Анатомия верности

Я стоял в безупречно подогнанном дорогом смокинге, сжимая в руке бокал с шампанским, к которому даже не прикоснулся. Каждое движение левой ноги отзывалось в колене тупой, пульсирующей болью. Домашние таблетки действовали, но их едва хватало на то, чтобы я мог стоять ровно, не перенося весь вес на правую сторону. Я заставил свои мышцы окаменеть. Никто вокруг не должен был заметить, что под дорогой тканью брюк мое колено стянуто тремя слоями эластичного бинта.

Отец стоял в паре метров от меня, окруженный инвесторами из Нью-Йорка. Он выглядел респектабельно, уверенно и благородно — идеальный образ филантропа, который строит будущее Бостона.

— А вот и наш семейный повод для гордости, — громко произнес Доминик Моретти, поворачиваясь в мою сторону и увлекая за собой мужчин в строгих костюмах. — Мой сын, Лиам. Капитан «Брюинз». Наш фонд как раз выделяет средства на новую детскую спортивную академию, и Лиам лично возглавит этот проект.

Один из инвесторов, пожилой мужчина с цепким взглядом, понимающе кивнул:

— Отличный ход, Доминик. Спортсмен с такой... яркой фамилией на обложке — это лучшая гарантия того, что у проекта нет двойного дна. Мы все помним, кем был ваш покойный отец, но глядя на Лиама, понимаешь: Моретти теперь ведут дела исключительно по правилам честной игры.

Внутри меня все перевернулось от ярости. Они говорили обо мне так, словно я был породистым скакуном на выставке. Мои голы, мои спортивные травмы, моя жизнь — все это использовалось отцом как ластик, которым он стирал с нашей фамилии кровь и грязь, оставленные дедом.

Отец подошел ближе, по-хозяйски положил тяжелую ладонь мне на плечо и слегка сжал его, заставляя меня улыбнуться шире для очередного репортера.

— Мой сын понимает цену семейного долга, — тихо, но с явным предупреждением в голосе произнес отец, глядя мне прямо в глаза. — Он знает, что сегодня важный матч. И он знает, что «Моретти Девелопмент» не может позволить себе проигрывать. Верно, Лиам?

Я почувствовал, как челюсть свело от напряжения. В его глазах не было ни капли заботы о том, спал ли я этой ночью. Его интересовал только чистый фасад.

— Да, отец, — ответил я сквозь зубы, удерживая вес на больной ноге из последних сил. — Я сделаю все, что от меня требуется.

Как только инвесторы отвлеклись, я резко убрал плечо из-под его руки, поставил бокал на поднос проходящего мимо официанта и направился к выходу, стараясь сохранять идеально ровную, размеренную походку. Каждое нажатие на пятку левой ноги отзывалось в сознании красными вспышками.

Дорога до тренировочной базы «Брюинз» превратилась в сплошной кошмар. Я вел машину, со злостью вцепляясь в руль. Мой гнев выжигал остатки страха. Я ненавидел этот фальшивый утренний завтрак. Ненавидел эти скользкие взгляды бизнесменов. Ненавидел отца, который видел во мне только инструмент.

На утреннее собрание команды я влетел за две минуты до начала. В зале для видеоразборов было шумно. Парни обсуждали тактику соперника, смеялись и швырялись бумажными стаканчиками. Я сел на самый дальний ряд, натянув козырек кепки на глаза. Мне стоило огромных усилий просто сидеть, согнув ногу в колене под углом в девяносто градусов. Связки внутри словно натягивались до предела и трещали.

Когда тренер объявил стартовый состав и назвал мою фамилию в первом звене, я просто молча кивнул.

После собрания команда повалила в коридор, шумно направляясь в сторону раздевалки. Я намеренно задержался, пропуская всех вперед. Я засунул руки в карманы спортивных брюк, сжал зубы и заставил себя сделать шаг.

Именно в этот момент я совершил ошибку. Мое левое плечо непроизвольно опустилось ниже правого, когда я попытался разгрузить сустав. Я на долю секунды замер, переступая на здоровую ногу.

У стены коридора стояла незнакомая девушка в темно-синем медицинском костюме клуба. Ее каштановые волосы были стянуты в тугой хвост, а на груди серебрилась вышивка медицинского штаба. Новая девчонка-физиотерапевт, о которой краем уха упоминали парни.

