количество сухого хлеба. Внизу оставили пустое место для времени возвращения.

— Если до полуночи вас не будет, мера отправит второй отряд, — сказал стражник.

— По какой дороге? — спросила Эля.

Мужчина посмотрел на чистую строку возле своей руки и поморщился.

— Вот поэтому писец едет с вами.

Овер принял у Лиссы маленькую дощечку с зарисовкой белого жетона. Их пальцы на миг встретились, и Эля заметила, как девочка без слов заставила взрослого мужчину опустить глаза. Он не украл печати, но позволил своему имени стать удобной пустотой. Для Лиссы разница уже имела значение, хотя прощением ещё не была.

— Вернёшься, сам перепишешь всё, что мы нашли, — сказала она.

— Если вернусь.

— Писцы не говорят «если» перед незакрытой книгой.

Овер хотел возразить, потом поправил футляр у пояса.

— Сам перепишу.

Эля поставила ногу в стремя. Известковые ямы лежали всего в нескольких часах пути, но город с его мокрыми книгами и спорящими свидетелями уже выглядел берегом. За воротами доказательства снова превращались в следы, а следы имели дурную привычку заканчиваться раньше дороги.

За северными воротами начиналась дорога, которой не было в чистовом реестре. Вчера по ней ушёл человек, чьё исчезновение пока не успели оформить даже пустой строкой.

Глава 4. Живой сосуд

Серый мерин Овера возненавидел дорогу раньше, чем город скрылся за холмом.

Он останавливался перед каждой лужей, изучал её с оскорблённой тщательностью и соглашался войти в воду лишь после того, как убеждался: никто другой пачкать копыта за него не собирается. Овер терпел первые три раза. На четвёртый спешился и повёл мерина в поводу.

— При книгах он ведёт себя лучше, — сказал писец.

— Книги не позволяют ему выбирать направление, — отозвался Аскар.

— Я тоже не позволял.

Мерин посмотрел на Овера и свернул к придорожной траве.

Двое стражников ехали позади. Старшего звали Харен; широкоплечий, уже с проседью в бороде, он держался в седле так, будто служба состояла главным образом из ожидания неприятностей и редких подтверждений собственной правоты. Молодая стражница Весса молчала с тех пор, как закрылись ворота. На её копье висели две пустые сумки для опечатанных находок. После пожара город наконец начал брать доказательства всерьёз.

Дорога до кормовой станции была знакомой. Дальше начиналась та часть Серой Марки, которую чистовой реестр старательно делал пустой.

Поворот к известковым ямам скрывали кусты тёрна. Колея уходила от основной дороги почти под прямым углом и первые полсотни шагов выглядела заброшенной: между следами колёс росла трава, на ветвях висела старая паутина. Потом Аскар спешился и провёл пальцами по земле у левого края.

— Здесь проехала тяжёлая телега.

Харен наклонился с седла.

— Я вижу только сухую глину.

— Переднее колесо тянуло наружу. Возчик держал его в колее, поэтому край срезан через равные промежутки.

Он показал узкие полумесяцы на плотной почве. Эля заметила их лишь после объяснения. Под прошлогодней травой лежали обломанные стебли, ещё светлые внутри.

— Два дня? — спросила она.

— Не больше трёх. После последнего дождя.

Овер развернул копию маршрута. На ней ветка заканчивалась условным знаком старой выработки.

— Ямы закрыли после войны. Добыча стала обходиться дороже, чем перевозка извести из Далена.

— Почему дорогу не перекопали? — спросила Весса.

— Потому что за перекопанную дорогу кто-то должен отвечать. За забытую отвечает погода.

Харен хмыкнул, но спорить не стал.

Они углубились в холмы. Земля постепенно белела. В колеях проступали меловые крошки, а ветер приносил сухой привкус, от которого язык казался шершавым. По обе стороны дороги тянулись низкие валы, слишком ровные для природных складок. Эля сначала приняла их за отвалы породы, потом увидела ржавый наконечник копья, вросший в корни.

— Окопы, — сказал Харен. — Последний год войны. Здесь держали проход к Серому Броду.

Вал был разорван в нескольких местах. В одной яме стояла дождевая вода, в другой росла молодая берёза. На ветке кто-то завязал выцветшую серую ленту. Не военный знак и не молитва, просто попытка сообщить мёртвым, что их заметили.

Одиннадцатилетняя война закончилась двадцать лет назад, но Серая Марка считала время иначе. Здесь год мог лежать в земле ржавым железом, мог подниматься после дождя обломком кости, мог заставить крестьянина вести плуг дугой вокруг места, где ничего не росло. Мир провели по карте у Серого Брода, а потом оставили людям разбирать его руками.

