Тени Солнца — Чёртово Колесо: Сын Человеческий

Помню, как он боялся, что магии нет. А я надеялся, что она есть. И эта надежда не отпускала. Даже здесь, внутри собственного прошлого, я ждал, что вот-вот блеснёт. Что всё это окажется не смертью, не бредом, а магией. Только магией. Потому что если магия есть, значит, есть и выход.

Я был им. А он был мной. И мы оба не знали, что будет дальше.

Так и шли: он впереди, я внутри. Оба тряслись. Оба не могли отступить. И оба знали, что не отступят.

Его ноги дрожали, но он всё равно шагнул. Потому что не мог иначе. Если бы он ушёл, не узнав, что за чудовище живёт в этом безвкусном, безобразном до отвращения жилище, он бы сгрыз себя заживо.

И я это помнил. Помнил этот страх. Помнил эту решимость.

И тогда он, этот дуралей, сказал себе:

— Лучше узнать, чем до смерти гадать. — и шагнул в темноту.

Я заорал — не горлом, а откуда-то изнутри. «Стой, огрызок! Не ходи туда!» Но сорванец даже не вздрогнул. Он меня не слышал. Он был мной, а я... Я был как кукла, надетая на чужую руку. Он двигался, а я болтался внутри, не в силах ни дёрнуть ногой, ни отвести взгляд. Ни в силах его остановить.

Глава 8: Пещера

Свет за спиной умирал, и тьма накрывала нас, как вода накрывает утопленника. Я знал это чувство — тогда, в прошлом, и сейчас, когда снова оказался внутри этой пещеры.

Я знал, что будет дальше. Знал и всё равно боялся, как в первый раз.

Он шёл маленькими, крадущимися шажками, будто по краю пропасти, и его всё время заносило вправо, к стене. Плечо терлось о скользкий влажный камень, и от этого по телу бежали мурашки. Я чувствовал, как его правая нога немеет от напряжения, а левая подворачивается на каждом шагу. Тело двигалось без моего согласия, — я лишь смотрел его глазами, не в силах поправить ни шаг, ни дыхание.

Наверное, следовало бы развернуться и драпануть что есть духу. Но это был бы не уже он. Глупость и любопытство всё же его сильные стороны. И этот мальчишка так и не научился бояться правильно.

Чтобы не наделать шума, он прокрадывался вглубь. Шаг — хруст каменной крошки под ногой, будто кто-то давит кости. Ещё шаг — и я услышал, как скрипят его зубы. Он стискивал их так, что челюсть сводило. Я бы отдал всё, чтобы он перестал так скрипеть зубами. В этой тишине это звучало, как будто он пережёвывал мои собственные кости.

Внутри пещера оказалась больше, чем казалась снаружи. Сумеречный свет из дыры в скале ещё цеплялся за камни, но с каждым шагом слабел. Он всё ждал, что света хватит, чтобы добраться до чудища и увидеть его хоть одним глазком. Не хотелось ему потом мучаться в догадках, видел ли он его или оно ему таки померещилось.

На границе, где свет сдался тьме, малец остановился и оглянулся. Линия света уползала к выходу, будто спасаясь. Я почувствовал, как в груди у него заворочался страх — тот самый, который сам когда-то ненавидел.

И тут по ноге что-то проскочило. Он дёрнулся, как от удара, и замахал руками, едва не выронив посох. Я успел разглядеть: крыса. Юркнула в щель, даже не обернулась. А у него сердце ушло в пятки, и он замер, прислушиваясь, словно эта тварь могла выдать нас кому-то.

— Может, вернуться, пока ещё не поздно? — прошептал голос в моей голове. Голос того, кто вечно всего боится. Он раздался так близко, что я вздрогнул. Как будто бы рядом со мной, в одном и том же теле мальчишки, был заперт ещё один я.

