Анатомия верности

Дверь моего кабинета закрылась с глухим стуком, отрезая нас от рева трибун. Но эта тишина была обманчивой — сквозь толстые бетонные стены стадиона все равно пробивался низкий, вибрирующий гул, который теперь казался мне зловещим.

— Осторожно, на кушетку, — скомандовала я парням-помощникам, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо и профессионально, хотя внутри меня все дрожало от нарастающей паники.

Маркус со стоном опустился на край кожаной обивки. Кабинет, в котором еще полчаса назад Лиам умолял меня о спасении своей матери, теперь превратился в операционную. Я быстро схватила специальные медицинские ножницы с изогнутыми лезвиями и начала безжалостно разрезать плотную ткань его игрового свитера и ремни тяжелого нагрудника. Плечо парня уже заметно раздувалось, приобретая неестественную, деформированную форму.

— Держись, Маркус, сейчас станет легче, — бормотала я, вскрывая ампулу анальгетика и набирая раствор в шприц.

Мои руки действовали на автомате — годы учебы и практики в экстренной хирургии не прошли даром. Я быстро обработала кожу и сделала точный внутримышечный укол. Маркус глухо застонал, откидывая голову назад и прикрывая глаза.

Я начала аккуратно накладывать фиксирующую шину-повязку Дезо, чтобы полностью обездвижить поврежденный сустав. Мои пальцы туго натягивали бинты, но мой разум... мой разум был не здесь. Он остался там, у бортика площадки.

Внезапно стадион за стенами кабинета взорвался таким неистовым, сокрушительным, многотысячным ревом, что я невольно вздрогнула, едва не выронив рулон фиксирующего бинта из рук. Сердце подпрыгнуло к самому горлу, а в висках застучала кровь. Это не был обычный восторг от забитого гола. В этом реве слышался какой-то дикий, шоковый надрыв.

В ту же секунду мое воображение, подстегнутое чувством вины и страхом, нарисовало самую ужасную, леденящую кровь картину. Я отчетливо представила, как Лиам пытается уйти от очередного силового приема, его зацементированный голеностоп намертво застревает во льду, а колено... колено с жутким хрустом выворачивается в обратную сторону. Я видела, как его огромное стокилограммовое тело безжизненно падает на лед под рев камер. Видела, как к нему бежит доктор Томас, как на лед выезжают носилки. Видела позорные заголовки завтрашних газет, расследование, суд, потерю лицензии... И бледное лицо его умирающей матери в хосписе, лишенной Швейцарии из-за того, что её сын не смог доиграть эти чертовы три периода.

По лбу покатился холодный пот. Пальцы онемели от напряжения.

— Ева? Все нормально? — слабый, хриплый голос Маркуса выдернул меня из этого кошмара. Он смотрел на меня снизу вверх своими измученными глазами, явно удивленный тем, что я замерла с бинтом в руках, тяжело и часто дыша.

— Да... Да, Маркус, все хорошо. Просто туго затягиваю, — я судорожно сглотнула, заставляя себя вернуться к реальности.

Я быстро закончила фиксировать его плечо, закрепив край повязки булавкой. Но внутри меня продолжала бушевать настоящая буря. Каждый новый всплеск шума трибун, каждый удар шайбы о борт, доносящийся сквозь вентиляцию, заставлял меня вздрагивать. Я была заперта в этом стерильном кабинете, соучастница сумасшедшего заговора, вынужденная заниматься другим пациентом, пока парень, чью судьбу я только что взяла в свои руки, выживал на льду в абсолютном одиночестве. И я ничего, совсем ничего не могла сделать, кроме как молиться, чтобы химическая блокада продержалась до финальной сирены.

Глава 12 Лиам

Глухой, костяной стук в левом углу площадки заставил меня резко обернуться. Маркус. Наш защитник рухнул на лед, сжавшись в клубок и судорожно прижимая к груди левую руку. Почти сразу я увидел, как через бортик перемахивает доктор Томас, а за ним, едва удерживая равновесие на глянцевой поверхности, быстро бежит Ева Кларк. Ее темно-синий медицинский пуховик казался ярким пятном на фоне ослепительно-белого льда.

