Тени Солнца — Чёртово Колесо: Сын Человеческий

Кирс стоял чуть ли не с открытым ртом. Доспехи и шлем легатора были настолько отполированы и так искусно сделаны, что произвели на него глубокое впечатление.

— Хотел бы я знать, что они вообще сюда припёрлись! — вполголоса ответил тепличник.

— Убирайтесь отсюда! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Даа! Проваливайте! — поддакивал ещё один голос, в паре шагов от Уберика.

Легатор медленно повернул голову на голос. Должно быть заметил зачинщика. Лёгкий лязг лат прокатился по затихшей толпе, словно треск льда под ногой. Толпа отшатнулась будто от внезапного порыва ветра. Забрало в форме драконьей пасти блеснуло в свете факелов, а затем дрогнуло и само по себе поползло вверх, обнажая лицо.

Уберик замер. Молодое смуглое лицо, гладкое, точно вырезанное из тёмного дерева, не выражало ничего. Плотно сжатые губы натянулись и искривились в подобие улыбки. В тёмных глазах — ни злости, ни любопытства, лишь холодная уверенность того, кто не сомневается в своём праве находиться здесь.

— Чего это он на меня уставился? — одними губами спросил Уберик, не отрывая взгляда от легатора. — Не нравится мне это...

Легатор подошёл к знаменосцу. Тот, не глядя, вынул из поясного футляра предмет, завёрнутый в красную ткань. Легатор сдёрнул ткань, и в свете факелов блеснул тёмный металл, отполированный до зеркального сияния.

Это было похоже на крайне короткий скипетр с изогнутой рукоятью, обмотанной красной кожей. Верхняя часть была выкована в виде вытянутой драконьей морды с раскрытой пастью, из которой выглядывала черная металлическая трубка. Вдоль морды тянулись бронзовые накладки, напоминавшие чешую. По бокам, от рукояти к пасти, змеились две тонкие трубки, вплавленные в металл, и из щелей между ними сочился белёсый пар. Вместо глаз у дракона сидели два крошечных рубина.

Уберик не понял, что это. Ни меч, ни топор, ни копьё. То ли оружие, то ли безделица. Легатор с лёгкостью держал эту штуку одной рукой. Он поднял её и направил драконью пасть прямо на Уберика. Большой палец лёг на рычажок с насечкой.

Раздался резкий механический лязг, будто взвели тугую пружину. Вспышка ослепила. Грохот кузнечным молотом ударил по ушам. Из драконьей пасти вырвался клуб чёрного дыма, пахнущий серой и горелым железом.

Толпа вздрогнула. Сзади на Уберика навалилось что-то тяжёлое, горячее. Он обернулся — и увидел: человек, стоявший за ним, рухнул на колени, а затем завалился лицом вниз. Голова его была расколота, как перезрелая тыква, всё содержимое вывалилось на камни. На щёку Уберика брызнуло тёплым.

Поднялась суматоха. Женщины завизжали, дети зашлись плачем. Часть мужчин рванулась прочь, сбивая соседей. Но большинство стояли не шелохнувшись, и лица их были страшнее криков — каменные, бледные от ярости.

— Бежим! — прошипел Кирс, судорожно вцепившись в рукав Уберика — Это оружие! Оружие Программата!

Но Уберик стоял как могильный камень, вкопанный в землю. Он смотрел на легатора, тот не спеша опустил оружие. Из драконьей пасти ещё вился дымок. Кирс не смог оттащить Уберика, и потому встал рядом, за его спиной. Всё же его любопытство было сильнее его страха.

— Это оружие, — начал легатор. Голос его звучал как басовая струна, дребезжащая от плохого натяжения. Он надменно хмыкнул, явно довольный собой. — Но вы, должно быть, уже поняли.

Легатор поднял Гауст над головой, поворачиваясь так, чтобы все видели его. Толпа невольно отшатнулась ещё на шаг.

— Супримус Кондитор Программата, избранник Прогресса, защитник Парадигмы, Анрин Сен-Сигизмонд Гаус IV назначил ему имя — Гауст-4. Для вас — просто Гауст.

Кто-то в толпе судорожно всхлипнул. Кирс и Уберик переглянулись — обоим разом вспомнился их недавний разговор.

Легатор прошёлся из стороны в сторону, покачивая Гауст на уровне пояса. Пар из трубок сочился и таял в холодном воздухе.

— Гауст — оружие дальнего поражения. Как устроена эта вещица, объяснять не стану. Таким, как вы, набожным, следующим пути деградации, этого и не понять.

