Тени Солнца — Чёртово Колесо: Сын Человеческий

Пляж стелился вперёд, белый от тонкого снега, усыпанный мелкими камнями и битыми ракушками. Ветер здесь был сильнее, он резал лицо и сразу вышибал слёзы. Уберик прищурился и побежал.

Первые шаги дались тяжело. Ноги не слушались, ступни не привыкли к такому холоду, и каждый камень, каждая ракушка впивались в кожу. Но он заставил себя бежать, потому что где-то там, за поворотом, за серой пеленой, был Борк, пристань и корабли. И если он не успеет — случится то, о чём он не хотел даже думать.

«Ты не мог так поступить! Ты не мог меня бросить! Одного! Совсем одного!».

Он бежал, оставляя на снегу первые, ещё не кровавые, следы. Ветер дул навстречу, задувал под рубаху, и тело быстро начало неметь. Но Уберик стиснул зубы и прибавил шаг.

Впереди, насколько хватало глаз, был только берег: серый, каменистый, бесконечный. И никого.

Он бежал, и в голове его, как морская пена в шторм, всплывали обрывки старых сказаний. Тех, что старуха Исла рассказывала у очага, покачиваясь в своём плетёном кресле. Миродин. Праотец. Тот, кто вылепил первых дарийцев из прибрежной глины и вдохнул в них жизнь. Тот, кто должен был оберегать свой народ, как отец оберегает сына.

«Как же ты оберегал?» — стучало в висках. — «Где ты был, когда мать уходила в море? Где ты был, когда она звала на помощь?».

«Ты воскрешаешь мёртвых. Так говорила Исла. Так повторяли все старцы. Ты воскрешаешь мёртвых, Миродин! Так почему же мать не вернулась? Почему не родился тот, кого я мечтал назвать братом? И почему ты теперь забираешь и его?».

Уберик сжал зубы. Ноги уже горели, но он не замедлялся. Мысли лезли сами, как ледяная вода в щели старой лодки. Он знал, что не должен об этом думать. Знал, что такие мысли — богохульство, за которое жрецы вырывают языки. Но остановиться не мог.

Он не хотел злиться. Злость мешала бежать, мешала дышать. Но она поднималась откуда-то из глубины, тяжёлая, как ртуть, и растекалась по всему телу.

«Ты хочешь, чтобы я упал на колени? Чтобы приполз к тебе, как побитый пёс? Чтобы признал тебя, потому что больше у меня никого не осталось?».

Уберик споткнулся о камень, но устоял. Из глаз уже текли слёзы, и он не понимал, от ветра они или от злости. Он не вытирал их.

«Зачем? Зачем тебе моя вера, если ты и так всё можешь, мерзавец?»

Впереди, за серой пеленой, проступило что-то. Не сразу — сперва ему показалось, что это просто гребень волны, белесый, размытый. Но нет. Паруса.

Уберик замер на долю удара сердца, не веря своим глазам. Потом рванулся вперёд, как лошадь, которую стегнули.

— Стой! — заорал он, хоть и знал, что с такого расстояния никто не услышит. Ветер сожрал крик, развеял его над морем.

Он бежал, спотыкаясь о камни, проваливаясь в мокрый песок. Босые ноги уже были сбиты в кровь — ракушки резали ступни, мелкие осколки камней впивались в пятки, и на снегу за ним тянулась цепочка багровых следов. Уберик не чувствовал боли. Он чувствовал только, как уходит время.

Паруса то показывались, то снова прятались в тумане. Иногда ему казалось, что они застыли, иногда — что медленно, неумолимо отдаляются. Он бежал из последних сил, с хрипом втягивая ледяной воздух. Грудь горела. Мышцы дрожали. Колено, о котором он забыл, вдруг подломилось, и Уберик рухнул на четвереньки.

Ладони обожгло. Острый камень рассёк кожу. Он зашипел, но тут же вскочил и побежал снова, припадая на одну ногу.

«Не смей! Не смей уходить от меня!»

Он ненавидел этот туман. Ненавидел море, которое всегда отнимало у него всё. Ненавидел ветер, что смеялся ему в лицо. Но больше всего — его. Того, кто, по словам Ислы, лепил людей из глины и должен был оберегать их.

«Где ты? Почему ты смотришь на меня и всё время молчишь?».

Паруса снова вынырнули из мглы. Теперь их было множество. Дракторны. Сорок боевых кораблей уходили в туман, медленно, тяжело, и мгла клубилась вокруг их бортов, как дым над жертвенником. Уберик не считал — он точно знал сколько их.