Я скользнул по ней тяжелым, предостерегающим взглядом, давая понять, чтобы она держалась подальше. Но ее взгляд... он не был похож на взгляды фанаток или репортеров. Она не смотрела на мое лицо или плечи. Ее цепкие, внимательные глаза были прикованы к моим ногам. К моей походке. К тому, как жестко я зажимал тазобедренный сустав.

Она прищурилась, провожая меня взглядом до самой двери раздевалки.

Внутри меня похолодело. Эта девчонка заметила. Обычный человек ничего бы не понял, но этот профессиональный, оценивающий взгляд врача я ни с чем бы не перепутал.

В раздевалке все быстро переодевались, собираясь на предматчевый обед и отдых. Я заперся в кабинке туалета, тяжело прислонившись лбом к прохладной перегородке.

Действие домашних таблеток стремительно шло на убыль. Колено под тканью штанов начало пульсировать с новой, утроенной силой, раздуваясь внутри бинта, как воздушный шар. По лбу катился холодный пот. Я понимал: с такой болью я не то что не смогу провести полноценный силовой прием, я упаду при первом же резком старте. Домашняя аптечка тут была бессильна. Мне нужны были сильные спортивные противовоспалительные блокаторы, которые колют или дают игрокам в экстренных случаях.

Такие препараты хранились только в одном месте — в кабинете физиотерапии, в закрытом медицинском шкафу, к которому был доступ только у врачей.

Я дождался, пока раздевалка полностью опустеет и парни уйдут в столовую на предматчевый рацион. На базе воцарилась глухая, полуденная тишина.

Выйдя в коридор, я двинулся в сторону медицинского блока. Нога уже практически не слушалась, я откровенно тащил её за собой, стирая пальцы в кулаках до белизны суставов.

Дверь нового кабинета физиотерапии была приоткрыта. Внутри было тихо. Горело лишь тусклое дежурное освещение, пробивающееся сквозь жалюзи. Я быстро проскользнул внутрь и прикрыл за собой дверь, молясь, чтобы никто не зашел.

Кабинет выглядел непривычно. Прошлый физиотерапевт устраивал здесь свалку из тейпов и коробок, но сейчас тут царил маниакальный, почти хирургический порядок. Все баночки стояли по линейке, кушетка сияла чистотой, а на столе в углу стоял дурацкий маленький горшок с алоэ. Настоящее логово новой девчонки.

Мне было плевать. Я быстро подошел к стеклянному медицинскому шкафу и потянул за ручку. Заперто. Черт.

Я начал лихорадочно осматривать полки сквозь стекло, выискивая знакомые ампулы или сильные таблетки. Мое дыхание было тяжелым и рваным. Руки дрожали от подступающей паники и боли. Если я не найду лекарство сейчас, через пару часов я просто не смогу встать на коньки. Моя тайна раскроется. Отец уничтожит меня, а хоккей закроет для меня свои двери.

Я уперся здоровой рукой в край стола, собираясь выбить стеклянную дверцу шкафа плечом, если не найду ключи в ящике стола. Я резко выдвинул верхний ящик, переворачивая бланки.

— Ищешь блокаторы, Моретти? — раздался спокойный, чистый и абсолютно уверенный девичий голос прямо за моей спиной.

Я замер, ощущая, как сердце на секунду перестало биться.

В углу кабинета, в тени за массивным аппаратом ультразвуковой терапии, на высоком стуле сидела она. Та самая девчонка-врач из коридора. В ее руках был медицинский планшет, а на губах играла едва заметная, холодная усмешка. Она всё это время сидела там, в темноте, и просто ждала меня.

Глава 4 Ева

Наблюдать за тем, как рушится чужая броня, — сомнительное удовольствие. Но когда дело касается профессиональных спортсменов, это единственный способ заставить их лечиться.

Лиам Моретти застыл у моего стола, словно его пригвоздило к полу током. В полумраке кабинета его огромный силуэт казался еще массивнее, а плечи под спортивной курткой судорожно напряглись. Он медленно, очень медленно повернул голову в мою сторону. Если бы взглядом можно было убить, я бы уже лежала на полу своего стерильного кабинета. Его серые глаза, обычно холодные и пустые, сейчас горели опасным, загнанным блеском.

— Ты что здесь делаешь? — его голос прозвучал как низкий, угрожающий рык.

— Я здесь работаю, Моретти, — я спокойно отложила планшет на колени и поднялась со стула. — В отличие от тебя. Ты сейчас занимаешься незаконным проникновением и попыткой взлома шкафа с рецептурными препаратами.