И, как всегда, ни я, ни этот дуралей, его не послушали:

— К чёрту! — со всей злостью выругался он. — Соберись, Уб, соберись!

Это был уже другой голос — тот, что в край сумасшедший. И я не мог его заткнуть, как не мог и тогда.

Единственное, чем он мог воспользоваться в этой сраной темноте, — его посох и маленький настольный светильник, заправленный горючим маслом. Пальцы дрожали, когда он зажигал фитиль. Огонёк родился, мигнул, но тут же выровнялся.

Он вдел рукоятку светильника в прорезь на конце посоха и закрепил её стальным острым наконечником с крюком, торчащим в сторону. Всё это он делал быстро, но руки всё равно дрожали. Я чувствовал, как его заледенелые пальцы отказывались слушаться. Наконечник тот он когда-то спёр у Уолбера. Рыбаки такие используют в туманной местности, подвешивая лампы к крюку на палке, чтобы видеть дальше своего носа.

Теперь, повинуясь чужой воле, я с особой ясностью ощущал всё происходящее: как тень обволакивала нас, словно толстое довлеющее одеяло, как сердце парнишки забилось чаще, когда пламя разгорелось.

Свет вспыхнул, и на миг выхватил из мрака стены — сырые, блестящие, будто покрытые слизью. Впереди угадывался неровный пол, уходящий вниз. Чуть дальше стояла лишь тьма, густая, как дёготь, и ждала нас.

Он вытянул посох с лампой перед собой. Пламя замерло, будто прислушиваясь. Потом качнулось вперёд, в темноту, словно само звало за собой. И этот сорванец пошел за ним.

Помню как я тогда медлил. Чувствовал, как колотится моё сердце, как пот стекает по вискам. Но отступать было некуда. Да и не в моём это было духе.

Вот и малец шагнул в эту темноту.

Тьма была настолько всепоглощающей, словно я врезался в стену мрака, а за спиной сомкнулся тяжелый занавес. Только свет лампы дрожал впереди, выхватывая из тьмы то острый камень, то изгиб стены, то чью-то тень, что тут же таяла. Я знал это место. Помнил каждый поворот. И оттого на душе было мрачнее, чем в этой злосчастной пещере.

Где-то далеко впереди, в самой глубине, что-то шевельнулось. Этот оболтус даже не заметил, а я почувствовал, как по мне пробежала дрожь, словно у меня было иное тело. Та самая дрожь, которую ни с чем не спутаешь, — перед тем, с чем уж точно не справишься.

Он побрёл дальше.

Красться у него не получалось вовсе.. Коленки подло дрожали при одной только мысли, что он направляется в кромешную тьму с одним лишь крохотным светильником на палке, который освещал не более трёх его шагов. И всё же ноги переступали — сами, одна за другой, а я будто бы шёл следом, внутри этого же тела, и слышал, как отдаётся каждый шаг — сначала в камне, потом в груди.

— Деваться некуда! Путь назад для меня закрыт, пока я не увижу тварь! — проговорил сумасшедший голос.

Он нехотя поволок себя в самую тьму, будто одна нога отнялась и её приходилось тащить за собой. Я чувствовал, как этот упрямец пересиливает тело, как оно не слушается. И вместе с ним напрягался, прикладывая столько же усилий.

В голове в этот момент бушевала самая настоящая война:

— Да не трусь ты! — твердил ему голос безумца.

— Бояться нечего! — убеждал он. — Одним глазком посмотрим и всё! Делов-то!

И тут же другой голос:

— Отец прибьёт нас, ой прибьёт. Если прежде, конечно, нас не сожрёт тварь, что, должно быть, уже ожидает свой ужин.

— А ты не мешай мне! И никто нас не сожрёт! — спорил мальчишка с самим собой. — А с отцом мы уж после как-нибудь разберёмся! — продолжал голос, ставший мне уже знакомым.