Он вновь рванулся вперёд, насколько позволяли израненные ноги. Ему казалось, что ещё немного — и он разглядит на борту знакомую фигуру. Но дракторны уходили всё дальше, таяли, и вот уже последний парус растворился в серой мгле.

Уберик остановился. Тяжело дыша, он смотрел туда, где только что были корабли. Пусто. Только снег и море.

— Отец! — выкрикнул он, но голос сорвался в хрип.

Никто не отозвался.

Тогда он сделал ещё два неровных шага, будто надеялся, что корабли вернутся, и ноги подкосились. Уберик рухнул на колени. Камни впились в них, но он не почувствовал.

— Я тебя ненавижу! — закричал он, запрокидывая голову. — Ты забрал мою маму! Отнял у меня брата! А теперь забираешь отца — последнее, что у меня осталось!

Он ударил кулаком по мокрому песку. Потом ещё раз. И ещё.

— Есть ты или нет, я не буду играть по твоим правилам! Каким бы ты ни был, я найду способ убить тебя, слышишь?! Миродин! Отец всех богов! Я убью тебя!

Этот крик был последним. В голове зашумело, перед глазами всё поплыло, и Уберик, не удержавшись, завалился на бок. Холодный песок принял его, как старого врага. Последнее, что он услышал, — как море, равнодушное ко всему, лижет берег.

***

Она была не такой, как ночь. Ночь всегда чем-то дышит: ветром, далёкими голосами, холодом, звёздами. Эта тьма была глухой, как могила, и тишина в ней стояла такая, что Уберик услышал собственное сердце. Оно билось где-то далеко, будто не в груди, а за её пределами.

«Что это? Где я?»

Он не знал, где находится. Не помнил, как сюда попал. Вокруг — ни верха, ни низа, только чернота, вязкая, как смола. Он попытался шевельнуть рукой — и не смог. Ноги тоже не слушались, будто их спеленали. На миг его охватил ужас, холодный, как вода подо льдом.

И только тогда он понял: боли нет. Он ждал её — от ступней, разбитых о камни, от колена, что ныло всю ночь, — но боли не было. Совсем. И это пугало не меньше тишины.

«Это сон? Нет... Слишком... слишком тихо».

Он открыл рот, чтобы крикнуть, но не вышло ни звука — тьма сожрала и его. И всё же он не закрыл глаза. Что-то внутри отказывалось сдаваться.

Вдруг впереди мелькнула вспышка и повисла во тьме.

«Свет! Мне надо на свет!».

Уберик рванулся к нему. Тело не сразу повиновалось — сначала он лишь дёрнулся, как муха, влетевшая в паутину. Но потом, с неимоверным усилием, заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. И ещё.

«Давай же... Давай!»

Свет был далеко, но он шёл. Иногда луч приближался, иногда таял, и тогда Уберик проваливался в пустоту, но не на землю, а в саму тьму, и снова поднимался, и снова бросался вперёд. Каждый раз, когда тьма пыталась утянуть его, он вспоминал лицо отца, его широкую спину, его голос: «Поднимайся, тебя ждут великие подвиги».

«Нет, не остановлюсь. Не сейчас!».

Он не мог остановиться. Остановка означала бы, что тьма победила.

В какой-то момент он понял, что уже не идёт, а бежит. Под ногами не было ничего, но ноги двигались, и он не задавался вопросом, как это возможно. Он просто гнался за светом, как ночной мотылёк, что летит на огонь, даже зная, что сгорит.

«Что это за место?.. Я уже был здесь?»

Свет вдруг развернулся перед ним, как раскрытая ладонь. Уберик замер. Это был не просто свет. За ним открывался мир.

Он увидел лес. Высокие деревья с серебристой корой, непохожие ни на дубы, ни на сосны. Они стояли неподвижно, будто ждали. Меж стволами стелились туманы, а дальше, сколько хватало глаз, поднимались горы — острые, как клыки старого зверя. У их подножия лежали луга, покрытые цветами, но цветы те не цвели и не пахли, — они были лишены всякой жизни.

Уберик почувствовал это ещё до того, как понял: от мира веяло не холодом и не теплом, а чем-то третьим, незнакомым, отчего кожа покрылась мурашками.

«Не нравится мне это. Ой как не нравится!». — перед глазами мелькали обрывки его воспоминаний – страшащих кошмаров, о которых он бы предпочёл не забыть навсегда.