Уберик скрипнул зубами. «Спесивый мерзь», — подумал он, но вслух ничего не сказал.

Легатор остановился, уперев взгляд в толпу, и продолжал:

— Важнее то, что вы увидели собственными глазами. Гауст смертоносен. Супримус Кондитор Программата лично поручил мне доставить вам несколько партий гаустов для следующего военного похода. Стигматы обучат вас ими пользоваться.

Толпа зароптала. Уберик заметил, как несколько мужчин переглянулись, а старик рядом прошептал: «Бздна драконья, мерзь поганая…»

Легатор поднял руку с Гаустом, покачивая им из стороны в сторону, призывая к тишине.

— Взамен вы будете отдавать нам часть награбленного. Где вы будете доставать драгоценные металлы, Программат не заботит.

Кто-то сзади выкрикнул:

— А если не согласимся?

Легатор едва натянул губы, как бы усмехнувшись, но даже не посмотрел в ту сторону.

— Я, Валадор Дракус II, Супримус Принцепс и Верховный Консул Программата, сегодня стою перед вами как легатор. Я отметил вашу храбрость, силу и — не побоюсь этого слова — немыслимую стойкость в боях. И признал их полезными для планов Программата.

Он обвёл толпу холодным взглядом.

— Ярл Сердвиг и Ярл Гивдаль уже подписали новую декларацию. Полагаю, позже они введут вас в курс дела.

Уберик почувствовал, как внутри всё переворачивается. «Ярлы должно быть сказочно богаты после такой сделки», — промелькнуло у него в голове.

А легатор продолжал, теперь с едва заметной усмешкой:

— Анрин Сен-Сигизмонд Гаус IV желает вести с вами длительное взаимовыгодное сотрудничество. И в качестве дара предлагает руку своей дочери тому, кто приглянется ей из вашего народа.

Толпа загудела громче. Послышался удивлённый смешок, но тут же оборвался. Легатор сделал паузу, наслаждаясь произведённым эффектом. «Да ну! Свадьба с принцессой Программата?! Это какие-то бредни!» — морщился Уберик при одной лишь мысли.

— Послы с этой вестью уже отправлены во все ваши кланы. Позже принцесса выдвинет список требований для будущего жениха.

Он снова хмыкнул, на этот раз тише.

— И да. Должен высказать вам слова извинения за вторжение на ваш языческий праздник, а также за вынужденную демонстрацию и сопутствующую с ней жертву. Родственникам погибшего я лично поручу выплатить все компенсации за утрату кормильца семьи.

Легатор умолк. В наступившей тишине было слышно, как потрескивают факелы и как где-то на краю площади плачет ребёнок.

Глава 3: Гивдаль

Уберик стоял, не в силах пошевелиться. «Что это сейчас было?» — билось в голове. Всё происходящее казалось бредом пьяного скальда.

Кирс позади него не произнёс ни звука. Только дышал тяжело, как после бега. Уберик почти слышал, как в его голове крутится один и тот же вопрос. А потом Кирс едва слышно пробормотал:

— Интересно, а принцесса-то хоть красивая?

Уберик не ответил. У него самого в голове был полный кавардак.

Легатор поднял руку, и тотчас стигматы ударили мечами в щиты. Грохот прокатился по площади, заставив людей расступиться. Сигниферы вскинули знамёна, кардиналы накинули капюшоны, и над толпой снова разнеслось:

— Слава Прогрессу! Слава Программату! Слава Верховному Кондитору!— ТЫД-ТЫД!

Делегация развернулась и двинулась прочь, в сторону главных ворот. Их лозунги ещё долго висели в воздухе, как дым от Гауста.

Люди вокруг ещё несколько минут возбуждённо гудели, кляли Программат, сплёвывали на камни, грозили вслед, но постепенно шум стал стихать. А потом, будто ничего и не случилось, на площади снова заиграли свирели, загремели барабаны, и праздник покатился дальше. Только взгляды у многих были уже не те — недовольные, колючие, задумчивые.

К Уберику подскочила женщина — пьяная, растрёпанная, с накрашенными алыми губами. От неё разило элем и дешёвым маслом.

— Ох, какой лапочка! — пропела она, хватаясь за его плечи. — Пойдём, милок, мамочка покажет тебе откуда дети берутся.

Уберик ещё раз посмотрел на лужу крови, которую еще не вытерли, – перед глазами мельтешила всё та же картина выпотрошенной тыквы, которую он усиленно старался представлять вместо человеческого черепа. Затем глянул на шлюху. Он ещё раз прослушал в голове фразу этой женщины и к горлу подступил ком, который он тут же извергнул на пышную, выдвинутую на показ, грудь.

