Анатомия верности

Анатомия верности

Глава 1. Лиам

Холод всегда помогал мне дышать. Когда легкие горели от ледяного воздуха, а мышцы выли от усталости, у меня не оставалось сил думать. На льду «ТД-Гарден» в три часа ночи не существовало фамилии Моретти. Не было репортеров, не было контрактов, и, самое главное, не было призраков.

Только я, свист моих лезвий и черная каучуковая шайба.

Я сделал резкий вираж у синей линии, высекая коньками ледяную крошку. Прожекторы над ареной были выключены, горело только тусклое дежурное освещение. В этом полумраке трибуны на двадцать тысяч мест казались огромной, разинутой пастью доисторического чудовища. Обычно они взрывались ревом, когда я выходил на лед в стартовой пятерке. Сейчас они молчали. И эта тишина давила на барабанные перепонки сильнее любого шума.

Я вел шайбу, перекладывая ее с крюка на крюк. Скорость росла. Сердце колотилось в бешеном ритме, отдавая глухими ударами в висках.

«Ты должен быть безупречен, Лиам».

«Каждое твое слово, каждый жест теперь под микроскопом».

Голос отца преследовал меня даже здесь. Доминик Моретти. Мужчина, который унаследовал империю, выстроенную на крови, контрабанде и чужих жизнях, и теперь отчаянно пытался отмыть ее до блеска в легальном бизнесе.

Неделю назад умер мой дед. Дон Вито. Человек, чье имя в Бостоне тридцать лет произносили шепотом и со страхом. Он скончался в своей роскошной постели от остановки сердца, оставив после себя горы грязных денег, криминальный шлейф и завещание, которое связало нас с отцом по рукам и ногам. Дед мертв, но его тень до сих пор душила меня. Я ненавидел каждую секунду, проведенную в семейном особняке, где пахло дорогими сигарами, старым коньяком и чужим страхом.

Я хотел быть просто хоккеистом. Я хотел, чтобы люди видели мои голы, а не криминальную хронику, в которой годами мелькала моя фамилия.

Я доехал до зоны вбрасывания, замахнулся и с силой вколотил шайбу в борт. Эхо от удара раскатилось по пустой арене, как пушечный выстрел.

— Недостаточно быстро, Моретти, — прохрипел я сам себе. Мой голос прозвучал чужим в этой пустоте.

Я подобрал еще одну шайбу из пластикового ведра у скамейки запасных. Снова разгон. Ноги налились свинцом, пот заливал глаза под шлемом, но я не останавливался. Я бежал от мыслей. Если я остановлюсь, они сожрут меня заживо. Я снова видел бледное, восковое лицо деда в гробу. Видел холодные, расчетливые глаза отца, который прямо на похоронах шептал мне на ухо, какие заявления нужно сделать для прессы, чтобы акции семейного холдинга не поползли вниз.

Внезапно тишину стадиона прорезал резкий, настойчивый звук. Мой телефон, оставленный на борту у скамейки, вибрировал и светился в темноте.

Я затормозил, едва не врезавшись в ограждение. Сердце пропустило удар. Я знал, кто звонит в такое время. Никто другой не посмел бы нарушить мой покой.

Подъехав к борту, я снял тяжелую крагу и взял трубку. На экране светилось одно слово: Отец.

Я нажал кнопку приема и прижал холодный корпус смартфона к уху, тяжело дыша.

— Да, — коротко бросил я.

— Ты снова на льду, Лиам? — голос Доминика Моретти был сухим, ровным и лишенным каких-либо эмоций. Ни капли тепла. Никакого «как ты себя чувствуешь?». Только бизнес. — На часах четвертый час утра. У тебя через пять часов благотворительный завтрак с акционерами «Моретти Девелопмент».

— Я помню, — ответил я, сжимая пальцами пластиковый бортик. — Я буду там.

— Ты должен быть не просто там. Ты должен выглядеть идеально, — в голосе отца послышался металл. — На этот завтрак приедут люди, которые до сих пор сомневаются, стоит ли подписывать с нами контракты после... ухода твоего дедушки. Мы легализуем последний крупный актив, Лиам. Прошлое должно остаться в земле вместе с Вито. Если репортеры сфотографируют тебя с синяками под глазами или напишут, что у нападающего НХЛ проблемы с ментальным здоровьем, это ударит по акциям. Ты меня слышишь?