Судья неистово свистел, останавливая игру, но для меня весь этот двадцатитысячный рев трибун вдруг превратился в фоновый, едва различимый белый шум. Я стоял у центрального круга, тяжело опираясь на клюшку, и не мог отвести взгляда от ее хрупкой фигурки.

Я видел, как Ева опустилась на колени перед хрипящим от боли Маркусом. Ее движения были быстрыми, точными, уверенными. Никакой паники, никакой суеты — чистый профессионализм. Но я смотрел не на ее руки. Я смотрел на ее лицо. И в какой-то момент, когда доктор Томас что-то резко скомандовал ей и указал в сторону подтрибунного помещения, она подняла голову.

На долю секунды наши взгляды встретились сквозь пелену ледяной крошки и прозрачный пластик моего визора.

В ее каштановых глазах застыла немая, глухая мольба. Отрезанная от меня профессиональным долгом, она уходила. Двое помощников подхватили Маркуса под руки, и Ева двинулась следом, бережно придерживая его безжизненное плечо. Она скрылась в темноте коридора, и в ту же секунду дверь за ней захлопнулась.

Внутри меня все оборвалось.

Это было странное, дикое, почти постыдное чувство для стокилограммового, прожженного мужика, которого пресса Бостона называла «железным Айсом». Я был сильнее ее в два раза. Я умел держать удар, ломать чужие ребра у бортов и выдерживать ледяные ультиматумы собственного отца. Но прямо сейчас, глядя на закрывшуюся дверь, я отчетливо понял: моя единственная опора, моя тонкая соломинка, за которую я держался в этом персональном аду, только что ушла.

Эта хрупкая девчонка с алоэ на подоконнике и маниакальной любовью к порядку была единственным человеком во всем этом бушующем стадионе, кто знал мою правду. Единственной, кому было не плевать на мою покалеченную ногу и умирающую мать. Она буквально зацементировала мой сустав своими руками, подарив мне эти два часа иллюзорной силы, а теперь... теперь я остался один. Без присмотра. Наедине со своим замерзшим, готовым разорваться в любую секунду коленом и отцом, который продолжал буравить мою спину тяжелым взглядом из правительственной ложи.

— Эй, Моретти! Соберись! — рявкнул нападающий соперников, проезжая мимо и намеренно задев мое плечо своим массивным корпусом. — Твой защитник вылетел. Теперь мы вас похороним.

— Попробуй, — глухо бросил я сквозь зубы, чувствуя, как внутри вместо страха начинает закипать чистая, ядовитая ярость.

Вбрасывание. Шайба ударилась о лед, и я рванул вперед.

Игра без Евы на скамейке запасных превратилась в сумасшедший аттракцион на выживание. Без ее оценивающего, строгого взгляда мне стало казаться, что я окончательно теряю связь с реальностью. Локальная анестезия продолжала действовать, превращая мою левую ногу в мертвый, чужеродный брус, но жесткий кокон из белого тейпа, который она наложила, держал лодыжку намертво. Я не чувствовал лезвия конька, но я физически ощущал этот плотный, сдавливающий корсет. Это была ее работа. Ее защита. И я использовал этот каркас на полную мощность.

Команда соперников, почувствовав слабость нашей обороны после ухода Маркуса, пошла в яростную атаку. Игра стала грязной, посыпались жесткие стыки. Меня дважды пытались поймать на противоходе у бортов, и каждый раз, когда мое тело на огромной скорости врезалось в пластиковое ограждение, я мысленно прощался со своим коленом. Сустав внутри гетра трещал от колоссального давления, но блокада послушно глушила любые сигналы боли. Я был как слепой сапер, который идет по минному полю в полной темноте: я знал, что под моими ногами взрывчатка, но не слышал щелчков датчиков.

В середине периода мне удалось перехватить шайбу у синей линии. Трибуны «ТД-Гарден» взревели, предвкушая выход один на один. Я заложил крутой вираж влево, перенося весь центр тяжести на заблокированную ногу. Тейп натянулся с такой силой, что я услышал этот сухой, внутренний треск даже сквозь гул арены. Корпус наклонился под опасным, критическим углом, но механическая фиксация выдержала. Я выкатился на пятак, обманным движением уложил вратаря на лед и с неудобной руки вогнал шайбу точно в верхний угол ворот.

Стадион взорвался таким неистовым, сокрушительным ревом, что, казалось, под сводами задрожали массивные стальные балки.

