Анатомия верности

И вот теперь, сидя на этой роскошной, пахнущей миллионами скамейке запасных, я физически ощущала, как этот выстраданный билет на свободу медленно превращается в пепел между моих пальцев.

Я пошла на должностное преступление. Нарушила медицинский протокол. Я ввела максимальную дозу жесткого блокатора в разрушенный сустав главной звезды франшизы. Мой взгляд непроизвольно метнулся чуть левее, туда, где на высоком стуле у бортика сидел доктор Томас. Он нервно жевал мятную жвачку, листал какие-то распечатки и периодически выкрикивал слова поддержки парням. Он выглядел уставшим, но спокойным. Он доверял мне. Он поручился за меня перед владельцами клуба. А я сидела в трех десятках сантиметров от него и трусливо молчала, зная, что прямо сейчас на льду находится парень, чье колено держится исключительно на химической иллюзии благополучия.

Если Лиам рухнет... Если его сустав вывернется в другую сторону во время силового приема... Томаса уничтожат. Его тридцатилетняя карьера будет похоронена под лавиной судебных исков и разбирательств. А меня лишат лицензии и, возможно, отправят под суд.

Я заставила себя поднять голову и посмотреть вверх, на противоположную сторону арены. Там, на уровне третьего яруса, за бронированным стеклом роскошной VIP-ложи, залитой мягким теплым светом, сидели люди в дорогих костюмах. Мне не нужно было бинокля, чтобы узнать силуэт мужчины, стоявшего у самого края стекла с бокалом в руке. Доминик Моретти. Отсюда он казался крошечным, но его присутствие давило на всю арену не хуже многотонных бетонных перекрытий. На его лице, отражающемся в стекле, играла легкая, едва заметная, сытая улыбка. Он общался с инвесторами из Нью-Йорка, изредка небрежно указывая рукой на лед. Он выиграл. Он прогнул под себя весь мир, включая собственного сына. Ему было плевать на рак жены, плевать на здоровье Лиама. Главное — акции его холдинга завтра утром откроются с ростом в несколько пунктов. Из-за его амбиций мы все сейчас сидели на пороховой бочке.

Раздался резкий, оглушительный свисток арбитра. Судья зафиксировал шайбу в центральном круге. Начинался первый период.

— Погнали, парни! — проревел Томас, хлопая в ладони. — Покажем им Бостон!

Я затаила дыхание, когда игроки стартовой пятерки перемахнули через бортик. Номер девяносто один. Лиам Моретти.

Когда его коньки коснулись льда, сердце у меня в груди, казалось, вообще перестало биться. Я подалась вперед, вцепляясь пальцами в холодное деревянное ограждение скамейки запасных.

Лиам двигался идеально. Блокада сработала на все сто процентов. Его мощная, размашистая походка на коньках выглядела безупречно. Он сделал несколько быстрых кругов по своей зоне, закладывая крутые виражи, и со стороны никто — ни главный тренер, ни доктор Томас, ни дотошные спортивные комментаторы в ложе прессы — не смог бы заподозрить, что этот стокилограммовый атлет еще полчаса назад буквально скулил от боли на моей кушетке. Он двигался плавно, уверенно, как настоящий хищник, вернувшийся в родную стихию. Его прозвище «Айс» подходило ему как никогда: лицо под прозрачным визором шлема было абсолютно неподвижным, словно высеченным из гранита. Ни единой эмоции. Полная, пугающая отрешенность от внешнего мира.

Но я была врачом. И я знала, куда смотреть.

Пока трибуны взрывались ревом при каждом его касании шайбы, я впивалась взглядом в его левую ногу. Лиам играл на чистом, слепом профессионализме и мышечной памяти. Но биомеханику обмануть невозможно. При резком старте со вбрасывания он неуловимо, на долю секунды дольше задерживал толчок правой, здоровой ногой, подсознательно щадя левую. Когда он закладывал вираж влево, его корпус наклонялся под чуть более острым углом, чем обычно — он переносил центр тяжести, чтобы минимизировать нагрузку на заблокированный сустав.

Для всех остальных это была агрессивная, скоростная игра. Для меня — это был смертельный танец на краю пропасти. Блокада отключила болевые рецепторы, но она не восстановила порванные волокна связок. Сейчас его колено было нестабильно. Любой неожиданный толчок, любая ямка на льду или жесткий стык — и сустав просто вылетит из сумки, разрывая остатки тканей, сосуды и нервы.