— Я слышу тебя, отец, — со злостью выдохнул я. Каждое его слово вонзалось в меня, как осколок льда. — Я лицо твоего чертова бренда. Я ходячая реклама твоей новой «чистой» жизни. Я все понял.

— Твой дед оставил нам слишком много грязи, Лиам. Я трачу миллиарды и последние остатки здоровья, чтобы отмыть наше имя, и я не позволю твоему юношескому бунту все испортить. Будь в костюме к восьми. Без опозданий. И ради всего святого, выдави из себя улыбку перед камерами.

В трубке раздались короткие гудки. Он даже не дождался моего ответа. Просто выставил рамки. Загнал меня в очередную золотую, сужающуюся клетку.

В ярости я швырнул телефон обратно на скамейку — он с глухим стуком ударился о деревянное сиденье. Злость — горячая, чистая, ядовитая — затопила мое тело до самых кончиков пальцев. Меня крупно трясло. Они все хотели от меня чего-то, все до единого. Отец хотел идеального преемника для обложек бизнес-журналов, чтобы окончательно похоронить мафиозное прошлое. Болельщики хотели кубок Стэнли и тридцать голов за сезон. Пресса хотела грязных, кровавых тайн о том, сколько людей закопано под фундаментами зданий Моретти.

Никому не был нужен я сам.

Я резко развернулся, подхватил клюшку и набрал безумную скорость, двигаясь к противоположным воротам. В голове все горело. Я видел перед собой лицо отца, заголовки газет, тень деда. Каучуковый диск летел впереди меня.

«Я не их вещь», — думал я, стискивая зубы. — «Я принадлежу только этому льду».

Я замахнулся для финального, самого мощного броска, вкладывая в него всю свою ярость, всю накопившуюся боль и отчаяние. Но в самый момент удара, когда я перенес весь вес на левую ногу для толчка и резко развернул корпус...

Что-то пошло не так.

Лезвие конька зацепилось за глубокую выбоину во льду, которую я сам же и выбил минутой ранее. Нога ушла в сторону, а тело по инерции продолжило движение с огромной скоростью.

Раздался глухой, отчетливый, страшный щелчок.

Эхо этого звука, казалось, разорвало тишину арены. В ту же секунду левое колено обожгло такой невыносимой, ослепляющей болью, будто туда вогнали раскаленный добела железный штырь.

— А-а-а-ах! — крик сорвался с моих губ, превратившись в хрип.

Я лежал на спине, судорожно, как выброшенная на берег рыба, хватая ртом холодный воздух. Перед глазами плыли огромные черные и золотые круги, а сознание балансировало на грани обморока. Весь мой мир, все проблемы с отцом и дедом в секунду сжались до одной-единственной точки — моего левого колена. Оно горело адским, синим пламенем. Из глаз непроизвольно брызнули горячие слезы, которые тут же замерзали на моих обветренных щеках.

Я попытался сделать глубокий вдох и слегка пошевелить ногой, но новая волна боли была настолько острой, что в горле пересохло, а к горлу подступила тошнота. Я едва не терял сознание.

«Нет, нет, нет... только не это. Пожалуйста, только не сейчас», — забилась в голове паническая, испуганная мысль.

Я медленно, крупно дрожащими руками дотянулся до колена сквозь плотные слои хоккейной формы. Связки. Я слишком хорошо знал эту анатомию. У нас в команде в прошлом сезоне двое парней вылетели на девять месяцев с разрывом передней крестообразной. Эта боль не была похожа на обычный ушиб или растяжение. Внутри меня что-то порвалось. Навсегда.

Если я сейчас вылечу из состава, если клуб узнает о травме... меня отстранят от игр. Меня запрут дома. Я останусь один на один с отцом, его легальным бизнесом и призраками деда. Хоккей был моей единственной защитой. Моим бронежилетом от этого мира. Без него я был никем. Просто сыном мафиози в дорогом костюме.

Отец узнает. Он разорится на британский флаг, потому что «идеальное лицо бренда» теперь хромает. Спонсоры начнут задавать вопросы, сделка века сорвется.

— Никто не должен знать, — прошептал я, вонзая пальцы в лед, чтобы не закричать снова. — Ни единая душа.