Я не праздновал. Я просто медленно покатился к нашей скамейке, тяжело дыша и упираясь руками в колени. Мой взгляд непроизвольно метнулся вверх, туда, где за бронированным стеклом VIP-ложи стоял Доминик Моретти. Он не прыгал от радости, не кричал. Он лишь снисходительно, едва заметно кивнул мне, делая очередной глоток из своего бокала. Он был доволен. Его марионетка забила гол, картинка в телевизоре была безупречной, сделка века оставалась в безопасности.

Я опустился на деревянное сиденье скамейки запасных, сбрасывая краги. От моего тела шел густой пар, грудная клетка ходила ходуном, а под шлемом лицо горело от подступающей лихорадки. Обезболивающие таблетки, которые я принял еще дома, окончательно перестали действовать, и теперь общая системная усталость и шок начали накрывать меня с головой. В висках нарастала глухая, тяжелая пульсация.

Я посмотрел на пустующее место рядом с доктором Томасом, где должна была сидеть Ева. Там по-прежнему лежали лишь запасные тейпы и сиротливо качалась пустая пластиковая бутылка.

«Я держусь, Ева», — подумал я, закрывая глаза и пытаясь унять крупную дрожь в руках. — «Я забил этот чертов гол. Я держу твое обещание. Только, ради всего святого, будь в кабинете, когда все это закончится».

До конца второго периода оставалось всего пять минут, но эти пять минут без ее присутствия на арене обещали стать самыми длинными и опасными в моей жизни.

Глава 13 Лиам

Финальная сирена второго периода прозвучала для меня как выстрел милосердия. Я буквально сполз со льда, едва переставляя онемевшие ноги, и потащился по резиновому настилу коридора в сторону раздевалки. Белый кокон из жесткого тейпа, который Ева наложила прямо поверх моего гетра, превратился в тиски. Он сдавливал голень так сильно, что пальцы в коньке покалывало от нехватки крови, но это была единственная сила, державшая мой сустав в вертикальном положении.

Блокада начала сдавать позиции. Это произошло незаметно, как прилив во время штиля. Сначала сквозь глухую искусственную заморозку пробился едва различимый зуд глубоко внутри колена. Затем он перерос в тяжелую, тупую пульсацию, которая с каждым моим шагом становилась все горячее. Организм медленно, но верно выжигал анестетик, и я с ужасом понимал: до конца третьего периода лекарства не хватит. Адская боль, от которой я бежал с трех часов ночи, уже скалила зубы на пороге моего сознания.

В раздевалке было душно. Парни шумно рассаживались по местам, хвастались забитым голом и хлопали меня по плечу, но их голоса долетали до меня словно сквозь слой ваты. Я натянул полотенце на лицо, откинул голову на мягкую обивку стены и закрыл глаза, пытаясь унять крупную, лихорадочную дрожь в руках.

В этой душной, пахнущей потом и мазями темноте под полотенцем мой разум, измученный физическим шоком и страхом, снова сорвался со сцепления. Реальность Бостона 2026 года растаяла, уступая место воспоминаниям.

Мне было девять лет. Тот самый ледовый клуб на окраине города, куда отец отдал меня, чтобы «выбить из меня дурь», встретил меня своей привычной, грязной суровостью. Это была вечерняя тренировка в середине февраля. Накануне я пропустил шайбу на синей линии, и тренер в наказание заставил меня нарезать круги по площадке до тех пор, пока у меня не начали подкашиваться ноги.

Старшие мальчишки, сыновья портовых рабочих и парней деда, смеялись, швыряя в мою сторону куски колотого льда. Мои колени были разбиты в кровь, ладони горели от жестких краг, а в горле стоял горький вкус слез, которые я из последних сил запрещал себе проливать. Я чувствовал себя абсолютно никчемным, брошенным и одиноким. Отец не пришел. Он никогда не приходил на обычные тренировки, считая это пустой тратой времени.

Когда я, едва волоча баул, вышел на крыльцо стадиона, на улице уже стемнело. Крупный, хлопьевидный снег засыпал грязный асфальт. И там, у старого железного забора, я увидел её.

Мама.