Ещё никогда его так не беспокоила мысль о том, что он не может увидеть неба над головой. Да что там! Малец не видел даже собственных рук, не поставь он посох вертикально! Над нами и под нами, да и вокруг нас не было ничего, кроме густого мрака.

Тишина не была пустой. В ней что-то было, какое-то движение на самом пределе слуха.

Когда-то я спрашивал старуху Ислу, видит ли она хоть что-нибудь. Она всегда говорила, что теперь всё только слышит. Никогда этого не понимал — до сего момента. Теперь слух мой обострился так, что я слышал, кажется, на двести шагов вперёд. И от этого было не легче. Пещера звучала, как живая.

— Кап, — капля воды разлетелась в нескольких метрах от меня. — Кап, — упала следующая. Звук был отчётливым, как будто она разбивалась о гладкий плоский камень. Форму камня я определил на слух — этот звук был мне крайне знаком.

— У-у-ух, — монотонно и приглушённо зазвучало где-то вдалеке, словно мычание или стон, что-то явно невнятное и неразборчивое.

Я вздрогнул.

— Угу-у-у, — прозвучало вновь. Звук был ни на что не похож: ни голос, ни ветер, ни эхо, ни волчий вой, а всё это и сразу вместе.

Я насторожился. Волоски на коже встали дыбом, а звук — этот проклятый ухающий звук — прокатился по пещере, будто сама тьма издала его. Сперва я попытался убедить себя, что это просто сквозняк гуляет в каменном брюхе, что так воет ветер, пробиваясь сквозь щели. Но сейчас, слыша это снова, я не мог отмахнуться. Слишком уж низким был гул, слишком ровным.

Я напрягся, каждый мускул словно налился камнем. Впереди, на самой границе света и тьмы, что-то метнулось. Не то тень, не то фигура. Я рванулся вперёд, но тело не подчинилось — оно принадлежало этому оболтусу, а тот лишь судорожно вцепился в посох, вглядываясь в темноту.

— Что это? — прошептал он пересохшими губами.

Внутри всё сжалось, и я почувствовал, как страх мальчишки передаётся мне, смешивается с моим собственным.

И тут из тьмы вырвалось нечто. Оно пронеслось в нескольких шагах от нас, как клуб чёрного дыма, сотканный из мрака, более чёрного, чем сама пещера. Ледяной ветер хлестнул по лицу, и он отшатнулся, вжавшись в стену, едва не выронив посох. Сердце пропустило удар, а потом забилось, как загнанное. Я почувствовал, как его рука сама метнулась к поясу, к ножу, хотя он ещё даже не понял, что это было.

— Чур! — выдохнул малец, махая кинжалом. — Цыц, нефырь!

Тень метнулась к дальней стене и растаяла. Звук повторился — на этот раз ближе, отчётливее. Протяжный, гулкий, похожий на стон. Он отдался эхом от стен, и у меня всё внутри скрутило.

— Беги! — хотел заорать я, но наружу вырвался лишь сдавленный хрип.

Он пятился, тыкая посохом во все стороны, словно копьём. Свет размазывался, растворялся в вязкой темноте, и дальше трёх шагов не было видно ничего. В какой-то момент спина упёрлась во что-то мягкое. Он дёрнулся, хотел обернуться — не вышло: что-то крепко держало плащ.

— Не трожь, нефырь! — затрепыхался он.

Мальчишка выкрутился так, что плащ съехал на плечо, и только тогда он увидел, что прилип к паутине. Толстой, липкой, тянущейся от пола до самого верха. Он дёрнулся — нити натянулись, как струны, и не пустили. Он задрал голову — паутина уходила в темноту и терялась под сводом. Одна нить облепила лицо, и он принялся сдирать её, давясь от отвращения.

— Фу, мерзь поганая!

— Поразительно! Такая плотная! — уже в следующий миг с любопытством разглядывал он паучьи сети.

— И липкая, — он передёрнулся. — Паутина гигантского паука? Бр-р!