Я сделала несколько шагов вперед, сокращая дистанцию. Вблизи он казался просто огромным — мне пришлось закинуть голову, чтобы смотреть ему прямо в глаза. От него пахло дорогим парфюмом, морозным льдом и... потом. Тем самым тяжелым потом человека, который борется с дикой физической болью.

— Выйди отсюда, — процедил он сквозь зубы. Его челюсть была сжата так, что на скулах ходили желваки. — Мне плевать, кто ты такая. Дай мне то, что лежит в шкафу, и забудь, что видела меня здесь. Или завтра ты будешь искать новую работу. Мой отец…

— Твой отец — главный спонсор клуба, я знаю, — перебила я его, даже не моргнув. Слишком часто богатые мальчики пытались напугать меня своими фамилиями. — Но твой отец не хирург. И если ты сейчас сделаешь себе блокаду и выйдешь на лед, завтра твоё колено разлетится на куски прямо во время силового приема. И тогда никакой Доминик Моретти не спасет твою карьеру в НХЛ.

Лиам резко шагнул ко мне, пытаясь зажать меня своим весом, запугать.

— Ты ничего не знаешь обо мне.

— Я знаю анатомию, — я сделала быстрый, просчитанный шаг в сторону, уходя от его давления, и резко, без предупреждения, ладонью надавила на внешнюю сторону его левого бедра, чуть выше коленного сустава.

Это был профессиональный экспресс-тест на повреждение связок. Результат не заставил себя ждать.

Лиам резко втянул воздух сквозь зубы. Его огромная фигура покачнулась. Он моментально потерял контроль над походкой, хватаясь рукой за край кушетки, чтобы просто не рухнуть на пол. На его лбу мгновенно выступили крупные капли пота. Он побелел так, что его лицо стало одного цвета с моей вымытой кушеткой.

— Какого черта ты творишь?! — прохрипел он, задыхаясь от боли.

— Я доказываю тебе, что ты калека, который пытается совершить самоубийство, — мой голос оставался ледяным и ровным. Я подошла к кушетке и похлопала по кожаной обивке. — Ложись. Живо. Я проведу осмотр.

— Нет, — он попытался выпрямиться, упрямо цепляясь за деревянный поручень. — Я буду играть сегодня. Мне нужны таблетки. Просто дай мне чертовы колеса!

— На коньках ты сегодня не стоишь, Моретти. Либы ты сейчас добровольно ложишься на эту кушетку, и мы смотрим, что там можно сделать, либо я прямо сейчас достаю телефон, звоню доктору Томасу и главному тренеру. И вечерний матч ты проведешь на трибуне в качестве зрителя. Выбирай.

Лиам посмотрел на меня с такой чистой, первобытной ненавистью, что мне на секунду стало не по себе. Но я не отвела взгляд. Я выросла в Южном Бостоне, и упрямые мужчины не были для меня в новинку.

Осознав, что шантаж не работает, а боль сжирает его изнутри, он издал глухой, яростный рык и буквально завалился на кушетку, вытягивая левую ногу.

Я подошла ближе, мои пальцы действовали уверенно и быстро. Я аккуратно закатала штанину его спортивных брюк. Под тканью обнаружился эластичный бинт, намотанный так туго, что кожа выше него уже начала синеть.

— Идиот, — тихо констатировала я. — Ты же перекрыл себе весь кровоток.

Я быстро разрезала бинт медицинскими ножницами. Мои опасения подтвердились. Коленный сустав Лиама раздулся, став размером с небольшую дыню. Кожа была горячей и натянутой.

— Когда это произошло? — спросила я, начинаю осторожно пальпировать сустав.

— Ночью, — глухо ответил он, уставившись в потолок. Его пальцы до белизны суставов впились в обшивку кушетки.

— Разворот на скорости? Лезвие застряло?

— Да.

Я аккуратно сместила голень вперед относительно бедра — классический тест «выдвижного ящика». Лиам снова дернулся, глухо застонав.

— Ну, поздравляю, Моретти. У тебя как минимум сильное растяжение, а как максимум — частичный разрыв передней крестообразной связки. Какая, к черту, игра? Тебе нужно МРТ. Прямо сейчас.