— Отличный проход, Моретти! — закричал тренер, когда Лиам на бешеной скорости обошел защитника у борта и сделал опасный прострел на пятак.

Трибуны взревели. Защитник команды соперника — огромный, бородатый тафгай под два метра роста — недовольно выругался и на полной скорости пошел на Лиама вдогонку.

Я физически почувствовала, как у меня перехватило дыхание, а к горлу подступила тошнота. Тафгай шел на силовой прием. Он собирался впечатать Лиама в заградительное стекло прямо напротив нашей скамейки.

— Лиам, уходи... — прошептала я одними губами, чувствуя, как ногти до боли вонзаются в ладони.

Времени на маневр не оставалось. Лиам спиной почувствовал приближение угрозы. В последнюю секунду перед ударом он должен был сгруппироваться и принять толчок на левое бедро. Но если бы он это сделал, сустав бы просто не выдержал колоссального давления двух стокилограммовых тел.

Каким-то чудом, в самый момент столкновения, Лиам успел неуловимым движением скользнуть корпусом вниз, пропуская тафгая чуть выше себя. Раздался страшный, оглушительный грохот — защитник соперника со всей дури врезался в пластиковый борт, отчего защитное стекло над нами жалобно затрещало и выгнулось. Лиам отлетел в сторону, потерял равновесие и жестко упал на лед, прокатившись на спине несколько метров.

Я наполовину сорвалась со скамейки, готовая бежать на площадку с реанимационным чемоданом. Доктор Томас тоже подался вперед, напряженно всматриваясь в лежащего игрока.

Секунда. Две. Три. Они казались мне вечностью. Вечностью, за которую перед моими глазами пронеслась вся моя жизнь, суд, позор и лицо Дэнни в тюремной робе.

Но Лиам Моретти поднялся. Медленно, опираясь на клюшку, он встал на оба конька. Он встряхнул головой, словно сбрасывая наваждение, и как ни в чем не бывало покатился в сторону нашей скамейки — его смена подошла к концу.

Когда он перемахнул через бортик и тяжело опустился на деревянное сиденье в паре метров от меня, от него шёл густой пар. Он тяжело, хрипло дышал, грудная клетка ходила ходуном. Под шлемом его лицо было мокрым от пота, а кожа отливала серостью.

Лиам откинул голову назад, прислонившись к стене, и на секунду закрыл глаза. На его левой ноге, прямо под хоккейными шортами, повязка, которую я наложила, слегка сместилась от падения.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, понимая, что это был только первый период. Впереди было еще сорок минут этого кошмара. И у меня не было никакой гарантии, что в следующем периоде удача окажется на нашей стороне.

Глава 10 Лиам

Когда прозвучала сирена, известившая об окончании первого периода, я едва сдержал судорожный, рвущий легкие выдох облегчения. Двадцать минут на льду показались мне вечностью. Двадцать минут тотального, изнуряющего самоконтроля под прицелом десятков телекамер и тяжелого, оценивающего взгляда отца из правительственной ложи.

Я поднялся со скамейки запасных одним из последних. Нога больше не болела. Точнее, я знал, что она должна адски болеть, но вместо этого левая сторона моего тела ниже бедра превратилась в глухой, чужеродный кусок замороженного мяса. Блокада, которую ввела Ева, сработала слишком хорошо. Чертовски хорошо.

Перешагивая через бортик, я едва не потерял равновесие. Моя левая стопа в жестком хоккейном коньке практически не посылала сигналов в мозг. Я не чувствовал лезвия. Не чувствовал плотности льда под собой. Я катился по резиновой дорожке подтрибунного коридора вслед за парнями, ориентируясь исключительно на визуальную память и мышечный автоматизм здоровой правой ноги. Это было похоже на попытку управлять гоночным болидом, у которого полностью отключили обратную связь на руле. Один неверный наклон корпуса — и я полечу на бетон.

В раздевалке стоял невообразимый гул. Парни тяжело дышали, сбрасывали краги, жадно пили воду из пластиковых бутылок. Пахло потом, разогревающими мазями и сырой экипировкой. Наш тафгай Бобби, который в первом периоде едва не размазал защитника соперников о борт, громко матерился, обсуждая судейство.