Эля знала такие земли. На границах Элирии дороги тоже помнили больше, чем те, кто их прокладывал. Разница была в том, что здесь память не принадлежала ни одной стороне. На одном валу могли лежать Ноктар, Элириец и человек из Сарвена, а весной вода смешивала известь с остатками их пряжек.

Овер остановился возле каменного столба без надписи.

— Развилка должна быть здесь.

От столба отходили три полосы утоптанной земли. Левая вела к низким строениям старых печей, средняя спускалась между валами, правая исчезала в зарослях.

— В реестре только две, — сказал он.

Аскар обошёл столб. На северной стороне камня сохранилась прямоугольная выемка. Что-то металлическое выдрали недавно: края были белее остальной поверхности.

— Указатель сняли, — сказала Весса.

— Его не было на прошлой проверке, — возразил Овер.

— Когда была проверка?

— Три года назад.

Харен сплюнул в траву.

— Отлично. Если убийца пользуется дорогой реже, чем мера её проверяет, мы обязательно его догоним.

Овер сложил карту слишком резко.

Эля оставила их раздражение без ответа. В средней колее лежала свежая подкова, вырванная вместе с гвоздями. Внутренняя сторона была испачкана кровью.

Она подняла кулак.

Отряд остановился.

Дальше пошли пешком. Весса осталась у лошадей, привязав их за валом, где с дороги не было видно. Харен снял щит. Овер вынул короткий хозяйственный нож, посмотрел на него и, кажется, впервые понял, что перья за поясом полезнее.

— Держись между нами, — сказала ему Эля.

— Я не умею драться.

— Поэтому и держись.

Аскар шёл первым до спуска. Там остановился, коснулся двух пальцев к воздуху и нахмурился. Его дар редко выглядел как магия. Никакого света, знаков или ветра — только внимание, слишком глубокое для обычного взгляда.

— Дорогу здесь ломали, — тихо сказал он.

— Порог? — спросила Эля.

— Нет. Просто заставили колёса свернуть туда, куда возчик не хотел. Несколько раз. След держится в выборе.

Он указал на правую колею.

Овер начал было говорить, что она заросла, но Эля уже видела надломленные ветви. Их срезали снизу, чтобы сверху кусты оставались целыми. Телегу провели сквозь заросли и прикрыли вход.

За тёрном дорога резко падала в старую выработку. Белые стены ямы поднимались с обеих сторон, слоистые, будто огромный нож раскрыл землю до кости. На дне стояла опрокинутая телега.

Обе лошади лежали в упряжи.

Их убили одним и тем же ударом под нижнюю челюсть. Кровь впиталась в известковую пыль и стала бурой коркой. Мух было мало: в яме гулял холодный сквозняк, а ночь выдалась прохладной. На дуге ещё висел медный колокольчик, на борту — свёрнутый брезент. Дорожный сундук не открывали.

— Не грабёж, — сказал Харен.

— Или взяли только то, за чем пришли, — ответила Эля.

Она спустилась по осыпи боком, не убирая руку с рукояти меча. Известь хрустела под подошвами. Запах крови смешивался с чем-то сладким и влажным, неуместным среди сухой породы.

Тарен Восс лежал за телегой лицом вниз.

Весса нашла его первой и окликнула остальных. Возчик был мёртв не меньше суток. На затылке темнела одна глубокая рана, руки оставались чистыми, ногти не были сломаны. Умер прежде, чем понял, что должен защищаться.

Харен присел рядом и снял с пояса покойного деревянную бирку.

— Тарен. Номер совпадает.

Овер стоял у склона, белый от известковой пыли и не только от неё.

— В книге будет написано, что он выехал один.

— В книге уже написано, — сказала Эля. — Теперь найдём, кого она не заметила.

Телега лежала на левом боку. Верхний полог сорвало, но груз остался стянут ремнями: шесть мешков соли, две бочки дешёвого масла, ящик железных скоб. Всё обычное, тяжёлое и достаточно дешёвое, чтобы никто не стал убивать ради него трёх человек.

Третьего они пока не видели.

Эля обошла кузов. На внутренней стороне борта заметила чёрную нить. Она была протянута через маленькую скобу и оборвана у самого узла.

— Мешки, которые нельзя вскрывать, — проговорил Харен.

— Нить была не на мешке.

Аскар лёг на землю и заглянул под кузов. Затем постучал костяшками по доскам. Один участок ответил глухо, другой — пустотой.