По лугам бродили существа, которых Уберик не встречал ни в одном бестиарии. Огромные, полупрозрачные, как дым, они передвигались медленно. Один из зверей повернул голову и посмотрел прямо на Уберика. В его глазах не было ни злобы, ни любопытства — только пустота, в которую Уберик побоялся заглядывать. Он отшатнулся, но не смог отвести взгляда.

«Он меня видит?».

Свет звал его. В нём не было голоса, но Уберик чувствовал притяжение, как будто сама его душа помнила это место и хотела вернуться. Это чувство было сильнее страха, сильнее боли, сильнее злости. Оно заполняло его, как вода заполняет сухое русло.

«Это не конец», — пронеслось в голове.

И он прикоснулся к свету.

Тот дрогнул, как водная гладь от брошенного камня, и взорвался перед глазами, вобрал его в себя, и мир исчез. Не стало ни леса, ни гор, ни зверей. Только белая, звенящая пустота. Уберик не чувствовал тела, не слышал сердца. Осталось только ощущение, что он падает — не вниз, а куда-то вглубь, в самую сердцевину света.

«Ну вот и всё...»

А потом всё померкло.

Глава 7: Омут памяти

Обманул ли Уберика тот таинственный свет, — трудно сказать. Он думал, что прикоснулся к сказочному миру. А он развеялся у него перед глазами, как мираж.

Та всепоглощающая тьма тоже отступила. И по чьей-то, казалось бы, воле — Уберик оказался в лесу.

Он знал этот лес. Знал эти корявые деревья, этот запах мокрой земли, этот серый свет. И всё же всё было не так. Слишком тихо. Слишком зыбко.

Впереди кто-то шёл.

Уберик прищурился. Мальчишка. Худой, в старой рубахе, с посохом. Он двигался осторожно, как зверь, который не хочет спугнуть добычу.

Уберик шагнул к нему, но ноги не слушались. Земли под собой он не чувствовал. Будто плыл.

— Эй, — хотел окликнуть он, но голос не вышел.

Мальчишка не обернулся.

Уберик узнал его. Не сразу. По посоху, по походке. А когда тот наклонился над следами зверя, в груди у него что-то оборвалось.

Это был он сам. Тогда, в годы юности, — когда он ещё не знал, чего боится на самом деле.

Уберик шагнул ближе.

Он не мог понять, снится ли ему всё это или он мёртв. Но его тянуло к мальчишке. Будто сам воздух выталкивал его вперёд.

— Эй, — снова попытался он, и снова ни звука.

А потом мир дрогнул.

Уберик почувствовал, как его подхватило, сдавило, и в следующее мгновение он уже не смотрел со стороны. Он был собой. Держал тот же посох, и одет был в ту же рубаху. Под ногами — мокрый снег. В груди — все тот же азарт. Та самая дурная тяга к приключениям. И надежда на магию. Крохотная, как уголёк под снегом.

Малец поднял глаза. След на земле. Огромный, рваный. И сердце забилось так, как билось тогда, в тот самый день.

***

Рассказ, записанный со слов Уберика.

Больше всего я боялся темноты. Не той, что за окном, а той, что внутри.

Но тогда я этого ещё не знал. Я шёл тогда по следу урсафира.

Меня не знали как великого морского охотника, каким был отец. Не был я и воякой. Тяжелее посоха в руках ничего толком не держал — гарпун, может, пару раз и брал, но так, полюбоваться. Только лес — другое дело. Там я ходил один, и там опасности были не хуже отцовских.

На хуторе, да и в Борке, в урсафиров не верил никто. Для всех это была ещё одна байка: будто в лесу водятся красные медведи, втрое больше грызля. Но и грызли-то редко заходили в наши края. А уж про урсафиров — нечего и говорить.

Теперь, оказавшись в этом сне, я был этим мальчишкой. Ногам холодно, ветер лезет под рубаху, пахнет сыростью и прелыми листьями. Всё как тогда. Даже слишком.

Как сейчас помню — это было в 1277 таль после Забвения. За две тали до того дня, когда я должен был стать полноправным мужчиной моего народа.

В лес мальчишкой я выбирался часто. Но так далеко обычно не заходил. Я лишь хотел убедиться, что не все байки — вымысел пьяного, напившегося до белой горячки рыбака, что бродил три дня по лесу, прячась от своей женушки. И сам не заметил, как ушёл дальше, чем следовало.