— Бздец-елдец! Это ещё что такое!? — возмутилась женщина. Она тут же заверещала и затрясла руками, колотя Уберика по плечу, — Мне как по-твоему дальше работать!? — истерила старая блудница. Уберик молча отскочил в сторону, сплюнул на камни и вытер рот рукавом.

— Фу, мерзь какая! — сказал кто-то из толпы, прикрывая лицо.

Уберик выдохнул и огляделся. Кирс исчез. Словно растворился в толпе. С одной стороны, может, оно и к лучшему, а с другой — ему вдруг захотелось обсудить всё, что случилось. По-настоящему, без подколок. В конце концов, они вдвоём видели это безумие.

Дневные сумерки сгустились в чёрную пелену, пробиваемую лишь светом факелов да восходящей луной. Заря на горизонте погасла. Город теперь жил отсветами огня и гулом сотен голосов.

Уберик хромал, опираясь на посох, и продвигался ближе к центру, сам не зная, ищет ли он Кирса или просто хочет занять место попригляднее перед церемонией.

Внезапно толпа зашевелилась, люди начали расступаться, освобождая широкий проход. Гомон стихал. Над городом поплыл низкий, протяжный звук рога.

На площадь выскользнула фигура в одежде до того пёстрой, что у Уберика на мгновение зарябило в глазах.

— Глянь-ка! — ткнул его локтем кто-то из толпы. — Никак, сам Дони явился!

— Какой ещё Дони? — буркнул Уберик, но ответ ему уже не был нужен.

Дариец был высок, сухощав, но не тощ — плечи широкие, талия узкая, как у плясуна, привыкшего изгибаться всем телом. Разноцветные лоскуты его наряда мелькали в свете факелов, но сидели на нём ловко, будто он в них родился.

Из дверей трактира «Байки и сплетни» высунулся краснолицый мужик с кружкой в руке:— Дони! А покажи, как Аскор на олене прыгал!

Скоморох, не глядя на кричавшего, взмахнул рукой, и монета, что была у него в пальцах, исчезла. Люди ахнули.

Уберик нахмурился. Он не любил фокусников: уж больно их трюки походили на то, как воры чистят кошельки.

Скоморох не шёл — он скользил, как тень по неровной стене: то возникал слева, то вдруг оказывался у самых факелов, то запрыгивал на бочку из-за угла.

— Да как он это делает?! — воскликнула женщина рядом, лоснясь о своего муженька.

— Да пёс его знает! — отозвался муж, — Но тут главное не зевать, а то без кошелька останешься!

Уберик плотно прижал к бедру сумку.

Толпа не успевала поворачивать головы. Улыбка у скомороха была женственная, с изящно изогнутыми губами. Тяжелые веки сами собой опускались ему на глаза, — будто он только что проснулся или до сих пор не просыхал после вчерашнего. Глаза сверкали азартом и смотрели так, словно он знал о каждом из зрителей что-то постыдное.

В пальцах у него дымилась травяная скрутка, и он время от времени неспешно подносил её к губам, выпуская дым струйкой, которая вилась в свете факелов и таяла, как утренний туман.

— А ну дыхни на меня! — заорал какой-то пьянчуга. — Говорят, твой дым волошбу творит!

Скоморох выпустил клуб дыма прямо ему в лицо. Пьянчуга закашлялся, но остался доволен:

— Едрёна-корень, вот же срень какая! Аж на слезу прошибло!

Люди вокруг засмеялись. Уберик съежился, но не сдержал лёгкой улыбки.

Двигался скоморох при этом расслабленно, почти лениво, но люди вокруг всё равно не успевали уследить за его руками. Он подбрасывал в воздух то монету, то камешек, то горящий уголёк, и всякий раз ловил их, не глядя, одними пальцами, заранее зная, куда опустится каждая вещь — с точностью до волоска. Толпа ахала.

— Ставлю медяк, что уронит! — выкрикнул мохнатый громила, разукрашенный татуировками, но скоморох тут же поймал горящий уголёк и, не обжигаясь, затушил его о ладонь.

— Медяк мой! — рассмеялся кто-то сзади.

Ловкач прогнулся назад и коснулся затылком пят, а затем упёрся ладонями в землю и, изогнувшись дугой, завис в позе идеально ровного кольца, а затем покатился по площади, словно сам стал ободом тележного колеса. Тело его двигалось плавно, без единого рывка.

— Вот это да! — выдохнул кто-то.

