Счетовод

— Вы уверены, что нас пустят в Арбитраж в такое время? — спросил я у фон Хагена, когда мы свернули на Главную площадь.

— Уверен, — буркнул старик. — Там ночной сторож — мой старый знакомый. Ещё с тех времён, когда я судьёй был. Должен пустить. Если, конечно, не помер за эти годы. А если помер — будем думать на месте.

Здание Арбитража в темноте выглядело ещё более зловеще, чем днём. Серый камень казался чёрным, колонны отбрасывали длинные тени, а статуи богинь правосудия с завязанными глазами напоминали призраков, застывших в вечном карауле. Где-то наверху ухнула сова, и я невольно поёжился.

Фон Хаген уверенно направился к боковому входу — маленькой, почти незаметной двери, втиснутой между двумя массивными колоннами. Постучал особым образом: три коротких, два длинных, ещё один короткий удар. За дверью послышалось кряхтенье, звяканье ключей, и на пороге возникла фигура, достойная кисти художника, рисующего ужасы.

Старик, встретивший нас, был настолько древним, что, казалось, помнил ещё основание Арбитража. Морщинистое лицо, поросшее седой щетиной, мутные глаза, которые, однако, при виде фон Хагена вдруг прояснились, и длинная седая борода, заправленная за пояс. Одет он был в какой-то балахон, больше похожий на мешок из-под картошки, и опирался на посох, который явно служил ему не только для ходьбы, но и как оружие — судя по внушительному суку на конце.

— Ба! — прошамкал он беззубым ртом. —Хаген! Живой, чертяка!

— Здравствуй, Корней, — фон Хаген шагнул вперёд и они обнялись с той трогательной неловкостью, которая бывает у очень старых людей, встретившихся после долгой разлуки. — Ты всё ещё тут? Я думал, ты уже лет двадцать как на покое.

— А кто меня отпустит? — Корней усмехнулся, продемонстрировав полное отсутствие зубов. — Я тут как таракан — пережил всех, кто пытался меня выжить. Меня уж и начальники пять раз менялись, а я всё тут. Привыкли.

— Нам нужно в архив, — без предисловий сказал фон Хаген. — Срочно.

Корней посмотрел на меня, потом на Грегора, маячившего за спиной, и понимающе кинул.

— Опять воюешь? — он покачал головой. — Всё никак не угомонишься? Ну проходите. Только тихо. Начальство уже разбежалось, но лишние уши тут и ночью бывают.

Мы прошли внутрь. Коридоры Арбитража в ночное время производили странное впечатление — величественные и пустые, они были наполнены той особой тишиной, какая бывает только в огромных зданиях, где днём кипит жизнь, а ночью остаются лишь тени и сквозняки. Магические светильники горели вполсилы, экономя энергию, и в их приглушённом свете статуи по стенам казались живыми, провожающими нас взглядами.

Корней шёл впереди, шаркая разношенными валенками по мраморному полу. Посох его гулко стучал, нарушая торжественную тишину.

— Архив сейчас пустой, — говорил он на ходу. — Работники все по домам сидят, учёные мужи тоже спят. А вы чего ищете-то?

— Дело Демидовых против Канцлеров, — ответил фон Хаген. — Номер 2847.

— О, — Корней оглянулся на меня. — Так это вы тот самый Канцлер, про которого в газетах писали?

Я опешил.

— В газетах? Уже?

— А то, — старик хмыкнул. — Вечерний выпуск «Столичных ведомостей» полгорода обсуждает. Про покушение, про убийц. Шуму-то! У нас в Арбитраже только об этом и судачат. Даже младшие писари, и те шепчутся.

— Быстро Кляйн сработал, — восхитился фон Хаген. — Я думал, завтра только выйдет.

— Кляйн? — Корней скривился. — А, этот пройдоха. Знаю я его. Он если за кость зубами вцепится — не оторвёшь. Ну, вам виднее, с кем дело иметь. Только Демидовы теперь озвереют окончательно.