— Паука то нам ещё не хватало!

Малец потёр лоб. Эти голоса уже не просто спорили — они перебивали друг друга, как торговки на рынке. А потом он сделал то, что должен был сделать с самого начала: взял посох за низ и поднял его как можно выше.

Свет качнулся, и по паутине побежали тени. Они метались по стенам, дёргались, как в судорогах, и малец понял: это всего лишь отблески лампы на мокром камне. Никаких призраков.

Он тогда едва не рассмеялся. А потом снова раздался этот звук — низкий, утробный. И холодом дохнуло откуда-то сверху.

— Всего лишь ветер, — прошептал мальчишка, не сводя глаз с колышущихся теней. — Всего лишь сквозняк.

Но голос прозвучал не так уверенно, как хотелось бы.

Внутри него кто-то снова подал голос:

— Ну и идиот же ты. Призраки, гигантский паук… Может, ещё дракона вспомнишь?

Я почувствовал его стыд. Я и сам понимал, что напридумывал невесть чего тогда. Но стыд не помогал — страх никуда не делся. Он сидел где-то под рёбрами и сжимал их всё туже.

— Так! — вмешался другой голос, усталый и нетерпеливый. — Я не собираюсь тут ночевать. Я замёрз и проголодался. От горячей рыбной похлёбки я бы точно не отказался. Надо поторопиться и до темноты успеть добраться домой.

Спорить никто не стал.

Он вынул нож и принялся резать паутину. Та держала крепко, будто не хотела отпускать. Нити наматывались на лезвие и липли к пальцам. Нож соскользнул, полоснул по ладони — юнец зашипел, затряс рукой, но не остановился. Терпеть эту липкую дрянь на себе было выше его сил.

Капли всё так же падали где-то рядом — размеренно, как будто кто-то отсчитывал время. Звук был тихим, но в этой тишине он казался оглушительным.

Он слышал собственное дыхание. Оно вдруг стало хриплым, чужим, и он вздрогнул, не сразу поняв, что это он сам.

Мальчишка замер, прислушался.Всё, что шумело здесь, — это был он сам. Его дыхание, шаги, голоса, ни на мгновение не умолкающие. Но ему не становилось спокойнее. Наоборот, с каждой секундой росло ощущение, что они не одни. Пещера дышала, и это дыхание было глубже, чем у него. Сквозняк, что гулял по ней, был здесь хозяином. И он не просто ждал. Он знал, что они здесь.

Я бы дорого отдал, чтобы он сейчас споткнулся, ударился башкой и вырубился. Хоть на пару минут. Но нет — он шёл, и с каждым шагом внутри меня всё сильнее натягивалась струна, готовая лопнуть.

Глава 9: Урсафир

Этот оболтус крался вдоль стены, прижимаясь к ней плечом, будто камень мог спрятать его от темноты. Смешно. Тьма была везде. Она дышала в затылок, липла к коже, забиралась под рубаху, как чужая ладонь.

Он вздрагивал от каждого звука. От капель. От собственного дыхания. От хруста каменной крошки под ногой. Я чувствовал его мышцы — они то каменели, то начинали дрожать, как у загнанного жеребёнка. Хотелось заорать: «Да остановись ты, дурень!». Но вот толку то.

— Ещё чуть-чуть, — шептал он себе. — Ещё пару шагов.

Пот лил ручьём, хотя в пещере было холодно, как в могиле. Холод и жар одновременно, будто лихорадка. Он хватал ртом воздух, но тот не лез в лёгкие — сырой, тяжёлый, пахнущий гнилью и мокрым камнем.

Я знал это состояние. Оно не от усталости. Это страх. Настоящий, животный. Он сжимал горло, путал мысли, делал ноги чужими. И всё же этот придурок шёл.

Казалось, что стены пещеры сходились, словно пещера хочет его поглотить.

— Соберись, Уб, соберись! — прохрипел он. — Не смей раскисать.