Скоморох уже снова стоял перед ними, небрежно стряхивая пыль с рукава. Толпа взревела, захлопала, кто-то даже швырнул в воздух шапку. Из трактира «Байки и сплетни» грянула плясовая, толпа тут же подхватила и распространила песнь на всю площадь. Несколько пар пустились в пляс. Вокруг алтаря образовалось три хоровода, которые двигались в противоположные стороны.

Уберик, не переставая хлопать, оглядывался по сторонам — Кирс как сквозь землю провалился. Взгляд его наткнулся на своих: заборчане стояли кучкой у хоровода, гоготали, хлопали друг друга по плечам. Уберик мог бы подойти, но не стал — не до них сейчас.

Он уже начал злиться, когда заметил знакомый плащ. Кирс стоял в стороне, у самого края площади, скрестив руки, и ухмылялся, глядя на скомороха. Тепличные держались неподалёку, но сам он стоял чуть поодаль, будто и с ними, и сам по себе.

Уберик, не раздумывая, начал проталкиваться к нему, не сводя глаз с помоста.

Когда песня была спета, скоморох медленно выпрямился, снова затянулся, выпустил дым через ноздри и, ни на миг не переставая улыбаться, заговорил:

— Сибириты, – дарийцы севера! Вы долго этого ждали!

— Даа! — взревела толпа, выказывая свой восторг аплодисментами.

Уберик наконец пробрался к Кирсу и встал рядом, тяжело дыша. Кирс покосился на него и едва заметно усмехнулся.

— А почему гордый Олень без своих оленят? — бросил он вполголоса, но Уберик лишь отмахнулся, глядя на скомороха.

— И я с гордостью объявляю, что вам... — скоморох сделал многозначительную паузу, — Придётся подожда-а-ать ее-щё!

Лишь сам себе аплодируя он сделал грустную гримасу и люди внезапно расхохотались.

— Шучу! — продолжал он. — Шутить я умею, а вот объявлять выход ярлов на таком восхитительном празднике я еще не научился! Ну а теперь, встречайте ЯААААРРРЛ СЕЕЕЕРДВИИИГ!

Толпа взорвалась и захлопала:— СЕРДВИГ! СЕРДВИГ! — кричала толпа.

На возвышение из тёмного дерева, обитое бронзовыми пластинами и устланное медвежьими шкурами, поднялся он. Грузный, широкоплечий, с рыжей бородой, заплетённой в косы, в тяжёлой волчьей шубе. За спиной — две секиры. На знаке ярла — двенадцать камней. Уберик зацепился взглядом за браслет. О таком знаке он пока мог только мечтать.

Уберик толкнул Кирса локтем, привлекая внимание.

— Гляди, — прошептал он. — Двенадцать камней у Сердвига. Вот это знак.

Кирс лишь хмыкнул, но взгляд его тоже прилип к браслету ярла.

— Надеюсь вы также громко встретите и его, — артистично заливал скоморох, — А ВОТ И ОН – ЯААААРРРЛ ГИИИИИВДАААААЛЬ!

Вновь затрубил бараний рог.

Следом за Сердвигом вышел его брат. Он был моложе, поджарый, светлые волосы были собраны в хвост, виски выбриты, а на них были клановые татуировки. У Гивдаля был проницательный и цепкий взгляд. На поясе в ножнах висел его меч — Строгий Казнитель. В народе его просто называли Строгий или же Казнитель. На руке его был знак с одиннадцатью камнями.

— ГИВДАЛЬ! ГИВДАЛЬ! ГИВДАЛЬ! — не унималась толпа.

Второго ярла толпа встретила намного оживленнее.

Оба они встали в центре, и тот, что постарше, поднял руку. Гул людей, музыка, барабаны — всё затихло.

— Все мы знаем, для чего мы здесь сегодня собрались, — начал ярл Сердвиг.

— Нажраться эля! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Ага! И трахать шлюх! — выкрикнул другой.

— Конечно! Ха! Ха! Ха! — заржал Сердвиг, — Но без этого любой праздник – не праздник! А сегодня у нас первый день На-а-асталя!

Толпа снова вскинулась кричать.

— А что это значит? А? — спрашивал ярл у толпы. Все отвечали наперебой и невпопад. — Это значит, что сегодня день, когда мы открываем церемонию имянаречения!

И вновь толпа взревела.

— Сегодня целый взвод юношей получат свой знак! Целый взвод станет мужиками! — продолжал он, раззадоривая публику, — Ну а пока мы ждём верховного жреца, мой братец, ярл Гивдаль хочет объявить важную новость.