— Эй, Айс, отличный проход в середине периода! — крикнул мне наш центрфорвард, швыряя мне полотенце. — Ты сегодня злой, как черт. Так держать, додавим этих ублюдков во втором!

— Да, — глухо бросил я, натягивая полотенце на голову, чтобы скрыть капли холодного пота, градом катившиеся по лицу. — Додавим.

Я прошел в самый дальний, угловой сектор раздевалки, где находилось мое именное место. Опустившись на деревянную скамью, я откинулся затылком на мягкую обивку стены и закрыл глаза. Внутри черепной коробки нарастала глухая, тяжелая пульсация. Адреналин, который гнал меня из онкологической клиники обратно на стадион, стремительно испарялся, оставляя после себя лишь выжженную пустыню и липкий, удушающий страх за маму.

Перед глазами до сих пор стояло лицо отца. Его безупречный смокинг. Его ледяной, расчетливый голос, лишающий мою мать последнего шанса на спасение в Швейцарии, если я посмею проявить слабость. Чудовище. Человек без сердца и души, который отмывал свои грязные мафиозные деньги ценой жизней собственной семьи. Я сжал кулаки так, что кожа на костяшках натянулась до белизны. Я отыграю этот матч. Отыграю, даже если это колено станет последним, что у меня осталось.

Дверь раздевалки с тихим стуком отворилась. Я приоткрыл один глаз.

В помещение вошел медицинский штаб — доктор Томас и она. Ева.

На ней был все тот же темно-синий пуховик с символикой клуба. Она шла чуть позади Томаса, держа в руках коробку с тейпами и фиксирующими повязками. Ее каштановые волосы по-прежнему были стянуты в тугой хвост, но лицо казалось бледным, а под глазами залегли едва заметные тени. Она выглядела так, словно сама только что отыграла тяжелейший период на льду. Ее взгляд сразу же, минуя остальных парней, безошибочно нашел меня в углу.

В ее глазах не было жалости. В них было жесткое, напряженное ожидание. Она ждала, что я выполню свою часть сделки и не сдохну прямо здесь.

Доктор Томас подошел к нашему первому звену, осматривая ушибленное плечо защитника. Ева послушно подавала ему материалы, но я видел, как ее пальцы судорожно сжимали пластиковую упаковку с бинтами. Она была на грани. Промолчать перед Томасом о моей травме — для нее это было равносильно карьерному самоубийству. Я физически чувствовал, какое колоссальное давление она сейчас испытывает из-за меня. Из-за моей сумасшедшей семейной драмы.

Я дождался, пока главный тренер встанет у тактической доски и начнет громко чертить маркером схемы раската во втором периоде, привлекая к себе внимание всей команды. В раздевалке воцарилась относительная тишина, нарушаемая только скрипом маркера и тяжелым дыханием парней.

Я осторожно поднялся со своего места. Нога была абсолютно чужой. Мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы заставить свое тело двигаться ровно. Хватаясь рукой за крючки для одежды, я медленно двинулся к выходу из раздевалки. Ева заметила мое движение мгновенно. Она переглянулась с доктором Томасом, что-то тихо шепнула ему, указывая на свою медицинскую сумку, и двинулась следом за мной.

Я вышел в узкий, полутемный технический коридор, ведущий к сушилкам и складским помещениям. Здесь не было камер и репортеров, пахло резиной и чистящими средствами. Я отошел в самый дальний угол под навес массивных вентиляционных труб и тяжело прислонился спиной к прохладной бетонной стене. Левая нога висела плетью.

Через секунду из-за поворота появилась Ева. Она быстро подошла ко мне, резко остановилась в полуметре и скрестила руки на груди.

— Ты сумасшедший, Моретти, — выдохнула она, и в ее тихом шепоте звенела неподдельная ярость, смешанная со страхом. — Ты видел, как тебя впечатали в борт в конце периода? У меня сердце чуть не остановилось. Если бы ты не успел уйти вниз корпуса, твой сустав вылетел бы прямо через кожу.

— Я успел, — глухо ответил я, не открывая глаз. Силы стремительно покидали меня. — Я контролирую ситуацию.

— Ничего ты не контролируешь! — она сделала шаг еще ближе, и я почувствовал тонкий, чистый запах аптечной ромашки, который исходил от ее одежды. Этот запах почему-то подействовал на мой воспаленный мозг отрезвляюще. — Посмотри на свои зрачки, они расширены от химического шока. Как твоя нога? Говори правду.