Елена Моретти стояла в своем длинном шерстяном пальто цвета светлого песка, кутаясь в пушистый шарф. Она не должна была быть здесь — отец запрещал ей вмешиваться в мое «мужское воспитание» и строго контролировал каждый её шаг. Но она тайно наняла такси и приехала на самый край Бостона, просто чтобы встретить своего девятилетнего сына.

Когда она увидела мое осунувшееся, бледное лицо и то, как я тяжело тащу за собой тяжелую сумку, её глаза мгновенно наполнились слезами. Она подбежала ко мне, опустилась на колени прямо в грязный сугроб и крепко, до хруста в моих детских ребрах, прижала меня к себе.

От неё пахло теплом, ванильным печеньем и теми самыми дорогими французскими духами, которые она всегда носила. Этот запах мгновенно уничтожил всю ту ледяную стену, которую я так старательно выстраивал внутри себя на катке.

— О господи, Лиами... — тихо шептала она, гладя меня по мокрым от пота и снега волосам своими теплыми, нежными ладонями. — Посмотри на себя. Ты совсем замерз. Твой отец... он сошел с ума со своими требованиями. Пойдем скорее в машину.

Она сама забрала у меня баул, несмотря на мои слабые протесты, и затащила меня на заднее сиденье старого бостонского такси. Там, в полумраке салона, где вовсю работала печка, она вытащила из сумки термос с горячим чаем и завернутый в фольгу яблочный пирог, который испекла сама, пока отца не было дома.

Я сидел, уткнувшись носом в её мягкое пальто, и впервые за долгое время чувствовал себя в абсолютной, стопроцентной безопасности.

— Мама, я не хочу больше туда ходить, — тихо признался я тогда, размазывая слезы по щекам. — Они бьют меня. Тренер кричит. Отец говорит, что я слабый.

Мама замерла. Она взяла мое лицо в свои теплые ладони и заставила посмотреть ей прямо в глаза. В её взгляде не было той жесткости, которой меня учил дед, но в нем была другая сила — мягкая, несокрушимая, чистая сила безусловной любви.

— Послушай меня, мой хороший, — тихо, но очень твердо сказала она. — Ты не слабый. Ты самый сильный мальчик на свете, потому что у тебя доброе сердце. Твой отец и дедушка... они построили вокруг себя мир из камня и железа, потому что они боятся. Они боятся показаться слабыми. Но ты не обязан быть как они. Если ты не хочешь играть в хоккей — ты не будешь. Я сама поговорю с Домиником. Я не позволю им сломать тебя.

— Но отец разозлится...

— Пусть злится, — мама слабо улыбнулась, вытирая пальцем слезинку с моего носа. — Пока я рядом с тобой, Лиами, никто и никогда не сможет причинить тебе вред. Ты — моя гордость. И мне абсолютно все равно, сколько голов ты забиваешь. Я люблю тебя просто потому, что ты есть.

Я резко открыл глаза под полотенцем, тяжело и судорожно хватая ртом спертый воздух раздевалки. Сердце колотилось в груди как бешеное.

Воспоминание растаяло, оставив после себя лишь горький, соленый привкус на губах. Я сдернул полотенце с лица. На часах оставалось три минуты до выхода на третий, финальный период матча.

Мама защищала меня всю мою жизнь. Она шла наперекор отцу, терпела его холодность, его мафиозные тайны и вечный прессинг, просто чтобы у меня было нормальное детство. Она была единственным источником света в нашей мрачной семейной империи. А теперь... теперь она лежала в палате онкоцентра, опутанная трубками, увядая под действием морфия. И пришла моя очередь стать для неё защитой. Стать той самой стеной, о которой она говорила в такси.

В левом колене снова вспыхнула резкая, отчетливая искра боли — блокада отступала все быстрее. Но мне было плевать.

«Пока я дышу, мама, он не посмеет причинить тебе вред», — подумала я, со злостью затягивая ремни своего нагрудника. — «Я выдержу этот период. Я выдержу всё».

Главный тренер громко захлопнул планшет, привлекая внимание команды:

— Ну что, парни! Последние двадцать минут! Выходим и забираем эту победу!

Я поднялся со скамьи во весь свой огромный рост. Нога отозвалась глухим протестующим стоном, но жесткий тейп Евы по-прежнему держал сустав. Я надел краги, перехватил клюшку и первым двинулся к выходу на лед.