Но в этот раз я замечал то, на что тогда бы не посмотрел. Вон та ветка — обломана не случайно. Под снегом у тропы — старая метка. А у дуралея же, в теле которого, я невольно очутился, в голове было лишь одно: «Чьи это следы?»

Медведь? Слишком большой. Даже не будучи следопытом, сорванец это понял сразу. След вмёрз в мокрую землю, но края были рваные, будто зверь не шёл, а волочил лапы. Он наклонился, приложил ладонь рядом — его ладонь утонула в отпечатке, как в корыте.

Тропка была недалеко от хутора. Значит, кто-то огромный бродил рядом.Оставлять такое без ответа мальчишка не мог. Не из храбрости — храбрости там не было и щепотки. Им двигало любопытство. Или безрассудство. Что, по правде сказать, для меня почти одно и то же.

Я попытался окликнуть себя — того, юного, чтобы остановить. Но губы шевелились только тогда, когда этот оболтус сам того хотел. Меня никто не слышал. Я был голосом в голове, которая мне не принадлежала.

— Я должен выяснить, чьи это следы! — выпалил этот малец, осмотрев их ещё раз.

И ведь не потому, что делать было нечего. Другие бы прошли мимо, пнули снег и дальше потопали. А он? Он не из таких. Если уж наткнулся на загадку — не отступится. Это во мне с рождения. Ещё в колыбели, должно быть, чудищ мечтал выследить, пока прочие молоко сосали.

— Если не ради поселения, то ради себя, ради старухи Ислы, ради магии, — буркнул он. Проследил взглядом, куда уходят следы, и добавил, уже тише:

— В которую я так по-детски верю.

Я верил когда шёл по следу урсафира, — верил и тогда, когда оказался в этом лесу снова. Без ложной скромности — не каждому дано так верить. Кто-то брешет для красного словца, а я вон, пошёл по следу. Один. Без топора. С посохом и ножом, который только и годился рыбу потрошить. Это вам не в питейной сидеть, где от каждой байки элем несёт.

Если бы я убедился, что урсафир существует, это значило бы для меня больше, чем для всего хутора, а может, и для самого Борка. Потому что где есть одно чудище — там и второе. А где два — глядишь, и дракон. Ну а где дракон, там точно магия.

Нет, я не о тех байках, что травил Осип и подпевающие ему рыбаки в «Байках и Сплетнях». Те я знал наизусть и не верил. Но были и другие истории. Правдоподобные. Их рассказывали тихо, оглядываясь. Вот за них я и цеплялся, как репей за шерсть.

Понимал я и другое: вера — это, конечно, хорошо, но без доказательств она как копьё без наконечника. Не просто рассказы Ислы, не просто шёпоты. Хоть что-нибудь, чтобы ухватиться.

Поэтому то я и пошёл тогда.

Выйдя на след, этот оболтус, значит, пробирался через гущи леса. Можно подумать, тропка там была. Да не было там никакой тропки. Зверюга та по тропам не ходила, ей, видно, чаща милей. Ну а мелкий что? Он за ней.

Колючек нацеплял со всех сторон. Вся рубаха в репьях, в волосах — ветки, будто он не по лесу шёл, а сам деревом стал. Пытался их вытащить — кололись, едрён корень. И вот пока малой дёргался, как дурень, зацепился за охотничьи силки. Свалился, конечно. Кто бы сомневался.

Слава богам, силки на зайца стояли, а не на медведя. Иначе оттяпало бы ему ногу, и лежал бы он там, как дурак, до самого снега. Но вероятнее его сожрали бы волки.

При мальце был нож, рыбацкий, но наточен — будь здоров. Силки рассёк быстрее, чем кукушка от птенцов отделывается. Огляделся после — не торчит ли ещё что из снега. Ловушек у нас в лесу наставили — только и успевай уворачиваться. С того момента он стал смотреть под ноги вдвое внимательнее.

Со стороны это смешно, наверное. Но мне тогда не было. Нет. Не тогда, когда я угодил в силки. А когда я видел, как мои руки режут верёвки, но не чувствовал их. Будто смотрел на чужую возню, только изнутри, из-под собственной кожи.

Следы вывели оболтуса к речке. Хотя нет, скорее к ручью. Неважно. Вода, в общем. Следы в неё упирались. Он уж губу раскатал, что всё, след потерян, конец его приключениям. А тут — треск из кустов, по ту сторону. Густые такие кустищи. И треск — не ветка, не птица. Кто-то крупный.

Вот тут-то я и вспомнил, зачем этот недоделок вообще в лес попёрся.