Я открыл глаза и посмотрел на нее сверху вниз.

— Я перестаю чувствовать стопу, Ева. Блокада пошла ниже. Я не чувствую лезвия конька.

Ева резко побледнела. Она протянула руку, хватая меня за лацкан спортивной куртки, и притянула к себе.

— О господи... Лиам, это потеря проприоцепции. Нервная проводимость заблокирована слишком сильно. Если ты выйдешь во втором периоде без чувствительности стопы, ты просто поймаешь передний кант конька при первом же ускорении и сломаешь себе шею! Ты понимаешь это? Ты не сможешь тормозить!

— У меня нет выбора, — я перехватил ее тонкие пальцы своей огромной ладонью и мягко, но настойчиво убрал их от своей куртки. Моя рука была горячей, ее — ледяной. — Послушай меня. Мой отец стоит в вип-ложе. Он смотрит на каждую мою смену. Если я сейчас не выйду, Берг аннулирует документы мамы. Мне нужно продержаться еще два периода. Утяни мне голеностоп. Сделай жесткий тейп поверх гетра, прямо через силу, чтобы сустав не гулял. Мне нужен хоть какой-то механический каркас.

Ева смотрела на меня, и в ее глазах отражалась та самая мучительная внутренняя борьба, которую я видел в ней еще в кабинете. Она понимала, что помогает мне совершать медленное самоубийство. Но она также знала, что на кону стоит жизнь женщины, которая прямо сейчас увядает на больничной койке под морфием.

— Это безумие, — прошептала она, опуская голову. — Чистое, первобытное безумие.

— Пожалуйста, Ева, — повторил я то единственное слово, которое никогда в жизни никому не говорил. — Помоги мне доиграть этот матч. Я сдержу обещание. Я вернусь к тебе сразу после сирены.

Каждый шаг по резиновой дорожке в сторону кабинета физиотерапии отзывался в моем сознании глухим, вибрирующим эхом. Мы двигались молча, стараясь держаться как можно незаметнее в тени массивных бетонных пилонов стадиона. Ева шла на полшага впереди, её медицинская сумка тихо и ритмично постукивала по бедру. Она то и дело бросала короткие, настороженные взгляды по сторонам, проверяя, не остался ли кто-то из персонала или зазевавшихся репортеров в технической зоне.

Я тащился следом, изо всех сил стараясь не хромать. Без чувствительности в левой стопе это превратилось в изощренную пытку для вестибулярного аппарата. Мне приходилось неестественно высоко поднимать бедро и буквально вбивать жесткий пластиковый ботинок конька в пол, чтобы механически убедиться: нога встала на опору. На лбу крупными каплями проступал холодный, липкий пот.

Ева толкнула дверь своего кабинета, пропуская меня вперед, и мгновенно заперла замок изнутри. Щелчок механизма прозвучал в тишине комнаты как приговор. Здесь по-прежнему горел лишь один настенный бра, и этот мягкий янтарный свет сейчас казался единственным островком безопасности во всем бушующем «ТД-Гарден».

— Садись, — коротко, почти обрывисто бросила Ева, сбрасывая сумку на рабочий стол рядом с горшком алоэ. В её голосе не осталось прежней мягкости — только жесткая, звенящая собранность врача, который готовится к экстренной операции.

Я тяжело опустился на край кушетки, вытягивая левую ногу. Онемение уже полностью заковало голень, поднимаясь к самому колену. Это было пугающее ощущение: я видел свою ногу, затянутую в плотный черный гетр с символикой клуба, но на ментальном уровне она мне больше не принадлежала.

Ева стремительно опустилась на колени прямо на холодный пол передо мной. На ней не было перчаток, и когда её пальцы коснулись моей лодыжки через ткань гетра, я уловил это механически — по натяжению брюк выше колена, но не кожей.

— Расслабь ногу, насколько это возможно, Моретти, — скомандовала она, вытаскивая из сумки три массивные бобины жесткого белого тейпа премиум-класса. — Я собираюсь сделать тебе восьмиобразную фиксирующую повязку. Это не вернет чувствительность, но создаст внешний корсет, который не позволит голеностопу подвернуться, когда ты будешь закладывать вираж.