Кое-как, цепляясь зубами за воздух и сдерживая стоны, я перевернулся на живот. Каждый сантиметр движения давался с адским трудом. Я пополз к скамейке запасных, волоча за собой сломанную левую ногу. Лед под моей щекой был холодным, но внутри меня выжигала чистая паника.

Я должен встать. Я должен дойти до раздевалки. Я должен спрятать это от всех.

Кое-как добравшись до бортика, я уцепился за него руками. Мышцы рук горели от напряжения, когда я буквально вытащил свое стокилограммовое тело со льда на деревянный пол скамейки. Каждый вдох давался с трудом.

Срезав шнурки на коньках защитным ножом, который всегда лежал в кармане баула, я с трудом освободил ногу. Колено уже начинало раздуваться, превращаясь в бесформенную, горячую массу под плотным термобельем. Кое-как переодевшись в гражданскую одежду, кусая губы до крови, чтобы не выть от боли, я покинул арену через черный ход, где не было камер.

Дорога до моего пентхауса на машине заняла вечность. Каждое нажатие на педаль газа здоровой правой ногой отзывалось эхом в левой.

Оказавшись дома, я доковылял до ванной комнаты. Включив яркий свет, я посмотрел в зеркало. Осунувшееся лицо, дикие глаза с полопавшимися сосудами, мертвенная бледность. Я открыл шкафчик и высыпал на ладонь сразу три таблетки сильнейшего рецептурного обезболивающего, оставшегося после прошлогодней травмы плеча. Заглотил их, даже не запивая водой.

Затем я взял эластичный бинт и начал туго, слой за слоем, стягивать колено, блокируя сустав. Боль заставила меня зажмуриться, издав глухой рык.

У меня было всего пять часов до встречи с отцом. Пять часов, чтобы научиться ходить так, чтобы никто не заметил, что внутри меня только что разорвалась бомба.

Я закрыл глаза, прислонившись затылком к холодному кафелю ванной. Таблетки еще не начали действовать, и сознание, измученное болью и бессонницей, начало ускользать, проваливаясь в темноту.

В этой темноте я снова стал семилетним мальчиком.

В тот день в Бостоне лил проливной осенний дождь. Меня, испуганного и промокшего, привезли в фамильный особняк деда. В гостиной пахло дорогим табаком, кожей и чем-то металлическим — запахом, который я научился распознавать гораздо позже. Запахом оружия.

Мой отец, Доминик, тогда еще молодой, но уже с такой же ледяной складкой между бровей, стоял у окна. На диване сидел дед — Дон Вито. В свои пятьдесят он выглядел как грозовая туча. Перед ним на ковре на коленях стоял мужчина. Он плакал, умолял о пощаде, его лицо было превращено в кровавое месиво. Я случайно заглянул в полуоткрытую дверь и замер, не в силах пошевелиться от первобытного ужаса.

— Смотри на него, Доминик, — хрипло сказал дед, не обращая внимания на рыдания человека на полу. — Это то, что бывает с теми, кто забывает, кому принадлежит этот город. Моретти не прощают слабость. И твой сын должен это усвоить. Лиам! Зайди.

Я вздрогнул. Отец резко повернулся ко мне. В его глазах не было жалости к плачущему человеку, только глухое раздражение от того, что я стал свидетелем этой сцены. Он подошел, грубо схватил меня за плечо и развернул к выходу.

— Ему рано это видеть, отец, — холодно бросил Доминик деду. — Он слишком мягкий. Весь в мать. Чуть что — в слезы. Из него не выйдет бойца.

Они спорили обо мне так, словно меня не было в комнате. Дед хотел сломать меня, погрузить в грязь их криминального мира с самого детства, чтобы сделать «настоящим Моретти». Отец же видел во мне разочарование — обузу, которая из-за своей эмпатии и мягкости может подставить клан под удар. Я был для них либо пластилином для лепки монстра, либо бракованной вещью.

На следующий день отец, желая «выбить из меня дурь» и проверить, есть ли во мне хоть капля семейной жестокости, отвез меня на местный каток. Это не была благотворительная секция. Это был жесткий, полуподпольный ледовый клуб на окраине Бостона, где тренировались сыновья местных авторитетов и портовых рабочих. Там не учили кататься. Там учили выживать.