Уже совсем поздно, – мы уже давно раскисли. Просто он ещё не понял.

Стены пещеры и правда сужались, тогда мне всё таки это не мерещилось. После того, как у мальчишки впервые возникло это ощущение, он периодически начал шагами замерять расстояние от стены до стены. «Умно» — подумал я. Но тогда это уже и не требовалось. Он практически доставал посохом до другой стены, отступив всего пару шагов от своей. И доставал уже уверенно, сделав всего лишь ещё один шаг.

Как только сорванец это обнаружил, он запаниковал. Голова закружилась. Казалось, что сейчас он потеряет сознание. И я сам это чувствовал на себе.

Внезапно...

Откуда-то спереди, до мальчишки донесся свежий воздух. Закрыв глаза, он медленно и глубоко вдыхал его, и досчитав до восьми, выдохнул. Нам обоим стало немного легче, и он повторил это еще два раза.

Но войну голосов в голове было уже не примирить:— Остановись-остановись-хватит! Нет там дальше ничего!— В этом я и должен убедиться! Именно за этим я сюда и пришёл!— Я уже убедился! Нет тут никого!

И вот оно. То самое.

Малец наконец обратил внимание, что огонь его светильника, совершенно подло и предательски, начал ослабевать.

— Нет-нет-нет-нет-нет! Только не это! Только не сейчас! — в этот раз он запаниковал не на шутку, — Умоляю тебя! Нет!

Тогда то я и понял, что мой истинный голос на самом деле был тем, кто умолял идти обратно! Вот только ни я тогда, ни этот огрызок сейчас его не послушали.

— Не надо было слушать этот проклятый голос! Не надо было... Не надо! — этот дурень ударил себя посохом по голове несколько раз.

Признаться, честно, он был в полном смятении и не знал, что делать.

— Ну и где ты?! — звал мальчишка тот голос, который завёл нас так далеко. — Чёрт тебя дери! Что же ты пропал, то?!

И в этот момент... Уж лучше бы перед нашими глазами возник сам урсафир, во всём своём ужасающем великолепии. На что малец, где-то в глубине своих сердечных порывов, даже и рассчитывал.

Но случилось именно то, – к чему мелкий, совершенно, оказался не готов.

Как бы повинуясь неведомым нам силам, словно сам мрак возымев свою волю, повелел светильнику погаснуть. И в одно мгновение, тот погас.

Вот и всё, едрён дракон... Ни малейшего проблеска света.

Полный мрак.

И теперь мы и эта вязкая черная мерзь, – стали одним целым. Мы стали едины!

— Зна-а-ать его ма-ать! — это был уже совсем не голос в моей голове.

— Засада! — в гневе этот полоумный швырнул свой посох. Что, впрочем, стало его второй роковой ошибкой того дня. Какая была первая? Разумеется, это самое очевидное.

— А-а-а-а! — злобно крикнул этот идиот во всю глотку.

И тут же эхо вернуло: «А-а-а! А-а! А!».

Я не знаю, зачем он вообще кричал. Хотел ли он этим что-то спугнуть или, наоборот, позвать? Но получилось только хуже. Ведь он не мог отделаться от ощущения, что теперь то тварь уж точно знает о нашем присутствии, и непременно настигнет нас.

Весь ужас, что он испытывал минутами ранее, теперь казался детской страшилкой. И этот недоделок считал себя взрослым — не знаю чем он тогда думал.

Когда мрак просочился внутрь, когда затмил взгляд и сдавил рёбра холодом, до мальчишки наконец дошло: всё, что было до этого, — просто страх темноты. А вот это — уже нечто иное. Я чувствовал, как он проваливается в это осознание, и проваливался вместе с ним.

Потому что настоящий ужас приходит не когда отплясывают тени. А когда гаснет свет, и ты понимаешь: он больше не зажжётся.

— Где ты?! — выкрикнул он, и голос сорвался.