Она зубами сорвала защитную ленту с первого рулона. Резкий, специфический запах каучукового клея мгновенно заполнил пространство между нами, перебивая аромат аптечной ромашки.

— Будет туго. Очень туго, — предупредила она, снизу вверх взглянув на меня своими темными, невероятно серьезными глазами. — Нам нужно буквально зацементировать сустав прямо поверх твоей экипировки.

Ева перехватила мою лодыжку левой рукой, фиксируя её под прямым углом в девяносто градусов, а правой начала с силой накладывать первый якорный слой тейпа чуть выше щиколотки. Её движения были доведены до абсолютного автоматизма. Никакой суеты. Каждое натяжение ленты было просчитано до миллиметра. Она вела белую полосу наискосок через подъем стопы, уходила под пятку и с силой возвращала обратно, буквально впрессовывая жесткий хлопок в пластик моего конька и плотную ткань гетра.

Я откинул голову назад, упираясь затылком в стену, и заставил себя дышать глубже. Сквозь вентиляционные шахты до меня долетал глухой, нарастающий рев трибун — перерыв стремительно подходил к концу, команды готовились к выходу на второй период.

— Зачем ты мне помогаешь, Ева? — тихо спросил я, не открывая глаз. Этот вопрос сорвался с моих губ прежде, чем я успел его обдумать. — Ты ведь рискуешь всем. Своей карьерой, доверием Томаса. Из-за меня. Из-за чужого парня с грязной фамилией.

Пальцы Евы на секунду замерли на моей стопе. В тишине кабинета было слышно только её ровное, прерывистое дыхание. Она не подняла головы, продолжая удерживать мою ногу, но её плечи под синей курткой заметно напряглись.

— Потому что я выросла в месте, где у людей слишком часто забирали последнее, Лиам, — её голос прозвучал глухо, почти неразличимо на фоне далекого гула стадиона. — Я знаю, каково это — быть абсолютно бессильной перед чужой жестокостью и большими деньгами. И если я могу стать той стеной, об которую твой отец обломает свои зубы хотя бы на эти два часа... я ею стану.

Она с резким треском оборвала ленту руками и с силой разгладила края тейпа, намертво впечатывая его в сустав.

— Но не вздумай идеализировать меня, Моретти, — она наконец подняла голову, и в её взгляде снова вспыхнула та самая привычная, контролируемая сталь. — Я делаю это ради твоей матери. И ради твоего обещания. Ты вернешься сюда сразу после сирены. Живым или мертвым.

Она поднялась с колен, убирая остатки ленты обратно в сумку. Мой голеностоп теперь выглядел как массивный кокон из белого жесткого пластыря, который намертво стягивал нижнюю часть ноги, соединяя ботинок конька и голень в единую монолитную конструкцию. Я осторожно спустил ногу и попробовал опереться на неё. Чувствительности не добавилось, но появилось четкое, механическое ощущение стабильности. Нога больше не заваливалась в сторону. Ева буквально подарила мне новые искусственные связки.

— Спасибо, — искренне произнес я, поднимаясь во весь рост и натягивая куртку.

— Иди, — Ева отвернулась к раковине, включая воду, чтобы смыть остатки клея с пальцев. — Твое время пошло. Второй период начался.

Я кивнул её спине, развернулся и вышел в коридор. Каждый шаг давался легче — теперь ботинок конька сидел на ноге как литой, не позволяя суставу гулять в стороны. Но внутри меня по-прежнему все горело. Холодный расчет отца, лицо матери в белой палате и эта девчонка, которая только что поставила на кон свою жизнь ради меня.

Когда я подошел к выходу на лед, команда уже выстраивалась у бортика. Тренер недовольно зыркнул на меня, но ничего не сказал. Я перемахнул через борт, и лезвие моего конька с глухим скрежетом врезалось в свежий, залитый лед.

Впереди были еще сорок минут. И я собирался выжать из этого тела все до последней капли.

Глава 11 Ева

Второй период начался под такой оглушительный, яростный рев стадиона, что у меня мелко задрожали стекла очков в кармане пуховика. Трибуны «ТД-Гарден» требовали крови, шайб и зрелищ, совершенно не заботясь о том, какой ценой эти современные гладиаторы платят за их минутный восторг.