— Если через месяц ты заноешь и попросишься домой, я заставлю тебя сидеть в кабинете твоего деда и смотреть на каждую его «беседу» с должниками, — сказал тогда отец, швырнув мне под ноги тяжелую, жесткую коробку с первыми коньками. — Выбирай, Лиам. Либо ты учишься драться здесь, либо учишься ломать людей там.

Я выбрал лед.

Первые недели были адскими. Старшие мальчишки сбивали меня с ног, впечатывали в деревянные борта, смеялись над моей элитной одеждой. Мои колени и локти превратились в один сплошной синяк. Но каждый раз, когда я хотел сдаться, я вспоминал окровавленного человека на ковре в доме деда. Я вспоминал холодные глаза отца. И я поднимался.

В какой-то момент я понял: лед — это единственное место, где правила были одинаковы для всех. Здесь не имели значения миллионы моего деда. Здесь каучуковая шайба летела туда, куда ты ее послал, а не туда, куда приказал Дон Вито. На льду я контролировал свою жизнь сам.

Я начал тренироваться как одержимый. Я научился не просто кататься — я научился летать. Моя злость, мой страх перед собственной семьей превратились в чистое топливо. Когда я впервые на полной скорости обошел защитника и вколотил шайбу в девятку, я почувствовал свободу. Настоящую, пьянящую свободу.

Отец пришел на мою первую официальную игру, когда мне исполнилось двенадцать. Я забил три гола и устроил жесткую драку с парнем, который попытался атаковать нашего вратаря со спины. Я защищал своего.

После матча Доминик зашел в раздевалку. Он посмотрел на мое разбитое лицо, на тяжелое дыхание и впервые в жизни скупо кивнул.

— Ладно. В тебе есть наша кровь, Моретти. Ты умеешь побеждать. Раз уж ты выбрал этот спорт, ты станешь лучшим. Наша фамилия должна быть на вершине. Везде.

Тогда я думал, что заслужил его уважение. Но я ошибался. Отец просто понял, как использовать мое увлечение. Когда криминальная империя деда начала трещать под натиском ФБР, отец сообразил, что «Лиам Моретти — чистая звезда НХЛ, гордость Бостона» — это идеальный щит. Моя спортивная карьера стала для него лучшим маркетинговым ходом для легализации бизнеса. Он превратил мое спасение в свою выгоду.

...Резкая вспышка боли в колене вернула меня в реальность ванны. Я открыл глаза, тяжело дыша. На лбу выступил холодный пот.

Воспоминания ушли, оставив после себя лишь горький привкус. Я посмотрел на свое замотанное эластичным бинтом колено. Отец был прав в одном: я научился выживать на этом льду. И если сейчас я сдамся, если покажу слабость — они снова затащат меня в ту темную комнату деда, из которой я бежал всю свою жизнь.

Глава 2 Ева

Запах свежезаваренного кофе с корицей и едва уловимый, чистый аромат аптечной ромашки — так пахло мое утро.

Моя съемная однокомнатная квартира на окраине Бостона была крошечной, но в ней царил тот безупречный, почти стерильный порядок, к которому я привыкла с медицинского колледжа. Здесь не было места хаосу. Каждая вещь знала свое место: светлые занавески аккуратно подвязаны, на рабочем столе — идеальная стопка чистых бланков и стакан с точеными карандашами, а вдоль стены тянулся массивный стеллаж. На его полках, строго по алфавиту, теснились тяжелые медицинские атласы, труды по биомеханике, спортивной медицине и анатомии человека.

Я провела пальцем по корешку книги «Патологии сухожилий и реабилитация крупных суставов». Настоящее сокровище, которое я зачитала до дыр.

На широком, вымытом до блеска подоконнике в простых глиняных горшках зеленели несколько пышных кустов алоэ. Мой единственный «домашний питомец». Неприхотливое, стойкое растение, способное выжить в любых условиях и заживить чужие раны. В чем-то мы были с ним похожи.

Я сделала глоток обжигающего кофе и посмотрела на висящий на плечиках строгий медицинский костюм темно-синего цвета с аккуратной серебристой вышивкой на груди: «Бостон Брюинз. Медицинский штаб».

Мой первый официальный день. До сих пор не верилось, что я здесь.