— Здесь двойное дно.

Овер шагнул ближе.

— В грузовой книге нет переделки.

— Удивительно, — сказал Аскар.

Эля срезала ремни, удерживавшие ящик со скобами. Вчетвером они сдвинули груз к высокому борту. Под ним обнаружилась крышка без ручки, замаскированная известковой пылью. По краю шёл тёмный воск, а в центре белел отпечаток круглой печати, стёртый ножом.

Харен попытался поддеть крышку мечом.

— Стой, — сказала Эля.

Сладкий запах исходил от щели.

Она приложила ладонь к доске. Сначала почувствовала только холод. Потом изнутри донёсся слабый скрежет.

Не крыса. Ноготь по дереву.

Эля опустилась на колени.

— Там человек.

Крышка была заперта снаружи двумя плоскими засовами, утопленными в раму. Один погнулся при падении телеги. Второй Харен выбил рукоятью кинжала, пока Эля удерживала доску, чтобы та не рухнула внутрь.

Из тайника вышел тёплый воздух.

Человек лежал на боку в пространстве, где нельзя было ни сесть, ни вытянуть ноги. Запястья стягивал ремень, пропущенный через металлическое кольцо в полу; щиколотки были связаны отдельно. Под голову ему подложили пустой мешок. Эта забота предназначалась не человеку, а грузу: чтобы не умер по дороге от первого же ухаба.

Он был молод, возможно, ровесник Аскара, но истощение смыло возраст с лица. Волосы прилипли ко лбу. Губы растрескались, дыхание шло короткими влажными толчками. На левой щеке темнел старый ожог в форме разомкнутого круга с тремя чертами.

Овер втянул воздух.

— Долговая метка.

— Чья? — спросила Весса.

— Не Серого Брода. Здесь должника отмечают в книге, пока суд не передаст работу. Так клеймят на юге. Или клеймили до мира.

— Люди редко прекращают делать прибыльное из-за подписи на договоре, — сказал Харен.

Эля протянула руку в тайник и коснулась шеи пленника. Пульс был быстрым и неровным. Кожа под пальцами горела.

— Воду.

Весса сняла флягу. Эля смочила ткань и провела по губам мужчины, не позволяя пить. Он дёрнулся, зажмурился и попытался отползти, но ремни удержали.

— Спокойно, — сказала она. — Мы откроем путы.

Веко приподнялось. Глаз был светло-карим, мутным от жара.

— Нет света, — выдохнул он.

— Здесь его и так мало.

— Не… надо.

Он снова потерял сознание.

Ремни пришлось срезать. Кожа под ними была не просто натёрта: вокруг запястий шли старые тёмные полосы, поверх них свежие, а между ними — тонкие розовые рубцы. Его связывали много раз и достаточно долго, чтобы одни раны успевали закрываться под следующими.

На правом предплечье обнаружились следы игл. Не один прокол, а десятки, собранные вдоль вены. Некоторые были затянуты слишком гладкой новой кожей, другие воспалились и покрылись белёсой плёнкой.

— Лекарская работа? — спросила Весса.

— Лекарь менял бы место, — сказала Эля.

Они не могли вытащить человека вверх, не повредив спину. Аскар забрался в тайник со стороны сломанного борта, подложил плечо под грудь пленника и медленно подал его к выходу. Эля принимала вес, Харен удерживал крышку. Молодой мужчина оказался неожиданно тяжёлым не телом, а неподвижностью: каждая конечность падала туда, куда её не успевали направить.

Когда его уложили на брезент, Эля увидела рану под рёбрами.

Клинок вошёл сбоку и скользнул вдоль кости. Такая рана кровоточила сильно, но обычно не была смертельной, если её вовремя очистить. Здесь края уже срослись — не ровным швом, а плотным красным валиком. Под ним собиралась кровь. Кожа вздулась и пульсировала в такт сердцу.

Эля разрезала рубаху.

— Он же заживает, — сказала Весса.

— Нет. Его тело закрывает дверь, пока внутри горит дом.

Она нажала двумя пальцами рядом с раной. Мужчина выгнулся и закричал. Голос сорвался на хрип, но под кожей что-то сдвинулось — густое, зажатое.

Харен отвернулся к склону, проверяя путь. Овер не отвёл глаз, хотя губы у него стали серыми.

— Что нужно? — спросил Аскар.

— Чистая вода. Огонь. Игла. И чтобы никто не говорил мне, что рана выглядит закрытой.