— Мне нужна блокада, — он резко приподнялся на локтях, тяжело дыша. В его глазах была какая-то дикая, животная паника, которая не вязалась с его образом высокомерного «Айса». Это был не просто страх пропустить матч. Это был панический ужас перед чем-то другим. — Ева... или как тебя там. Пожалуйста. Мне нужно отыграть этот матч. Всего три периода. Потом делай со мной все, что хочешь. Запри в больнице, режь, мне плевать. Но сегодня я должен быть на льду.

Я замерла, удивленная тем, что он впервые назвал меня по имени и в его голосе прозвучало слово «пожалуйста». Но как врач я не имела права поддаваться на эмоции.

— Нет, Лиам. Я не подпишу твой допуск. И блокаду я тебе делать не буду. Это профессиональное самоубийство.

Я повернулась к столу, чтобы взять холодный компресс и зафиксировать сустав. Я вернулась к кушетке, держа в руках пакет со специальным медицинским льдом, обернутый в тонкое полотенце. Лиам продолжал полулежать, уставившись в потолок невидящим, остекленевшим взглядом. Грудь под спортивной курткой тяжело вздымалась. На его лбу проступила болезненная испарина, а челюсти были сжаты до такой степени, что на скулах отчетливо пульсировали вены.

— Лежи смирно, — тихо, но твердо скомандовала я, опускаясь на колени рядом с краем кушетки.

Он никак не отреагировал на мои слова, лишь сильнее впился пальцами в кожаную обивку. Я осторожно опустила ледяной компресс на его изувеченное, воспаленное колено. Пакет со льдом с тихим шорохом принял форму сустава. В первую секунду Лиам крупно вздрогнул от резкого температурного контраста, его тело натянулось как струна, а из груди вырвался рваный, рвущий горло выдох.

— Дыши, Моретти, — я мягко, но уверенно прижала ладонь к его здоровому бедру, заставляя зафиксировать ногу и не дергаться. — Сначала будет жечь, потом онемеет. Тебе нужно сбить этот отек.

Мои пальцы профессионально и аккуратно поправили полотенце, следя за тем, чтобы лед плотно облегал всю коленную чашечку, блокируя разрастающееся воспаление. Лиам замер. Обезболивающие, которые он нагло вы выпил дома, уже почти не справлялись, и этот холод был единственным, что сейчас приносило ему хоть какую-то осязаемую долю облегчения. На пару минут в кабинете воцарилась тяжелая, звенящая тишина, прерываемая лишь его хриплым, глубоким дыханием. Я поднялась, собираясь взять фиксирующий суппорт, как вдруг тишину кабинета разорвал резкий, настойчивый звонок.

На этот раз вибрировал телефон самого Лиама, оставленный в кармане его куртки.

Лиам дернулся, словно от удара плетью. Он судорожно залез в карман, вытащил смартфон и посмотрел на экран.

В ту же секунду всё его упрямство, вся его ярость и высокомерие словно испарились. Его лицо, и без того бледное от боли, мгновенно потеряло последние капли цвета, став мертвенно-белым, почти прозрачным. Губы задрожали. Он смотрел на экран так, словно там был написан его смертный приговор.

— Лиам? — я сделала шаг к нему, почувствовав, как профессиональная отстраненность сменяется чистой тревогой. — Что случилось?

Он не ответил. Он быстро нажал кнопку приема, прижал телефон к уху и замер. Я слышала лишь неразборчивый, быстрый голос на том конце провода, который что-то взволнованно говорил.

Лиам не произнес ни слова. Он просто слушал, и с каждой секундой его глаза расширялись от какого-то невыносимого, сокрушительного горя. Из его пальцев едва не выпал телефон.

— Да... — наконец хрипло, едва слышно выдавил он. — Да, я понял. Я сейчас буду.

Он сбросил вызов и резко, полностью игнорируя адскую боль в колене и сбрасывая ледяной компресс на пол, спустил ноги с кушетки. Пакет со льдом со шлепком упал на плитку, но Лиаму было плевать.

— Эй, тебе нельзя вставать! — я попыталась удержать его за плечи, но он оттолкнул меня с такой силой, что я отлетела к медицинскому шкафу. В его движениях больше не было расчета — это был чистый, слепой адреналин.

— Мне нужно идти, — его голос прозвучал как шелест сухих листьев. В нем не осталось ничего от прежнего «Айса».

Он сделал шаг, его нога подкосилась, но он удержался за стену. Лиам двигался к выходу из кабинета, словно зомби, не замечая ничего вокруг. Его взгляд был устремлен в никуда.