Глава 14 Ева

Врачебный протокол предписывает сохранять холодную отстраненность в любой ситуации, но когда ты возвращаешься на скамейку запасных под рев двадцати тысяч глоток и понимаешь, что судьба человека зависит от кусочка хлопка и тающего лекарства внутри его сустава, вся твоя профессиональная броня дает глубокую трещину.

Я оставила Маркуса под бдительным присмотром своего ассистента, предварительно убедившись, что фиксирующая повязка наложена идеально, а сильное обезболивающее погрузило парня в глубокий, целительный сон. Но как только я снова переступила порог подтрибунного помещения, ведущего к ледовой коробке, ледяной воздух «ТД-Гарден» ударил мне в лицо, принося с собой знакомый запах каучука и адреналина. Начинался третий, финальный период.

Я быстро проскользнула на свое место рядом с доктором Томасом, стараясь не привлекать лишнего внимания главного тренера, который на ходу выкрикивал тактические указания парням из стартовой пятерки.

— Всё нормально с Маркусом? — не поворачивая головы, спросил Томас, нервно пережевывая очередную мятную жвачку.

— Зафиксирован, спит. Угрозы шока нет, — коротко отчеканила я, а мой взгляд уже лихорадочно сканировал площадку в поисках номера девяносто один.

Лиам стоял у синей линии. Он выглядел огромным, монолитным, но мой наметанный взгляд физиотерапевта мгновенно зафиксировал изменения, от которых у меня внутри всё сжалось. Блокада сдавала позиции. Это было неизбежно — колоссальные физические нагрузки, сильные удары у бортов и собственный стокилограммовый вес Лиама выжигали мощный анестетик с утроенной скоростью.

Его правое плечо было неестественно приподнято, а корпус слегка завален назад — Лиам больше не управлял телом на ощупь. К нему возвращалась боль. Каждое движение левой ноги теперь требовало от него не просто расчета, а дикого, животного преодоления. Он играл на чистом, слепом упрямстве. На той самой ярости, которую я видела в его глазах, когда он говорил о своей умирающей матери и жестоком ультиматуме отца.

Я подняла голову, бросив короткий взгляд на VIP-ложу. Доминик Моретти по-прежнему восседал за бронированным стеклом, вальяжно беседуя с инвесторами. Он выглядел спокойным и сытым. Для него этот матч был идеальной декорацией, за которой он прятал свои грязные семейные тайны. Он не видел, как его сын выплевывает легкие на льду. Ему было плевать.

Раздался резкий свисток судьи, и шайба ударилась о глянцевый лед. Третий период начался.

Команда соперников, понимая, что до конца матча осталось всего двадцать минут, пошла в агрессивную, грязную атаку. Они намеренно целились в Лиама. Их защитники караулили его у каждого виража, пытаясь поймать на жесткий силовой прием.

В середине периода Лиам принял шайбу у борта прямо напротив нашей скамейки. В ту же секунду на него на полной скорости вылетел огромный тафгай противников. Лиам не успел сгруппироваться. Удар был страшным — массивное тело Лиама с грохотом впечаталось в пластиковое ограждение. Защитное стекло над моей головой жалобно зазвенело и выгнулось.

Я невольно вскрикнула, зажимая рот ладонью. Мой взгляд намертво приковался к его левой ноге. Лиам глухо, страшно зарычал сквозь зубы — этот звук пробил даже рев трибун. На его лице под визором шлема отразилась такая дикая, ослепляющая гримаса боли, что у меня перехватило дыхание. Он потерял равновесие и жестко рухнул на лед, покатившись на боку.

— Моретти! Вставай! — закричал главный тренер, в ярости ударив кулаком по борту.

Доктор Томас напрягся, его рука непроизвольно потянулась к медицинскому чемодану. Секунды тянулись как вечность. Перед моими глазами пронеслась вся моя жизнь: все, что меня ждет, если этот парень сейчас не поднимется.

Но Лиам поднялся. Опираясь на клюшку, мелко дрожа всем телом, он заставил свое стокилограммовое тело встать на оба конька. Его лицо было бледным, почти серым от болевого шока, а по шее под форму градом катился пот. Он встряхнул головой, словно сбрасывая наваждение, и медленно, волоча левую ногу, покатился в сторону нашей скамейки на смену.