— Кхм-хм, — младший ярл собирался с мыслями. Он не смотрел на толпу, а словно вглядывался куда-то поверх неё. — Сибириты! Я хотел бы вспомнить времена, когда мы враждовали с Программатом. Ту самую войну. И тот самый огненный дождь, унёсший тысячи жизней.

Он сделал паузу. Толпа затихла, только факелы трещали.

— И начать я хочу с того, что победа в той войне далась нам великим поражением.

Уберик и Кирс поймали взгляды друг друга. Кирс едва заметно кивнул, как бы говоря: «Вот сейчас начнётся».

— Я знаю, что программатосы у нас не в почёте, — продолжал Гивдаль. Он медленно прошёлся по краю возвышения, и его меч тихо качнулся у бедра. — Да, их Парадигма разрушительна. Богохульна. Тщеславна. Их идеалы — не наши идеалы. Наши боги каждый день доказывают нам свою силу. А их бог, Прогресс, сегодня показал свою.

Кто-то в толпе сплюнул. Женщина рядом часто зашептала молитву. Кирс наклонился к Уберику:

— Либо он дурак, либо держит всех за дураков.

— А может, правда так считает. Не думал об этом? — отозвался Уберик, не сводя глаз с ярла.

Кирс хмыкнул, как будто Уберик сморозил глупость.

— Всё же, — Гивдаль возвысил голос, и ропот стих, — Программат выручил нас в дни катастрофы. Они дали нам хлеб, когда мы ели кору. Дали лес и камень для новых стен. Дали более совершенное оружие, научив ковать закалённую сталь. Они обучили чертежам, по которым мы строим до сих пор.

Он остановился. Обвёл толпу цепким взглядом.

— Благодаря этому мы сегодня те, кто мы есть. Мы — Сибириты! Клан, закалённый во льдах! Вместе с другими кланами мы царствуем на всём Мидраире!

И тут толпа взорвалась. Люди ревели, топали, кидали вверх шапки. Над площадью понеслось:

— СИ-БИ-РИ-ТЫ! СИ-БИ-РИ-ТЫ! СИ-БИ-РИ-ТЫ!

Уберик не кричал. Он смотрел на Гивдаля и видел, как тот ждёт, когда волна стихнет. В глазах младшего ярла не было торжества — только холодный расчёт.

Сердвиг стоял рядом, скрестив руки на груди. Он не кричал вместе с толпой, – будто происходящее его не касалось. Челюсть его была сжата, скулы то и дело подергивались.

— Ага, как же... — проворчал Уберик.

— Всё-таки он держит нас всех за дураков, — подхватил Кирс.

Гивдаль, словно услышав их, повернул голову. Его взгляд на мгновение, как показалось Уберику, задержался на двух парнях, и по его спине пробежал холодок.

— Бог это был, или же не бог – сейчас не имеет значения! — Гивдаль обвёл толпу взглядом и, чувствуя её дыхание, спустился на площадь. Люди расступались перед ним, как перед раскалённым железом. Он шёл медленно, и меч его тихо постукивал о бедро.

— Имеет значение лишь то, что мы видели сегодня своими глазами, — сказал он, и голос его прозвучал негромко, но так, что услышали все. — Оружие Программата. Я не стану отрицать: сделка сомнительна. Она оскорбительна. Но пока у нас нет того, чем ответить Программату. На тинге ярлов в чертоге конунга Врона Безжалостного было решено пойти на это соглашение.

Толпа зароптала. Кто-то выкрикнул:

— Позор ярлам!

Гивдаль не обернулся на голос. Он поднял руку, и ропот стих.

— Но знайте, — продолжал он, и в голосе его зазвенела сталь, — придёт время, когда ярмо будет сброшено. Когда дарийцы воспрянут духом. Когда наши женщины родят нам сыновей, а наши воины вернутся с добычей. До тех пор мы копим мощь. Мы держимся вместе. Все кланы — как один сжатый кулак. И однажды этот кулак обрушится на консульство Программата!

Последние слова он уже не произнёс — выдохнул. Толпа взревела. Люди топали, били себя в грудь, выкрикивали имя Гивдаля. Уберик не кричал. Он смотрел на ярла и чувствовал, как внутри что-то тяжёлое ворочается. Страх? Надежда? Он сам не понимал.

Старший ярл стоял позади и отводил взгляд от брата. Челюсть его была сжата. Он смотрел куда-то в сторону, к алтарю, где уже собирались жрецы.

Сердвиг уже знал, что когда говорит его брат, толпа сначала отвечает буйно и с ропотом, но он также знал, чем всегда заканчивается речь Гивдаля.