Не за следом ведь. И не за чудом ради чуда. Он искал магию, потому что надеялся, что однажды она вернёт ему мать. Глупо? Может. Но тогда эта глупость была единственной опорой.

Старуха Исла говорила, что магия может всё. А я слушал и верил. Потому что без этой веры оставалась только холодная земля и пустой дом.

Поэтому то мысль о магии не оставляла меня.

«А что, если это она?» — думал я. — «Магия, о которой я столько мечтал? Вдруг это она взяла меня за шкирку и швырнула в мои пугающие до жути воспоминания. Но зачем? Кто?»

И от этой мысли мне, как ни странно, становилось легче. Не веселее, нет. Но легче. Потому что если это магия, значит, я не умер. Или умер, но не навсегда. Магия — это выход. И я цеплялся за неё, как утопающий за корягу.

Смерть? Сон? Проклятие? Всё это было хуже. А магия — магия давала шанс.

— Ну и дела, — выдохнул я внутри себя. — Если это магия, то пусть покажет, на что способна.

Что-то я мудрствую шибко много. Вернусь лучше к тому моменту, где я стою у ручья, как дурень, а из кустов — треск. Сердце ушло тогда в пятки, но я себе не признался. Помню сказал тогда, что это от холода.

Сказать, что юнец Уберик испугался, — значит не иметь понятия о настоящем страхе.

Малец таращил свои глаза в кусты и вспоминал имена всех богов, о которых рассказывала старушка Исла. В особенном порядке — только тех, кто за леса отвечает. Треск всё громче. Ноги затряслись, как у зайца, который понял, что бежать некуда.

К ногам подступал жар. Теперь-то знаю — это кровь готовила меня драпать. А тогда казалось, что горю. И вроде бы он понимал: надо бежать. Но стоял, как надгробный камень. И на камне том было высечено: «Здесь покоится славный парень Уберик».

Этот бестолочь и правда решил, что помер. Сердце бухнуло в рёбра, потом ухнуло вниз, в землю, будто уже прощалось с ним. Ноги налились свинцом. Дышать было нечем. В один момент мальчишка забыл, как это делается.

Вот так и ощущается истинный страх. Не крик, не бег. А тишина внутри.

Малой щурился и глядел в кусты взглядом сокола. Можно подумать, что у меня тогда проявилась редкая магическая способность — смотреть сквозь стены и прочие препятствия. Нет. Такой способности у меня ни тогда, ни сейчас не развилось. А зря.

Оказалось, это был всего лишь молодой олень. Он вырвался из кустов, как ветер, и удирал прочь — не понять отчего или от кого. Увидел меня, не успел затормозить, влетел в ручей, споткнулся о каменистое дно и рухнул. Затем подпрыгнул, будто его пчела ужалила, — чуть ли не взлетел, и снова дал дёру. Только теперь прочь от меня, вверх по ручью.

Знай малец, что это олень, — не замирал бы насмерть от каждого шороха и треска веток. И штаны бы не пришлось проверять. С ними, к счастью, всё было в порядке. Но он, конечно, задумался: от кого или от чего так улепётывал этот парень?

Мальчишка прислушался. Лес молчал. Только ручей журчал, как ни в чём не бывало. И в этой тишине он наконец вдохнул. Жадно, как новорождённый, будто впервые попробовал воздух на вкус.

«Ну что?» — подумал он, едва отдышавшись. — «Двигаемся дальше!».

Куда именно я двинулся и почему — тут нужно пояснить.

Дело в том, что я настолько авантюрного человека, как я, в жизни не встречал. Попадались, конечно, притворщики. Те, что любят покрасоваться, изображая страсть к приключениям. Но стоило мне озвучить какую-нибудь безумную затею, как эти выскочки тут же пятились: «Да ты совсем припадочный!» или «Тебе что, жизнь не дорога?». Ссыкуны те ещё. А меня страх не остановит. Не для того я родился с таким носом, чтобы бояться леса.

Поэтому сорванец и полез в воду. Ну, то есть не поплыл, а перешёл ручей — как раз туда, откуда вылетел тот олень.

Признаюсь, если бы тот не споткнулся и не упал, он бы и вовсе не сообразил, что это олень. Быстрый, зараза. Как ветер, только с рогами.

Перебравшись на другой берег, этот оболтус вломился в густые заросли, едва проходимые, и уже думал, что снова нацепляет колючек. А там, прямо за этими дебрями, — скала. Внезапная, как подзатыльник от отца, которого не ждёшь.