Весса побежала к лошадям за лекарской сумкой. Харен собрал сухие ветки возле печей. Овер опустился рядом с брезентом.

— Я могу держать.

— Сумеешь не отпускать, когда он начнёт биться?

Писец посмотрел на человека с долговой меткой.

— Если отпущу, это тоже попадёт в книгу?

— Попадёт ему под рёбра.

— Тогда сумею.

Эля вымыла руки остатком питьевой воды. Нож прокалила над маленьким огнём и дала металлу остыть на чистой ткани. Аскар сел у головы пленника, зажал его плечи коленями и вложил свёрнутый ремень между зубов.

— Ты не обязана делать это здесь, — тихо сказал он.

— До города он не доживёт.

— Я знаю. Я напоминаю, что ты не обязана быть спокойной.

Эля посмотрела на него. На рукаве Аскара проступила кровь из старого ожога: когда он вытаскивал пленника, шов на повязке разошёлся. Он заметил её взгляд и натянул ткань ниже.

— Потом, — сказал он.

— Это моё слово.

— Я одолжил.

Пленник застонал. Разговор закончился.

Эля провела ножом по вздувшемуся рубцу.

Кожа разошлась с сопротивлением, будто была не двухдневной, а старой и плотной. Из раны хлынула тёмная кровь с резким сладким запахом. Овер выругался, но рук не разжал. Аскар удержал мужчину, когда тот ударился затылком о его грудь.

Эля расширила разрез, пока не увидела источник: повреждённый сосуд под нижним ребром продолжал сочиться, а новая ткань росла поверх него тонкими бледными нитями. Она не соединяла разорванные края. Она оплетала их, стягивая всё подряд — мышцу, сосуд, осколок ткани от рубахи.

Так не заживало тело. Так чинил неопытный мастер, которому велели залатать прореху и не показали, что находится под тканью.

На миг Эле почудилось слабое золотистое мерцание. Не свет над раной — ощущение за глазами, как после взгляда на солнце. В груди отозвалась тонкая знакомая теплота.

Нить.

Она могла потянуться к ней. Возможно, свет послушался бы. Возможно, добавил бы силы туда, где её уже было слишком много.

Эля отстранилась.

— Что? — спросил Аскар.

— Ничего. Держи его.

— Ты почувствовала магию.

— Почувствовала причину не трогать её.

Он не стал убеждать.

Эля работала ножом и иглой. Сначала убрала клочья ткани, затем разъединила бледные волокна, сдавившие сосуд. Кровотечение усилилось. Она зажала его, нашла повреждение и перевязала тонкой нитью из сумки. Всё, чему когда-то учили походные лекари, было рассчитано на тело, которое пыталось выжить разумно. Это тело торопилось так сильно, что мешало спасать себя.

Новая ткань появлялась прямо у неё под пальцами.

— Видишь? — спросила Весса.

— Вижу.

— Это Свет?

— Не знаю. И пока не узнаем, никто не будет его призывать.

— В Сером Броде есть храмовая целительница.

— Если она просто добавит силы, рана снова закроется поверх крови.

Эля промыла полость, оставила узкий тканевый отвод и только потом стянула кожу редкими швами, не позволяя краям сомкнуться полностью. Пленник обмяк. Дыхание оставалось частым, но потеряло влажный хрип.

Овер медленно убрал ладони. На них остались полумесяцы от чужих ногтей.

— Он выживет?

— Если перестанет заживать достаточно надолго.

Слова прозвучали нелепо, но никто не улыбнулся.

Харен принёс из тайника ремни и сложил их возле мешка для улик. На одном сохранилось клеймо: три зубца над горизонтальной чертой. Не дом, который Эля узнавала, и не знак человеческого суда.

— Всё забираем, — сказал он. — Ремни, воск, нить, бирку Тарена.

— И доску с кольцом, — добавила Эля.

Овер оглянулся на опрокинутую телегу.

— Доску?

— Она покажет, как долго человека возили связанным. В книге это не запишешь задним числом.

Писец провёл большим пальцем по следам ногтей на ладони.

— Уже запишу.

Мужчина на брезенте снова открыл глаза. Взгляд блуждал между лицами, пока не остановился на Эле.

— Имя, — сказала она. — Скажи своё имя.

Его губы шевельнулись без звука. Она наклонилась ближе.

— Нарел.

— Откуда ты, Нарел?

Он попытался ответить, но спазм прошёл по телу. Пальцы скребнули известковую пыль.

— Не обратно.

— Куда?

