Анатомия верности

И тут в дальнем конце коридора появилась огромная тень.

Лиам двигался, держась рукой за бетонную стену. На нем не было шлема — он бросил его где-то по дороге. Его темные волосы были мокрыми и облепили лоб, а лицо перекосило от такой дикой, невыносимой физической боли, что у меня перехватило дыхание. Химическая блокада полностью испарилась. Теперь он чувствовал каждую разорванную связку, каждый микронадрыв в суставе. Он буквально тащил за собой левую ногу, которая из-за жесткого кокона белого тейпа казалась монолитным бревном. Из его груди при каждом шаге вырывался глухой, хриплый стон.

Я шире распахнула дверь, высунулась наружу и тихо, но отчаянно позвала:

— Лиам! Сюда! Быстрее!

Он поднял на меня свои затуманенные, серые глаза. В них не осталось ничего от «железного Айса». Только первобытная, невыносимая мука. Увидев меня, он сделал последнее, отчаянное усилие.

Как только он переступил порог кабинета, я захлопнула дверь и с силой провернула замок. Дважды. Щелчок механизма прозвучал для меня как спасительный выстрел. Успели. Никто не увидел.

Я обернулась и едва успела подставить плечо. Огромное стокилограммовое тело Лиама Моретти просто рухнуло на меня. Его силы окончательно иссякли. Защитная броня, которую он держал перед отцом, камерами и двадцатью тысячами фанатов, разлетелась в пыль.

Я покачнулась от его веса, но удержала, обхватывая его за мощную, мокрую от пота спину под хоккейным бельем. Он тяжело, со свистом задышал мне в шею, утыкаясь лбом в мое плечо. Его руки крупно, неуправляемо дрожали. Он больше не был суперзвездой. Он был просто измученным, раненым мальчиком, который отдал все силы, чтобы спасти свою маму.

— Я... я дошел, Ева... — хрипло, едва слышно прошептал он, и в его голосе послышался надрыв. — Я сдержал слово. Помоги мне.

Глава 16 Лиам

Когда за спиной Евы дважды щелкнул замок, остатки моих сил просто испарились. Мое тело, до этого напоминавшее натянутую до предела стальную струну, превратилось в свинцовый балласт. Если бы Ева не подставила свое хрупкое плечо, я бы рухнул лицом прямо на глянцевую плитку пола.

Я помню этот момент смутно, словно сквозь слой плотной серой ваты. Помню обжигающее тепло ее тела, тонкий запах аптечной ромашки и то, как тяжело вздрагивали ее плечи, пока она буквально тащила меня на себе вглубь кабинета.

— Сюда, Лиам... ложись, — ее голос доносился откуда-то издалека.

Я тяжело, со стоном рухнул на кушетку, вытягивая левую ногу. Голова раскалывалась, в висках набатом стучала кровь, а лицо горело от подступающей лихорадки. Из-за ширмы в дальнем углу кабинета доносилось тяжелое, мерное сопение. Я приоткрыл затуманенные глаза и вопросительно посмотрел на Еву.

— Это Маркус, — тихо, почти шепотом пояснила она, устало вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — У него вывих плеча. Я вколола ему сильный седативный препарат еще полчаса назад и вместе с санитаром переложила на запасную кушетку за ширму. Он спит мертвым сном и ничего не услышит.

Я лишь слабо кивнул, закрывая глаза. Мне было плевать, даже если бы в углу сидел сам Доминик Моретти со своей свитой. Боль, которую до этого сдерживала химия, теперь накрыла меня сокрушительным, стометровым цунами. Внутри колена словно взорвалась фосфорная граната. Сустав горел, пульсировал и выл, требуя, чтобы я прекратил это издевательство над собственным телом.

Ева стремительно опустилась на колени рядом с кушеткой. В ее руках мгновенно появились тяжелые медицинские ножницы с изогнутыми лезвиями.

— Лежи смирно, Моретти. Сейчас будет неприятно, — в ее голосе снова зазвучала та самая привычная, контролируемая сталь, которая так восхищала меня.