— Моретти, остановись! — крикнула я вслед, бросаясь за ним.

Но он уже доковылял до двери. Лиам вышел в пустой коридор базы, резко потянул дверь на себя и с грохотом закрыл её прямо перед моим носом. Замок щелкнул.

Я осталась стоять посреди своего идеально чистого кабинета, тяжело дыша и глядя на закрытую дверь. На полу валялись разрезанные куски эластичного бинта, а на кушетке еще сохранилась вмятина от его огромного тела.

Внутри меня все сжалось от странного, нехорошего предчувствия. Паника в его глазах перед звонком не была связана с хоккеем. Что-то только что разрушило мир Лиама Моретти до основания, и спорт здесь был совершенно ни при чем.

Глава 5 Лиам

Когда эта девчонка, Ева, бесцеремонно разрезала мой бинт и прижала к пылающему колену пакет со льдом, я готов был сдохнуть прямо на её безупречно чистой кушетке.

Холод сначала обжёг кожу миллионом раскалённых игл. Мышцы свело судорогой, и я до белизны суставов вцепился пальцами в кожаную обивку, едва сдерживая рвущийся наружу крик. Но Ева не отступила. Её ладонь — на удивление твёрдая и тёплая для такой хрупкой девушки — легла на моё бедро, заставляя зафиксировать ногу. «Дыши, Моретти», — сказала она тогда. И я дышал. Медленно, хрипло, уставившись в потолок, пока острая пульсация внутри сустава постепенно сменялась тупым, глухим онемением. Это не было исцелением, но этот лед стал первой передышкой в моём личном аду за последние дни. Я почти поверил, что смогу пережить этот день. Что смогу взять себя в руки.

А потом зазвонил телефон.

Тяжёлый, вибрирующий звук в кармане куртки показался мне громом среди ясного неба. Я вытащил трубку, ожидая увидеть имя отца или главного тренера, но на экране светился номер семейного врача нашей матери. Доктора Берга.

— Лиам... — его голос в трубке дрожал, и эта непривычная, пугающая интонация старого профессора мгновенно заставила меня похолодеть. Холод льда на колене больше не имел значения — меня прошиб ледяной пот изнутри. — Лиам, тебе нужно срочно приехать в Центральный онкологический госпиталь. Твоей матери стало плохо на процедурах. Мы получили финальные результаты биопсии.

Мир вокруг меня замер, а затем с грохотом обрушился. Воздух в кабинете физиотерапии стал слишком густым, я не мог сделать вдох.

— Что с ней? — мой собственный голос показался мне чужим, сорванным шелестом.

— Агрессивная форма карциномы, Лиам. Четвёртая стадия. Метастазы в лимфоузлах. Елена увядает слишком быстро, счёт идёт на месяцы... Приезжай. Она зовёт тебя.

Я не помню, как сбросил вызов. Не помню, как оттолкнул Еву, которая пыталась удержать меня за плечи, крича, что мне нельзя вставать. В ту секунду физическая боль в колене просто исчезла — её напрочь выжег слепой, первобытный ужас. Адреналин затопил вены до краёв. Я буквально выволок своё стокилограммовое тело из кабинета, таща за собой онемевшую ногу, и с грохотом захлокнул дверь, оставляя ошеломлённую девчонку позади.

Я бежал не от неё. Я бежал к единственному человеку на этой земле, который любил меня просто так, а не за фамилию или забитые голы. К маме.

Дорога до госпиталя стёрлась из памяти. Я вёл машину одной правой ногой, выжимая педаль газа в пол, игнорируя светофоры и сигналы других водителей. Перед глазами стоял густой туман. Каждое резкое движение руля отдавалось в левом колене глухим хрустом, но мне было плевать. Пусть оно сгорит к чертям, пусть я никогда больше не встану на коньки. Только бы успеть.

В вип-крыло онкологического центра я практически ворвался, тяжело хромая и хватаясь руками за гладкие стены коридора. Здесь пахло стерильностью, дорогими лекарствами и безысходностью.

Центральный онкологический госпиталь Бостона больше напоминал закрытый пятизвездочный отель для миллиардеров, чем место, где люди борются за каждый глоток воздуха. Он располагался в уединенном, престижном районе Бикон Хилл, скрытый от посторонних глаз за высокими коваными воротами и вековыми дубами. Настоящая крепость из матового стекла, полированного гранита и тишины. Здесь не было привычной больничной суеты, криков или очередей — только тихий шелест шин дорогих представительских седанов, паркующихся у парадного входа.