— Покажись, умник! — эхо вернуло: «Мник! Ник! Ик!»

— Помоги мне!

— «Ги мне! Мне! Не!»

Он слышал только себя.

— Ну же! Помогите! Кто-нибудь! — уже сломлено, почти шёпотом молил он.

Я почувствовал, как у него внутри что-то надломилось. Но, к его чести, он не рухнул. Не завыл. Лишь сжал кулаки, будто собираясь драться с самой тьмой.

И тут в голове снова заговорил тот самый безумец:

— Кричи...

— Что?

— Кричи!

— Что кричать?!

— Зови его!

И мальчишку прорвало. Не от страха — от злости. Он так долго терпел, что теперь эта злость выжгла весь ужас. Я чувствовал, как его грудная клетка распирается, как он втягивает воздух, будто собираясь нырнуть.

— Ур-са-фи-и-и-ир! — завопил он на выдохе.

— Ур-са-фи-и-и-ир! — уже с надрывом, во всю глотку.

И, казалось, стены вздрогнули. Но малец не сразу это понял: то ли эхо, то ли пещера отозвалась. Но нет — сверху посыпалась каменная крошка, и по ногам прошла дрожь.

Мальчишка притих и только теперь услышал: грохот. Настоящий, низкий, нарастающий. И шёл он не от крика. Он шёл из глубины.

Вся пещера отзывалась грохотом. Он нарастал, будто сама гора ожила и теперь ворочалась, разминая каменные кости.

Он не мог понять, откуда звук. Грохот был повсюду. Ему показалось, что это землетрясение, — и тогда этот мальчишка бросился бежать.

Просто побежал. Не разбирая пути, не думая, куда несут ноги. Я почувствовал, как его тело дёрнулось вперёд, как мышцы взорвались усилием, а в голове стало пусто. Только стук сердца — быстрый, оглушительный, как кулак в дверь.

Он нёсся обратно, к выходу, – как ему казалось. Я и сам уже не понимал, где мы, в какой стороне выход и есть ли он вообще. Всё слилось в один чёрный поток.

И как этот дуралей только не врезался в стену. Пожалуй, это было бы лучшим, что могло произойти с ним.

Осознав то, что он может влететь в стену на всей скорости, сорванец попытался остановиться, но ноги не слушались, протащили его ещё несколько шагов, и только тогда он замер, тяжело дыша, уперев руки в колени. Воздух в лёгкие не лез, будто в горло забили мокрую тряпку.

И только отдышавшись, он понял: грохот шёл не сзади. Он шёл спереди. Именно оттуда, куда он бежал.

— Нет-нет-нет! — взвыл малой и, не раздумывая, рванул обратно.

Второе дыхание открылось само, как у зверя, загнанного в угол. Этот придурок летел по пещере, спотыкаясь, теряя равновесие, но не сбавляя ходу. Я и сам уже перестал различать, где верх, где низ. Остался только этот проклятый грохот и наши ноги, молотящие камень.

— Это! Никакое! Не землетрясение! — орал он на бегу.

И тут...

— Тр-хрх!

Мы на что-то налетели. Что-то твёрдое, хрустнувшее под ногой.

Падение вышло жёстким. Мальчишка грохнулся навзничь, и я вместе с ним — так, что из лёгких разом вышибло весь воздух, а перед глазами вспыхнули искры.

Основной удар пришёлся на левый бок. Камень, на который он напоролся, не проткнул кожу, но прошёлся по рёбрам так, что бок сразу занемел. Он не мог ни осмотреть себя, ни толком ощупать: движения были скованы, любое движение отдавало болью.

Не знаю, как, но он всё же отполз к стене. Привалился к ней спиной, не в силах сесть. Всё вокруг грохотало, закладывало уши. Земля содрогалась, сверху сыпалась пыль. Он прикрыл рот и нос рукавом, чтобы не дышать этой гадостью.