Раздался резкий, сухой скрежет. Ева начала безжалостно разрезать толстый, зацементированный кокон из белого тейпа, который она сама же наложила поверх моего гетра перед вторым периодом. Ленты пластыря въелись в ткань и пластик, и ей приходилось прикладывать немало усилий, чтобы продвигать лезвия ножниц вперед. Каждое микродвижение инструмента, каждое натяжение повязки отзывалось в моем колене такой острой вспышкой, что я до хруста в суставах вонзил пальцы в кожаную обивку кушетки, кусая губы до крови, чтобы не заорать на весь медицинский блок.

Когда последний слой тейпа был срезан и брошен в лоток, Ева аккуратно закатала штанину моего термобелья.

В полумраке кабинета я услышал, как она резко, судорожно втянула воздух через нос.

Мое колено выглядело жутко. Сустав полностью деформировался, раздувшись до невероятных размеров и став багрово-синим от внутреннего кровоизлияния. Кожа была настолько натянутой и горячей, что, казалось, к ней невозможно прикоснуться. Лишь чудо и этот проклятый хлопковый корсет удержали мою ногу от того, чтобы кости не вылетели наружу во время того грязного силового приема в третьем периоде.

— О господи, Лиам... — тихо, с глубоким ужасом прошептала она, бережно, едва касаясь, проводя прохладными пальцами по краям отека. — Ты уничтожил сустав. Передняя крестообразная разорвана полностью, боковые связки растянуты до предела. Как ты вообще докатался эти минуты? Как ты стоял на ногах?

— У меня... был хороший стимул, — хрипло выдавил я, не открывая глаз. Каждое дыхание давалось с трудом, тело била крупная лихорадочная дрожь. — И отличный физиотерапевт.

Ева ничего не ответила. Она поднялась, быстро подошла к раковине, смочила чистое полотенце в ледяной воде и достала из холодильника новый компресс. Вернувшись, она бережно опустила холод на мое пылающее колено. Обжигающий температурный контраст заставил меня крупно вздрогнуть, но спустя минуту боль из острой и режущей снова начала превращаться в глухую, терпимую пульсацию.

Ева села на низкий стул рядом с кушеткой, устало опустив плечи. В янтарном свете бра ее лицо казалось бледным, а под глазами залегли глубокие тени. Весь ее маниакальный, хирургический порядок в кабинете сейчас был нарушен: на полу валялись обрезки белого пластыря, медицинские инструменты лежали в беспорядке, а на ее темно-синем медицинском костюме виднелись темные пятна от моего пота.

Я посмотрел на нее сквозь приоткрытые веки. Несмотря на хаос вокруг, в ней самой по-прежнему оставалась эта удивительная, притягательная собранность.

— Почему ты это делаешь, Ева? — тихо спросил я. Мой голос прозвучал глухо в полумраке комнаты. — Почему ты так маниакально любишь этот порядок? И почему... почему ты вообще выбрала эту профессию? Ты ведь могла стать пластическим хирургом, зарабатывать миллионы на богатых дамах в Нью-Йорке, жить спокойной жизнью. Зачем тебе этот ад? Зачем тебе эти упрямые, ломающие себя спортсмены?

Ева замерла. Она не смотрела на меня, ее взгляд был устремлен на маленький глиняный горшок с алоэ, стоявший на краю ее стола. Она долго молчала, и я уже подумал, что она проигнорирует мой вопрос или снова включит режим холодного, отстраненного доктора.

Но вдруг она сделала глубокий, судорожный вдох, и ее плечи заметно опустились.

— Мой старший брат, Дэнни, был чертовски талантливым бейсболистом, — ее голос прозвучал так тихо и надломленно, что у меня внутри все сжалось. В нем больше не было стали. Только старая, кровоточащая рана. — В восемнадцать лет ему пророчили великое будущее. Скауты из высшей лиги ходили за ним толпами. Наша семья жила в нищете в Южном Бостоне, и Дэнни был нашей единственной надеждой на спасение. Нашим золотым билетом в нормальную жизнь. А потом, в одном из матчей, он получил сложнейший разрыв плечевого сустава.

Она сделала паузу, судорожно сглатывая, и ее пальцы крепко сцепились на коленях.