Когда он перемахнул через бортик и тяжело рухнул на деревянное сиденье в паре метров от меня, от него шел густой, осязаемый пар. Грудная клетка ходила ходуном, он прерывисто, хрипло дышал. Под нательным бельем его плечи мелко вздрагивали. Блокада полностью отключилась. Теперь он чувствовал каждый разорванный волосок своих связок.

Он откинул шлем назад, прислонился затылком к холодной стене и на секунду открыл глаза. Его серые, затуманенные болью глаза безошибочно нашли меня среди суеты скамейки. В этом взгляде не было прежней спеси «Айса». В нем была только глухая, немая благодарность за то, что я была здесь. За то, что я не выдала его Томасу.

— Я... держусь, — одними губами, беззвучно произнес он, глядя мне прямо в душу.

Я судорожно сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает ком, а на глаза наворачиваются слезы, которые я не имела права показывать. Я лишь слабо, едва заметно кивнула ему в ответ, сжимая пальцами холодный пластик медицинского планшета.

До конца матча оставалось всего семь минут. Семь минут чистого, концентрированного кошмара, за которые Лиаму Моретти предстояло совершить невозможное — доиграть этот матч на остатках человеческих сил и сберечь жизнь своей матери. И всё, что я могла делать — это сидеть на этой скамейке и молиться, чтобы жесткий тейп на его ноге не сдался раньше времени.

Глава 15 Ева

Финальная сирена оглушила меня. Она прорезала рев двадцатитысячной толпы, заставив трибуны «ТД-Гарден» зайтись в победном, неистовствующем экстазе. Парни со скамейки запасных с криками повскакали со своих мест, перемахивая через бортик на лед, швыряя вверх краги и клюшки. Мы выиграли. Удержали этот чертов счет.

Но мне не было дела до победы. Мой взгляд, затуманенный от многочасового напряжения, неотрывно следил за номером девяносто один.

Лиам не остался на льду праздновать. Пока команда душила друг друга в объятиях у ворот, он, тяжело опираясь на клюшку и буквально волоча за собой левую ногу, медленно двигался к выходу с площадки. Его визор был заляпан каплями пота, а лицо казалось маской, высеченной из серого гранита. Он не смотрел на трибуны. Не смотрел на VIP-ложу, где его отец, Доминик Моретти, наверняка уже принимал поздравления от инвесторов. Лиам выполнил свою часть сделки. Он выжил.

Как только его массивный силуэт скрылся в темноте подтрибунного коридора, я резко развернулась.

— Ева, ты куда? — крикнул мне вслед доктор Томас, пробиваясь сквозь толпу ликующих ассистентов. — Нужно проверить парней в раздевалке!

— У меня Маркус в кабинете, доктор Томас! — на ходу соврала я, даже не оборачиваясь. — Мне нужно проверить его состояние после укола!

Я бежала по резиновому настилу коридора так быстро, как только могла. Сердце колотилось где-то в районе горла, а в висках пульсировал чистый, концентрированный страх. Кабинет физиотерапии встретил меня полумраком и тишиной, которая после грохота стадиона казалась почти осязаемой. В углу, на кушетке, тихо и мерно дышал спящий Маркус — сильное обезболивающее надежно держало его в беспамятстве. Хоть в чем-то мне повезло.

Я стремительно подошла к входной двери, приоткрыла её на пару сантиметров и замерла, вглядываясь в длинный технический коридор.

Время потянулось с убийственной, мучительной медлительностью. Минута. Две. Пять. Каждая секунда казалась мне вечностью. В коридоре начали появляться первые люди — возбужденные техники стадиона, уборщики, охранники. Из раздевалки доносились приглушенные крики парней, включающих победную музыку.

Внутри меня все выло от паники. «Где он? Господи, только бы никто его не перехватил. Только бы Томас не наткнулся на него в коридоре». Если сейчас кто-то увидит, как капитан команды в полуобморочном состоянии ковыляет в кабинет к молодому физиотерапевту, минуя общую раздевалку и обязательный осмотр главного врача — начнется катастрофа. Вопросы посыплются лавиной. Нас увидят. Нас раскроют. Мой, выпестованный годами порядок, моя репутация, моя жизнь — все это висело на одном тонком волоске. Я судорожно сжимала пальцами холодную ручку двери, чувствуя, как по спине катится липкий пот.