Тени Солнца — Чёртово Колесо: Сын Человеческий

Он стоял на краю и не видел бездны. А я видел. Вернее, знал, что она там. Знал, что ещё шаг — и мы полетим вниз.

— Назад, — прошептал я. — Отойди назад, дурак.

Но этот дуралей не слышал. Уже очнулся и шагнул вперёд.

— Стой! — снова закричал я, но было поздно.

Нога ушла в пустоту. Тело качнулось. И мы сорвались.

Время будто остановилось, перед глазами пробегали воспоминания прошлого.

В последний миг малец вскинул руку с посохом, и дерево зацепилось между стенами, заскрежетало, остановило нас. Мы повисли. Внизу было черно, и эта чернота будто вытягивала из нас жизнь.

— Тр-хрх! — посох хрустнул, и трещина разошлась по всей длине. Мы висели над пропастью, и я чувствовал, как дерево вот-вот разлетится в щепы.

Грохот, что гнался за нами, вдруг начал стихать. Но не отступил — он словно сползал вниз, в самую глубину, и там, под нами, затихал, как зверь, уходящий в нору. Ещё мгновение — и стало тихо. Только наше дыхание и скрип посоха.

И в этой тишине я услышал, как сзади что-то приближается.

Сначала просто звук — тяжёлый, ритмичный, будто кто-то огромный расталкивал камни, разгоняясь в темноте. Он нарастал, и я почувствовал, как малец вжался в посох, как напряглась его спина. Обернуться он не мог — не в таком положении. Просто висел и слушал, как позади нарастает этот гул.

А потом бездна внизу подёрнулась светом.

Он был холодный, как луна в морозную ночь. Не грел, а только выбеливал черноту, делая её глубже. Казалось, у этого света не было ни источника, ни края — он сочился из глубины, которой нет дна. Стены проступали смутно. Будто не свет это был, а сама тьма вывернулась наизнанку.

Мальчишка ничего не заметил. Он смотрел вниз, но видел лишь черноту. Света он не видел.

— Елда драконья!.. — воскликнул я, не в силах отвести взгляд. — Этого не было!

Я омнил эту бездну, этот ужас. Весь этот бег во мраке, без единого малейшего проблеска. И никакого света нигде не было. Только тьма. А теперь бездна под нами дышала холодным сиянием, и от этого становилось ещё страшнее.

Вдруг за спиной раздался рёв.

Настоящий, звериный, он пронёсся по проходу, впился в уши. Малой дёрнулся, но не обернулся — не мог. Я чувствовал, как его мышцы свело, как он вцепился в посох, когда позади что-то огромное пронеслось, ломая воздух.

Нечто неслось в проходе, откуда мы влетели в эту пропасть. В тусклых лучах света, что отражались от стен, я видел эту громадину. Зверь мчался прямо на нас, сделал рывок в нашу сторону, видимо, учуял наш запах, но неожиданно для него земля под ногами кончилась.

Он не видел обрыва. Просто бежал вслепую, вкладывая всю свою массу в каждый толчок, и вылетел в пустоту. Я успел увидеть, как его тело на миг распласталось в воздухе, как передние лапы судорожно загребли пустоту, и как он, перевернувшись, полетел вниз, мимо нас.

Тогда я и увидел его впервые. «Это не легенда» — подумал я тогда.

Он был огромен, как три грызля разом. Красная шкура отливала тёмной бронзой, будто он только что вынырнул из расплавленного металла. Свалявшаяся шерсть блестела, как сырая медь, и в этом призрачном свете он казался не живым, а выкованным из огня и камня.

Передние лапы были куда мощнее задних — толстые, с длинными когтями, что блестели, как серпы. Грудь широченная, спина покатая, а морда — медвежья, широкая, с приплюснутым носом и пастью, полной жёлтых клыков. Глаза его, два красных угля, горели в этом бледном свете, но взгляд был пустой, слепой. Он не видел ни нас, ни пропасти, ни света.