Мне было всего двадцать шесть, и для Национальной хоккейной лиги я считалась слишком молодой. В этом мире суровых мужчин, огромных денег и вечных травм крутились в основном седовласые спортивные врачи с тридцатилетним стажем. Но меня пригласили не по объявлению. Я попала в «Брюинз» по личной, настоятельной рекомендации доктора Харриса — легенды спортивной хирургии США.

Три месяца назад на закрытом медицинском симпозиуме в Чикаго я представила свою авторскую методику ускоренной реабилитации после разрыва связок без потери мышечного тонуса. Харрис тогда долго изучал мои графики, хмурился, а потом подошел, хлопнул меня по плечу и сказал: «У тебя редкий дар, Ева. Ты видишь человеческое тело как единый часовой механизм, а не просто набор костей. Хватит сидеть в районной поликлинике. Тебе пора к тем, кто ломает себя ради миллионов». Через неделю мне позвонил генеральный менеджер бостонского клуба.

Я подошла к зеркалу, завязала непослушные волосы в тугой, аккуратный хвост на затылке и критически осмотрела свое отражение. Никакого яркого макияжа, только собранность и уверенность в глазах. Спортсмены — специфический народ. Для них молодая девушка в раздевалке — это либо объект для флирта, либо досадная помеха. Мне нужно было с первой секунды заставить их уважать меня как профессионала. Уважать мои знания, а не мою внешность.

— Ну что, Ева, покажи им, на что способна девчонка из пригорода, — тихо сказала я своему отражению и решительно застегнула замок на сумке с инструментами.

Спустя сорок минут я уже переступала порог ультрасовременной тренировочной базы «Брюинз». Огромный комплекс из стекла и бетона встретил меня гулом голосов, запахом дорогого парфюма, дорогой спортивной экипировки и... льда. Этот специфический, морозный запах я узнала бы из тысячи.

Кабинет главного врача команды, доктора Томаса, располагался в конце длинного коридора, стены которого были увешаны историческими фотографиями клуба и золотыми кубками. Томас, плотный мужчина пятидесяти лет с усталыми глазами, встретил меня вежливым, но слегка скептическим кивком.

— Добро пожаловать в ад, Ева, — устало улыбнулся он, протягивая мне толстую папку с медицинскими картами игроков. — Рекомендация Харриса для меня как закон, но сразу предупреждаю: теория из твоих диссертаций здесь работает через раз. Наши парни — это миллионеры на коньках. Они капризные, упрямые, и половина из них считает, что лед лечит любые переломы лучше любого врача.

— Я умею находить подход к упрямым пациентам, доктор Томас, — спокойно ответила я, присаживаясь на стул и забирая папку. — Моя задача — вернуть их на лед здоровыми, а не нравиться им.

— Хороший настрой. Он тебе понадобится, — Томас серьезно посмотрел на меня и постучал пальцем по верхней папке, на которой красным маркером была сделана пометка «Особый контроль». — Потому что твоим главным подопечным будет Лиам Моретти.

При звуке этой фамилии у меня внутри все напряглось. Кто в Бостоне не знал Моретти? Главная звезда команды, один из лучших нападающих лиги, чье лицо украшало каждый второй билборд в городе. И одновременно с этим — сын Доминика Моретти, миллиардера и главного спонсора нашего клуба. В прессе постоянно крутились слухи о криминальном прошлом их семьи, о недавней смерти деда-мафиози и о невыносимом, холодном характере самого Лиама. Журналисты не зря прозвали его «Айс».

— С ним что-то не так? — спросила я, открывая его карту. На страницах пестрили записи: перелом ключицы, сотрясение мозга, растяжения... Парень играл на износ.

— С ним все не так, — вздохнул Томас, потирая переносицу. — Неделю назад умер его дед. С тех пор Лиам превратился в ходячую бомбу замедленного действия. Он не спит, игнорирует психолога, тренируется как проклятый и никого не подпускает к себе ближе чем на метр. Его отец, Доминик, звонит мне каждые два дня и требует, чтобы Лиам был «медийно безупречен», потому что у них там какие-то сумасшедшие бизнес-сделки. Парень находится под диким давлением, Ева. Он замыкается, агрессирует, а на льду ведет себя так, словно ищет смерти. Если он получит серьезную травму, его отец сожрет наш медицинский штаб вместе с костями. Присмотри за ним. Твоя хваленая методика психологического баланса и реабилитации тут пройдет настоящую проверку огнем.