— В белую…

Голос оборвался. По шее Нарела прокатилась золотистая дрожь, видимая теперь даже без магического чувства. Трава у края брезента распрямилась, стала ярче и потянулась к его коже.

Эля выхватила нож и срезала стебли.

— Поднимаем его. Сейчас.

С опрокинутой телеги сняли два длинных борта. Весса продела между ними ремни, Овер натянул сверху брезент. Получились носилки, тяжёлые и слишком широкие для заросшей дороги, зато они не прогибались под Нарелом.

Оставить Тарена в яме Эля не хотела. Везти одновременно живого и мёртвого было нечем.

Харен накрыл возчика вторым пологом, положил сверху его дорожную бирку и поставил у спуска щит Серого Брода. Знак не защитил бы тело от тех, кто убил его, но должен был остановить случайного путника и указать второму отряду место.

— Вернусь с повозкой до темноты, — сказал он покойному.

Не молитва. Обязанность, произнесённая вслух, чтобы потом нельзя было убедить себя, будто её не существовало.

Нарела несли поочерёдно. Аскар и Харен взяли передние рукояти, Эля с Вессой — задние. Овер шёл впереди, срезая ветви. Первые двести шагов дались легко. Потом склон поднялся, известковая пыль забила сапоги, а каждый рывок носилок отзывался в свежей ране.

Нарел пришёл в себя у каменного столба.

Он не открыл глаз. Просто начал считать.

— Шесть… семь… снова… один…

— Что ты считаешь? — спросила Эля.

— Перелив.

Слово было ясным, произнесённым чужой привычкой.

— Что переливали?

— Молчи на семи. Дыши на восьми. Если кричишь… начинают снова.

Его тело напряглось. Под повязкой выступило золотое сияние, слабое, но настоящее. Ткань по краям высохла за несколько ударов сердца. Затем Нарел закричал.

Носилки опустили на землю. Эля разрезала верхнюю перевязь. Кожа снова пыталась сомкнуться вокруг отвода. Хуже было другое: старые рубцы на груди, прежде белые и плоские, налились кровью. Один лопнул, затем второй. Будто тело, получив приказ заживлять, перебирало все раны сразу и не различало закрытые от новых.

— Держите руки, — сказала Эля.

Весса прижала левую. Аскар — правую. Под его пальцами свет проступал по венам Нарела, тонкими линиями уходил к запястью и дальше в траву.

Стебли обвились вокруг ладони Аскара.

Он дёрнул руку. Трава не порвалась, а вытянулась вместе с ним, свежая, влажная, выросшая на сухой дороге за несколько мгновений.

Эля отсекла её ножом.

— Это он делает? — спросила Весса.

— Он даже себя сейчас не держит.

Свет под кожей бился толчками. Эля снова почувствовала Нить у себя под грудиной. Теперь она тянулась не к ране, а к чужой силе — как тонкий ручей к разлившейся реке. Стоило позволить, и поток мог найти через неё выход.

Она упёрлась ладонью в землю.

— Эля, — сказал Аскар.

— Вижу.

— Ты светишься.

На костяшках её пальцев лежал золотой отблеск.

Эля сжала руку, заставила дыхание замедлиться и вспомнила не молитву, а урок с клинком: не отвечать силой на силу, пока не знаешь её направления. Свет погас. Чужой поток остался в Нареле.

— Потом можешь сказать, что это было неразумно, — проговорила она.

— Могу сейчас.

— Потом.

— Это слово тоже моё.

Нарел перестал кричать. Рубцы остались открытыми, но сияние ослабло.

Овер стоял над ними с обнажённым ножом. Эля не сразу поняла почему. По валу за дорогой двигались люди.

Трое мужчин в старых военных плащах остановились, увидев форму стражи. У одного за плечом висел арбалет, двое несли мешки. Собиратели металла или грабители могил — в Серой Марке разница зависела от того, кто спрашивал.

— Нашли что-нибудь? — крикнул мужчина с арбалетом.

Харен поднялся и показал знак Серого Брода.

— Место убийства. Дорога закрыта до осмотра.

Мужчины посмотрели на носилки, на кровь, на светлую траву. Старший коснулся двух пальцев ко лбу — не Элирийский и не Ноктарский жест, местный знак против дурного исцеления.

— В старых печах вчера горел огонь, — сказал он. — Мы не подходили.

— Сколько людей?

— Не видели. Слышали колёса после заката и один крик. Думали, лису поймали.

— Лисы не ездят на телегах, — заметила Весса.

— В Марке и не такое оформляли как лису.

Мужчина указал к северу.