Я вспомнил день, когда выпал из рук мой бестиарий на открытой странице, где красовался этот монстр. «Надо же» — промелькнуло в мыслях, — «Точь-в-точь, как на тех рисунках!».

В момент полёта зверя коготь твари полоснул по ноге.

— А-а! — вскрикнул мальчишка от боли.

— Какого?! — выкрикнул он, захлёбываясь болью и страхом. — Оно меня зацепило! Я ничего не видел!

Он закрутил головой, но в темноте не было никого. Только эхо его голоса и нарастающая боль в ноге.

— Там кто-то есть! — снова заорал он, но уже слабее, будто и сам не верил своим словам.

А я видел. Видел, как зверь ушёл вниз, в холодное сияние, и оно поглотило его, как туман поглощает горизонт.

Зверь пролетел мимо, и я почувствовал, как воздух содрогнулся. Рёв его стихал, уходя в глубину.

Рёв ещё звучал — уже не яростный, а жалобный, скулящий, и он всё удалялся, проваливаясь вниз, как камень в колодец. Мальчишка слышал его, я чувствовал, как он замер, прислушиваясь, хотя по-прежнему не видел ни зверя, ни того, куда тот делся. Рёв становился всё тише, пока не превратился в далёкий стон, а потом и вовсе растаял где-то глубоко под нами.

Посох хрустнул снова.

— Свет... — прошептал я. — Откуда свет?

Я помнил этот день до мелочей. Помнил, как выбирался из пещеры, обезумев от боли и ужаса. Как полз по каменному крошеву, обдирая ладони, волоча раненую ногу. Как в ночном лесу, под холодной луной, рвал свой холщовый плащ на полосы и перетягивал икру, морщась от каждого прикосновения. Помнил, как хромал через мокрый снег, цепляясь за стволы, потому что нога уже не держала. Как всхлипывал, но не плакал — боялся, что если позволю себе, то не остановлюсь.

Помнил, как добрел до дому уже затемно. Отец не спал. Он стоял у порога, будто знал, что я вернусь. Не ругал, не расспрашивал — просто обнял меня, молча, крепко, по-медвежьи. Он не проронил ни слова. Я уткнулся в его грудь. От него пахло солью, дымом и тем самым застаревшим железом, которое въелось в ладони. И только тогда почувствовал, как дрожь колотит всё тело, как стучат зубы, как сердце рвётся из рёбер.

Безумие того дня накрыло меня позже. Не в ту ночь, не на следующий день. Оно догнало меня, когда я уже сидел у очага, глядя на огонь, и вдруг понял: я мог умереть. Вот прямо там, на краю этой чёртовой пропасти. Мог сорваться, разбиться, остаться в этой горе навсегда. И никто бы не узнал. Отец бы сошёл с ума.

Тогда я не думал ни о свете, ни о знаках. Тогда была только тьма, холод и желание выжить. И я выжил. Выполз, выкарабкался, выбрался.

А теперь...

Теперь я снова висел над той же бездной, только в этот раз внизу был свет. Холодный, как луна, но живой. И я помнил, что в прошлый раз его не было. Это меняло всё. Я не понимал, что это значит. Но знал, что это не случайность.

Сорванец завозился. Я почувствовал, как он начал подтягиваться, как его руки нашарили край, как напряглось всё тело. Он собирался выкарабкаться. Как в прошлый раз. Я знал, что он сможет. Знал, что ещё немного — и его пальцы вцепятся в выступ, и мы выберемся.

Но в груди у меня что-то кричало: не туда.

Не знаю, откуда взялась эта мысль. Может, от света? Может, от того, что я уже видел, как заканчивается этот путь? А может, потому что я, чёрт возьми, просто Уберик, и этим всё сказано?

Я посмотрел вниз. Свет был спокойный, тихий. Он не манил, не звал. Он просто был. И в нём не было ничего от той тьмы, что гналась за нами. Он был... другой.

— Нет, — прошептал я.

Малец не слышал. Он уже почти выбрался. Одна нога нашла опору, вторая заскребла по камню. Ещё мгновение — и он вырвется из этой ловушки.