— Я поняла, — кивнула я, закрывая папку. Внутри меня разгорелся профессиональный азарт. Сложные случаи всегда привлекали меня больше всего.

Ближе к полудню я закончила обустраивать свой новый кабинет физиотерапии. Кабинет физиотерапии встретил меня простором, запахом новой мебели и прохладой от мощной приточно-вытяжной вентиляции. Потребовалось ровно два часа, чтобы превратить это стандартное спортивное помещение в филиал моей собственной квартиры — место, где царили абсолютная гармония и медицинский порядок.

В самом центре стояла широкая, регулируемая по высоте анатомическая кушетка. Я лично проверила каждый стык и дважды протерла её кожаную обивку дезинфицирующим раствором с едва заметным ароматом горной свежести. У стены выстроились новенькие аппараты для ультразвуковой терапии, лазерной стимуляции тканей и лимфодренажа. Их хромированные детали сияли в лучах полуденного солнца, пробивающегося сквозь жалюзи.

На стеклянных полках медицинского шкафа в строгом хронологическом порядке выстроились баночки с разогревающими мазями, охлаждающими гелями и противовоспалительными спреями. Рядом — идеально ровные ряды разноцветных бобин с кинезиотейпами, рассортированные по ширине и жесткости. Никакой хаотично брошенной упаковки. Никаких следов небрежности прежнего персонала.

На моем рабочем столе, прямо рядом с ноутбуком, где уже была открыта база данных игроков, теперь красовался маленький глиняный горшок с отростком алоэ, который я бережно принесла из дома завернутым в теплую ткань. Этот маленький зеленый островок среди холодного пластика и металла мгновенно сделал кабинет уютным. Настоящее рабочее место Евы Кларк — чистое, собранное и готовое к любой экстренной реабилитации.

Решив осмотреться, я вышла в коридор, ведущий к раздевалкам и выходу на арену. Команда как раз возвращалась с утреннего собрания перед вечерним матчем. Огромные, плечистые парни в фирменных спортивных костюмах громко смеялись, шутили и обсуждали тактику.

Я остановилась у стены, наблюдая за ними, и тут мое внимание привлек мужчина, идущий чуть позади всех.

Лиам Моретти.

Он был огромным — за метр девяносто роста, с широкими плечами и жестким, словно высеченным из мрамора лицом. Густые темные волосы были слегка растрепаны, а на челюсти играли желваки. Но поразило меня не это. Вокруг него словно существовал невидимый кокон из глухого, осязаемого одиночества и ярости. Он ни на кого не смотрел, его взгляд был устремлен в пол, а губы сжаты в тонкую линию.

Большинство людей обратили бы внимание на его грозный вид, но я была физиотерапевтом. Мой наметанный взгляд мгновенно, на подсознательном уровне, зафиксировал едва заметную аномалию в его движениях.

Лиам шел, засунув руки в карманы брюк. Но при каждом шаге на левую ногу его левое плечо едва уловимо опускалось ниже правого — всего на пару миллиметров. Он почти незаметно задерживал перенос веса тела на левую сторону, стараясь быстрее переступить на здоровую правую ногу. Его походка была слишком жесткой, зажатой в тазобедренном суставе. Так ходит человек, который отчаянно пытается скрыть, что его сустав или связка заблокированы острой болью.

Я прищурилась, провожая его взглядом до самой двери раздевалки.

«Ты хромаешь, Моретти», — подумала я, и внутри меня забил тревожный колокол. — «И ты пытаешься это спрятать от всей команды».

Парень только что вышел с собрания, где его утвердили на вечерний матч. Играть с травмой в НХЛ — это чистое безумие, которое может стоить карьеры. Но, судя по тому, что мне рассказал Томас, «Айс» скорее позволит льду окраситься своей кровью, чем добровольно признает слабость перед отцом или тренером.

Я медленно повернулась и пошла обратно в свой кабинет, на ходу надевая медицинские перчатки. Мой первый рабочий день обещал стать гораздо интереснее и опаснее, чем я предполагала.

Глава 3 Лиам

Вспышки фотокамер слепили глаза, а фальшивые, отрепетированные улыбки сотен людей в банкетном зале отеля «Ритц-Карлтон» вызывали у меня глухое тошнотворное чувство. На часах было ровно восемь утра.