— У нас не было денег на топовых хирургов и дорогих реабилитологов, Лиам. А медицинский штаб его дешёвого молодежного клуба... они просто списали Дэнни со счетов. Зачем тратить бюджет на сломанную вещь, когда можно купить новую? Его выставили за дверь с пачкой копеечных обезболивающих и фальшивыми соболезнованиями. Дэнни так и не смог вернуться на поле. Его мечта умерла в восемнадцать лет. А вместе с ней сломалась и его жизнь. Он покатился по наклонной, связался с уличными бандами нашего района, пытался заглушить эту пустоту... и сейчас он отбывает семилетний срок в федеральной тюрьме.

Ева наконец повернула голову и посмотрела на меня. В ее каштановых глазах, блестящих от подступающих слез, горел такой яростный, чистый огонь, от которого у меня перехватило дыхание.

— Тогда, глядя на то, как система и человеческое равнодушие заживо хоронят моего брата, я поклялась себе. Я выучусь. Я зубрила латынь и анатомию до кровавых мальчиков в глазах под тусклой лампой, пока мои ровесники пили дешевое пиво на углах. Я поклялась, что стану лучшим физиотерапевтом в этой стране. И я никогда, слышишь, Лиам? Никогда в жизни не позволю сломать талантливого парня просто потому, что кому-то на скамейке запасных или в VIP-ложе плевать на его душу. Спортсмены для больших боссов, вроде твоего отца — это просто товар. Инвестиции. Строчка в контракте. Но для меня они — живые люди, которые отдают свое здоровье ради чужого развлечения.

Она слабо, горько улыбнулась, переводя взгляд на мое изувеченное колено.

— Мой порядок в кабинете, эти баночки по линейке — это единственный способ заглушить хаос и несправедливость этого мира. Когда все разложено по полочкам, мне кажется, что я могу всё контролировать. Что я могу спасти... хотя бы тебя. Раз уж не смогла спасти Дэнни.

Я смотрел на эту хрупкую девчонку из Южного Бостона и чувствовал, как внутри меня, под слоем многолетнего льда и мафиозной грязи, рождается что-то абсолютно новое. Мощное, горячее и пугающее. Она только что открыла мне свою душу, доверив самое сокровенное. И я понял, что ради этой девушки я готов выдержать еще сотню ультиматумов своего отца.

Глава 17 Ева

Врачебная тайна — это хрупкий карточный домик. Но то, что мы построили с Лиамом в полумраке этого кабинета, больше напоминало незаконный бункер, готовый обрушиться от малейшего толчка извне.

Я только успела поправить ледяной компресс на его чудовищно отекшем, горячем колене, как тишину комнаты разорвал резкий, настойчивый, требовательный стук в дверь.

Тук-тук-тук.

Этот звук прозвучал в стерильном пространстве как серия пушечных выстрелов. Я невольно вздрогнула, резко выпрямляясь, а мое сердце мгновенно подпрыгнуло к самому горлу, забившись в бешеном, паническом ритме. Лиам на кушетке отреагировал мгновенно: его массивное тело натянулось как струна, а серые затуманенные болью глаза широко распахнулись, в упор уставившись на меня. В них снова замелькали те самые опасные, загнанные искры, которые я видела у него днем.

— Ева! Ты внутри? Открывай, это Томас, — раздался из-за двери плотный, глуховатый голос главного врача команды. Замок на ручке нетерпеливо дернулся. — Я пришел посмотреть, как там Маркус после укола. Надо решить, везем мы его в госпиталь сейчас или дождемся утра.

Внутренности сжались в тугой, ледяной узел. Паника липкой волной покатилась по спине.

Доктор Томас. Человек, который поставил свою репутацию на кон перед владельцами франшизы, чтобы взять меня на работу. Человек, которого я прямо сейчас предавала, скрывая от него инвалидность капитана команды. Если он сейчас войдет и увидит Лиама Моретти — полуодетого, с разорванными в хлам связями, на кушетке у молодого физиотерапевта вместо общей раздевалки — это будет конец. Для всех нас. Лиама снимут с пробега, его отца сорвет с катушек, а нас с Томасом уволят с позором и волчьим билетом в тот же вечер. Мой идеальный, выстраданный годами порядок рушился прямо на глазах.

— Секунду, доктор Томас! — крикнула я в сторону двери, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более ровно и профессионально, хотя у меня от страха перехватило дыхание. — Я сейчас открою, только перчатки сброшу!