— Нет! — заорал я, уже не сдерживаясь. — Нам туда!

Я не знал, есть ли у меня власть над этим телом, или я просто голос, которого не слышат. Но я вложил в этот крик всё, что у меня осталось. Всю злость, весь страх, всю отчаянную надежду, что именно в этом свете есть выход.

И его пальцы разжались.

Тело дёрнулось, ещё цепляясь за невидимую опору, но её больше не было. В следующий миг мы уже летели вниз, и ветер засвистел в ушах.

Мальчишка закричал. Не как прежде — истошно, взахлёб, с надрывом, будто хотел выплюнуть весь ужас, скопившийся внутри. Его крик бился о стены и умирал где-то внизу, не возвращаясь эхом. Я слышал его так близко, что казалось, это моё собственное горло рвётся от крика.

Ветер был ледяной. Он резал лицо, забивался в рот, надувал рубаху, хлестал по щекам, и от этого слёзы текли не только от страха, но и от боли. Я чувствовал, как малой захлёбывается воздухом, как его губы трескаются, как ладони судорожно хватают пустоту. Он то переворачивался, то вскидывал руки, то прижимал их к груди, и каждый раз мне казалось, что мы вот-вот ударимся о невидимое дно.

Но дна не было. Мы просто падали, и это было хуже всего.

Я не кричал. Мне было так страшно, что внутри всё онемело. Я смотрел вниз, в холодный свет, и не мог понять, сделал ли я правильный выбор. А что, если нет? Что, если этот свет — просто обман? Что, если я только что убил нас обоих?

Он падал во тьму. Я — в свет. Но страх был один на двоих. Не темнота пугала и не сияние. Пугало то, что мы не знали, чем это кончится. Неизвестность.

Летели долго. Очень долго. Воздух стал плотнее, и теперь он не свистел, а гудел, как в трубе. Одежда хлопала, как парус на ветру. Ноги юнца болтались, как чужие. Я чувствовал, как его сердце колотится уже не в груди, а где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Этот бедолага уже не кричал, только стонал, хватая ртом ледяной воздух, будто тонул.

— Ненавижу! — вырвалось у него. — Ненавижу!

Не знаю, кого он ненавидел — меня, себя, пещеру, эту тьму или же это свечение, что видел лишь я. Но в этом крике было столько отчаяния, что у меня самого заныло под рёбрами.

А потом я услышал.

Не сразу. Сначала это был просто намёк, тончайший звон, будто где-то очень далеко кто-то задел колокольчик. Я подумал, что почудилось. Но звук повторился, уже ближе. Или мне так казалось.

Мальчишка тоже затих. Не от облегчения — от изнеможения. Он просто висел в пустоте, как тряпичная кукла, и слушал вместе со мной.

— Слышишь? — прошептал я, не надеясь на ответ.

Он не ответил. Но я почувствовал, как он слабо повернул голову, будто пытаясь уловить источник звука.

— Звенит… — выдохнул он, облизнув пересохшие губы. — И пахнет… травами, что ли?

Он говорил еле слышно, но в этом шёпоте было столько же удивления, сколько и страха. Мы оба падали, но теперь оба к чему-то прислушивались.

Запах усилился — горьковато-сладкий, как полынь с мёдом. Парнишка сморщил нос.

— Чаем… — пробормотал он, и в его голосе мелькнула тень безумного смеха. — Я уже спятил?

Звон становился различимее. В нём появились переливы, почти голос. А потом до меня донёсся запах — тот самый, травяной, уютный, невозможный здесь. Я не сразу понял, что чувствую его среди падения. Он был чужим, неуместным, но на удивление тёплым. Будто где-то рядом, за этой белой пеленой, кто-то заваривал чай.

Звон становился громче. Теперь я уже различал отдельные ноты, будто голос напевал без слов. Он лился откуда-то снизу, из самого света, и с каждым мгновением делался ближе.

Тьма отступала. Или это свет поднимался к нам. Я уже не понимал. Осталось только падение, звон и запахи трав, от которых щипало в носу.

— Я умру? — спросил малец у темноты.