Я сидела на скамейке запасных, чувствуя себя замерзшим изваянием. Воздух, поднимавшийся от свежезалитого, глянцевого льда, казался обжигающе холодным, но моя спина была мокрой от липкого пота. Мой взгляд, словно привязанный невидимым тросом, неотрывно следовал за массивной фигурой под номером девяносто один.

Лиам двигался. Белый кокон из жесткого тейпа, который я наложила прямо поверх его гетра, сработал как внешний экзоскелет. Сустав больше не заваливался, и Моретти-младший летел по площадке, закладывая крутые виражи и ведя шайбу с той пугающей, безупречной грацией, за которую его боготворил Бостон. Но я видела, что эта безупречность давалась ему колоссальным, нечеловеческим усилием. Он управлял своим телом на ощупь. Из-за мощной локальной анестезии его левая стопа превратилась в глухой деревянный брус. Он не чувствовал льда. Каждое торможение, каждый толчок со вбрасывания он совершал на чистом расчете и слепом мышечном автоматизме, рискуя в любую секунду поймать передний кант конька и на полной скорости влететь головой в борт.

Я перевела взгляд выше, на VIP-ложу. Доминик Моретти по-прежнему стоял у стекла, снисходительно улыбаясь своим гостям. Он выглядел как кукловод, довольный тем, что марионетка выполняет свои движения идеально. Сердце сжималось от глухого омерзения к этому человеку.

Внезапно ход моих мыслей прервал страшный, глухой удар в левом углу площадки, прямо у зоны соперника.

Это был Маркус — наш защитник из второго звена, которому я еще в прошлом периоде тейпировала глубокий ушиб плечевого сустава. Нападающий противников — огромный, безжалостный тафгай — на полной скорости пошел на него в жесткий стык. Он буквально впечатал Маркуса в пластиковый борт. Раздался хруст ломающегося углепластика хоккейной клюшки и тяжелый, костяной стук. Защитное стекло над бортом жалобно затрещало и выгнулось.

Маркус рухнул на лед, как подкошенный. Он мгновенно подогнул под себя колени, сжался в клубок и свободной правой рукой судорожно ухватился за левое плечо. На его лице под визором шлема отразилась такая дикая, ослепляющая гримаса боли, что стало ясно сразу: он не встанет. Он даже не пытался подняться, его грудная клетка прерывисто и часто ходила ходуном.

— Черт! Только не Маркус! — рявкнул главный тренер, со всей силы ударив планшетом по заграждению скамейки.

Доктор Томас мгновенно вскочил со своего места, подхватывая тяжелый медицинский чемодан. Судья уже вовсю свистел, останавливая игру.

— Ева, живо за мной! — бросил Томас через плечо, перемахивая через бортик прямо на лед.

Я бросилась следом, скользя подошвами кроссовок по скользкой поверхности площадки. Мы подбежали к лежащему Маркусу. Парень хрипел, его глаза закатывались. Томас быстро опустился перед ним на колени, ощупывая ключицу и сустав через массивный наплечник.

— Вывих. Острый рецидив с вероятным разрывом суставной губы, — Томас поднял на меня напряженный взгляд. — Ева, забирай его. Бери помощников со скамейки, ведите его в свой кабинет. Срежьте форму, зафиксируйте руку и вколите быстрое обезболивающее. Начинай подготовку к рентгену. Я должен остаться на скамейке до конца периода, у нас больше нет запасных защитников. Если что-то пойдет не так или начнется шок — немедленно зови меня через рацию. Поняла?

— Поняла, доктор Томас, — ответила я, хотя внутри меня в эту секунду всё кричало от сопротивления.

Двое крепких парней из обслуживающего персонала подхватили бледного, хрипящего Маркуса под руки, бережно поднимая его со льда. Я шла рядом, придерживая его левую, безжизненно повисшую руку.

Перед тем как зайти в подтрибунный коридор, я не удержалась и обернулась. Номер девяносто один стоял у центрального круга, тяжело опираясь на клюшку. На секунду наши взгляды встретились сквозь пелену ледяной крошки. В его серых глазах, обрамленных каплями пота, застыла глухая, немая мольба. Я уходила. Я оставляла его один на один с этой ледяной пустыней и его замерзшим, готовым разорваться в любой момент коленом. У меня больше не было возможности следить за его биомеханикой. Контроль был потерян.