Внутри здание подавляло своей роскошью. Просторный вестибюль встретил меня высокими потолками, полами из белоснежного каррарского мрамора и мягким, рассеянным светом, который скрадывал любые тени. Вместо привычного и резкого запаха хлорки или спирта в воздухе пахло чем-то дорогим и едва уловимым — смесью эфирных масел лаванды, цитрусовых и свежести, которую генерировали скрытые климатические системы. Этот аромат был создан искусственно, чтобы богатые пациенты и их родственники могли напрочь забыть, где именно они находятся. Но меня этот запах не обманывал. Под слоем дорогого парфюма я отчетливо чувствовал липкий, едва заметный шлейф безысходности и страха.

Вип-крыло на третьем этаже, куда я поднялся, хромая и опираясь на стены, было погружено в пугающую, неестественную тишину. Мягкое ковровое покрытие полностью глушило звуки моих тяжелых шагов. Вдоль коридора тянулись двери из темного полированного дерева с латунными номерами. За этими матовыми стеклами лучшие онкологи страны, получающие миллионные гранты от фонда моего отца, ставили эксперименты над человеческими жизнями с помощью новейшего оборудования. Здесь все было спроектировано так, чтобы смерть выглядела эстетично и респектабельно. Но вся эта идеальная, стерильная чистота лишь подчеркивала, насколько беспомощны миллиарды Моретти перед тем, что выжигало мою мать изнутри.

У двери триста двенадцатой палаты я резко затормозил. Моё сердце готово было пробить грудную клетку. Но дорогу мне преградила высокая, монолитная фигура.

Отец.

Доминик Моретти стоял у матового стекла палаты, заложив руки за спину. На нём всё ещё был тот самый безупречный смокинг с утреннего благотворительного завтрака, но верхняя пуговица рубашки была расстёгнута, а дорогой галстук сдвинут набок. На его лице не было следов слёз. Только глубокие, жёсткие складки у рта и холодный, сосредоточенный прилавок.

— Ты опоздал, Лиам, — тихо, почти шёпотом произнёс он, даже не повернувшись в мою сторону.

— Как она? — я сделал шаг вперёд, чувствуя, как внутри всё сжимается от его ледяного тона. — Пусти меня к ней. Берг сказал…

— Берг сказал то, что должен был, — отец наконец развернулся ко мне лицом. Его серые глаза, точная копия моих собственных, были абсолютно сухими. В них светился голый, пугающий расчёт. — Она спит под сильными успокоительными. Ей ввели морфий. Но сейчас речь не о ней. Речь о тебе.

— Ты в своём уме?! — я сорвался на хриплый, яростный шёпот, подходя к нему вплотную и нависая над ним. — Там твоя жена! Моя мать! Она умирает от рака, а ты говоришь мне о себе?

— Именно о тебе, — Доминик резко вытянул руку и с силой упёрся ладонью в мою грудь, останавливая меня. Его голос оставался пугающе ровным, металлическим. — Послушай меня внимательно, Лиам. Смерть твоего деда Вито запустила процесс, который мы не имеем права остановить. Через две недели состоится историческое слияние «Моретти Девелопмент» с нью-йоркским консорциумом. Это миллиарды долларов. Это полная легализация нашего имени. Наша семья должна демонстрировать абсолютную стабильность и силу.

— Какая, к чёрту, стабильность?! Она умирает!

— И об этом никто не должен знать, — отец схватил меня за грудки куртки и резко притянул к себе, заставляя смотреть прямо в его зрачки. — Ни слова прессе о диагнозе Елены. Никаких траурных лиц, никаких упадочнических интервью. Репортёры не должны пронюхать, что семья спонсора и капитана «Брюинз» слабеет. Любой слух о болезни моей жены обрушит акции холдинга на бирже перед самой сделкой. Инвесторы испугаются нестабильности. Ты выйдешь сегодня на лед и отыграешь этот матч так, словно ты самый счастливый человек в Бостоне. Ты будешь улыбаться камерам. Ты меня понял?

Я смотрел на человека, который вырастил меня, и впервые чувствовал к нему не просто страх или обиду. Я чувствовал глухую, омерзительную ненависть. Для него увядающая в палате женщина была лишь строчкой в финансовом отчёте. Обузой, которая могла помешать его идеальной бизнес-сделке.