Перекатился на правый бок, попытался встать — и тут же замер, скрючившись: острая боль в левом боку полоснула, будто кто-то всадил нож. Я чувствовал её так, будто это моё собственное тело рвали изнутри.

Малец зашарил рукой, нащупал посох, и вцепился в него. Ощупав его руками, он понял, что вдоль древка протянулась трещина. Опершись на него сорванец подтянулся, оторвал грудь от земли, но дальше дело не пошло: рёбра горели, перед глазами плыло.

— Вставай! — заорал я изнутри, хотя знал, что он не слышит. — Вставай, дурак!

Но он и сам уже понял: если не поднимется сейчас — не поднимется уже никогда.

Малой стиснул зубы, сунул в рот кожаные ножны, чтобы не раскрошить зубы. Одной рукой опёрся на стену, другой — на посох, что скрипел от его веса. Поднатужился, оторвался от земли.

Боль копьём вонзилась в рёбра, пробила насквозь. Он взрыкнул, отшатнулся, но не упал. Я почувствовал, как его ноги дрожат, как из глаз брызнули слёзы, как немеют пальцы, сжимающие посох. Ещё мгновение — и он бы рухнул на колени.

Но он выстоял. Пошатнулся, чуть не свалился, но удержался.

В голове вдруг стало тихо. Ни голосов, ни споров, ни мыслей. Только звон в ушах и глухое биение сердца. Может, от удара. А может, голоса наконец поняли, что орать бесполезно.

Но он всё ещё был в сознании. Я это чувствовал. Он понимал, где мы, что происходит и что выхода отсюда, кажется, нет. И всё же стоял.

Грохот теперь не просто приближался. Он был впереди, и он уже не походил на камнепад. В нём появился низкий, вибрирующий ритм, будто сама гора начала вставать из-под земли.

Я не знал, куда он побежит. Знал только, что стоять нельзя. И он это тоже знал.

Он снова рванул — уже не разбирая, где пол, где стены, лишь бы вперёд, подальше от этого воя. Мальчишка не чувствовал боли, не слышал собственного дыхания — только грохот позади и чернота впереди. Ноги били по камню, спотыкались, но он снова и снова ловил равновесие и бежал. Я чувствовал, как колотится его сердце, как рёбра ходят ходуном, как в лёгких не хватает воздуха.

И тут я вспомнил, как всё было на самом деле. Я вспомнил, что нас ждёт впереди.

А там не было ни земли, ни стен. Там вообще ничего не было, только пустота — пропасть. Я это знал. Знал ещё до того, как его нога оторвалась от камня. И я заорал. Не изнутри, не мыслью — всем своим существом, будто мог пробить эту проклятую стену между нами.

— Стой!

И он остановился.

Встал как вкопанный, будто ноги приросли к камню. Пошатнулся, взмахнул руками, но не сорвался. Сердце его колотилось как бешеное, а в голове — ни одной мысли. Я чувствовал, как он замер, не понимая, что произошло. Он сам не знал, почему остановился. Просто ноги перестали слушаться.

Грохот позади не утихал, но теперь отступил, притаился, будто решил не гнаться за нами. А впереди — пустота. Холодная, глубокая, и от неё тянуло мёртвым сквозняком.

— Что за?!. — прошептал юнец, и его голос упал в эту пустоту.

А я молчал. И всё думал.

Что если в прошлый раз меня спасло совсем не моё чутьё? Что если я тогда не почувствовал обрыв раньше, чем сорвался, как я полагал. Что, если это был я? Что, если я услышал свой же голос? Если я тогда, в тот самый день, докричался до себя самого?

Мысль была безумная. Но от неё почему-то стало легче. Даже не так — от неё стало горячо. Будто в груди разгорелся уголёк. Если я смог остановить его — значит, я могу не только смотреть. Значит, я могу что-то поменять. Пока не знаю как, но могу.