Насколько юнец знал ту местность, это было предгорье. Маленькая скала, а за ней — начало Белых гор.

Белёсая скала возвышалась не меньше чем на сорок человеко-ростов. Мальчишка обходил её, стараясь не приближаться, и тогда заметил дыру. «Заметил» — пожалуй, не то слово. Не заметить вход в пещеру было бы так же трудно, как не заметить ярла без штанов на тинге.

Вся земля перед входом была усеяна костями крупных копытных обитателей лесов: лоси, борволлы, яки. Вроде бы по останкам легко определить зверя, но тут — попробуй. Кости были разбросаны так, что, попытайся он собрать из них зверя, вышла бы невиданная зверюга — ноги от оленя, рога от яка, а голова и вовсе не пойми чья. Будто кто-то устроил здесь пир для чудовищ и оставил после себя эту кашу.

Я смотрел на эти кости его глазами, но думал по-своему. Теперь я понимал больше, чем тогда. Только вот управлять телом не мог. Оно шло вперёд само, как конь, что возвращается с пастбища и встаёт в стойло.

Тогда я понял сразу: это логово явно не медвежье. Обычный медведь на такое не способен, даже грызль. Да и медведь бы выбрал уютнее место, а не эту бездну в камне.

Небо и без того было серым, как слепые глаза старухи Ислы, но теперь оно тускнело всё сильнее. Лес затянуло едва заметной дымкой. Чем ближе малец подходил к пещере, тем тяжелее становился воздух — сырой, холодный, с запахом сырого камня и чего-то ещё, такого, от чего у него защипало в носу.

И нет, это не от страха. Хотя, если честно, стоять посреди костяного кладбища — то ещё удовольствие. Но холод шёл не от его дрожащих колен. Скала стояла на краю леса, а за ней уже начинались болота. Оттуда сыростью и тянуло.

Как оказалось, об этой местности знали все охотники и следопыты. Знали и не совались. И только этот дурень, великий искатель магии, припёрся сюда один.

Лес, медленно погружающийся в вечерний сумрак, становился всё загадочнее. Или тревожнее. Сложно сказать. Когда небо гаснет, всё вокруг будто дышит в затылок.

И хоть пещера выглядела так, что любая мать уволокла бы своё дитя за шкирку, – времени у него не было. До сумерек он должен был вернуться домой. Это правило касалось всех детей хутора, и его, такого исключительного, тоже.

«Вот и попадёт же мне», — подумал малой, задрав голову к небу, что темнело с каждым вздохом.

И всё же ноги сами пошли. Дуралей шагал робко, как ребенок, что только научился ходить. Сперва один шаг. Затем второй и еще пару.

А потом пещера словно дыхнула ему в лицо. Холодно, мокро, с гнилым привкусом, будто кто-то выдохнул из глубины. Его аж передёрнуло. Стало так скверно, что он обхватил себя руками, но не отступил.

А я хотел отступить. Но был в плену у себя самого. Хотел вцепиться в собственные плечи, развернуть, оттащить. Но ноги не слушались. Они слушались того оболтуса, который боялся до трясучки и всё равно шёл вперёд. А я был лишь тенью.

Хотел проснуться. Зажмуриться, ущипнуть себя, заорать во всё горло — пусть даже горло это было не моим. Но веки не слушались, пальцы не повиновались, и вместо крика выходил только сдавленный хрип, который слышал лишь я сам.

Попытался вырваться из тела. Дёрнулся в сторону, как из тесной одежды. Но тело держало крепко, будто вросло в меня, а я — в него. Чем сильнее я рвался, тем глубже вяз. И тогда я понял: так просто не выйдет.

Я попробовал оглядеться, найти хоть какую-то щель, через которую можно выбраться. Но лес был всё тот же, и малой всё так же шёл вперёд. Он не знал, что я внутри. Не знал, что я хочу остановиться. Он просто жил. А я — сидел в нём, как в клетке.

И вот ещё что: я чувствовал всё вдвойне.

Каждый его страх отзывался во мне, как эхо. Только эхо было громче крика. Малец сомневался: а вдруг всё зря? И я сомневался вместе с ним. Потому что в тот миг я был не гостем в его теле, а запертым в нём. И память моя, и боль, и страх — всё смешалось, как мутная вода.

Когда ему стало страшно, я испугался следом. Только у него страх был свежий, острый, как ветка, что хлестнула по лицу. А у меня — старый, голодный, проснувшийся, как медведь после спячки. И оба страха сплетались, как два змея в одной норе.