— Они уже озверели, — буркнул Грегор сзади.

Корней покосился на него, на перевязанное плечо, на меч, и понимающе кивнул.

— Верю. Ладно, архив ваш открыт. Вам помочь найти или сами?

— Сами, — сказал я. — Спасибо, Корней.

— Не за что. — Он махнул рукой. — Я в сторожке буду, если что — кричите. Только недолго, а то начальство если узнает, что я посторонних ночью пускаю, мне голову оторвут. Хотя кому она нужна, моя голова?

Он уковылял, бормоча что-то себе под нос, а мы вошли в архив текущих дел.

Здесь всё было так же, как и в прошлый раз. Те же стеллажи, те же папки, тот же запах бумаги и пыли. Магические светильники горели тускло, создавая полумрак, в котором буквы на корешках едва угадывались.

— Я знаю, где искать, — фон Хаген уверенно направился к дальнему стеллажу. — Текущие дела хранятся по номерам. Нам нужен 2847.

Мы нашли его быстро. Тонкая папка, совсем не такая внушительная, как те, что я листал в подвале Академии. Фон Хаген положил её на ближайший стол, развязал тесёмки, и мы склонились над содержимым.

Документов было немного. Исковое заявление Демидовых, которое они подали первыми. Наше ходатайство об отводе судьи Грубера, которое так и не пригодилось. Решение о признании иска отозванным в связи с заключением мирового соглашения. И, на самом дне, то, ради чего мы пришли.

Мировое соглашение.

Я смотрел на знакомый лист, и сердце моё колотилось где-то в горле. Вот оно. Моя подпись. Подпись Грубера. Подписи Демидовых. И внизу, мелким шрифтом, приписка, которой я раньше не замечал.

— Смотрите, — я ткнул пальцем в строчки. — Здесь сказано: «Долговая расписка Эмиля фон Канцлера на сумму триста пятьдесят тысяч золотом подлежит взысканию в трёхдневный срок с момента подписания мирового соглашения. В случае неуплаты — обращение взыскания на личное имущество должника и передача его в распоряжение кредиторов для отработки долга».

— Три дня, — выдохнул фон Хаген. — Срок прошёл?

— Сегодня ровно три дня, — я посмотрел на дату. — Соглашение подписано позавчера. Значит, завтра крайний срок.

— И что будет завтра, если не заплатите? — спросил Грегор, вглядываясь в бумагу.

— Завтра они начнут процедуру взыскания, — ответил фон Хаген мрачно. — Арестуют счета, опишут имущество. И Эмиль станет их должником официально. С правом требования отработки долга. Фактически — рабом, пока не расплатится.

— Но я не собираюсь платить, — сказал я, и в голосе моём, кажется, впервые за вечер появилась уверенность. — Они сами будут платить. По моему приказу.

Фон Хаген посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы уверены, что это сработает?

— Нет, — честно признался я. — Но другого выхода у нас нет. Грубер и Максимилиан должны внести эту сумму за меня. Вопрос только в том, как до них добраться.

— До Грубера проще, — вмешался Грегор. — Он наверняка в своём доме, на окраине, раз уже может ходить. Я знаю где это. Мы можем подойти ночью, вы отдадите приказ — и дело сделано.

— А если он не один? Если есть охрана?

— Охрана у судей бывает только при исполнении, — махнул рукой фон Хаген. — Дома у Грубера пара слуг, не больше. Если подойти тихо...

— А Максимилиан? — спросил я. — Он в особняке Демидовых. Туда не подойдёшь.

— Значит, сначала Грубер, — решил фон Хаген. — Через него узнаем, как добраться до Максимилиана. Или он сам сможет решить вопрос с деньгами. Грубер — судья, у него сбережения должны быть. А если нет, то в своём банке он может взять кредит под залог дома.

— Вы предлагаете заставить человека взять кредит, чтобы оплатить мой долг? — уточнил я, чувствуя, как внутри ворочается что-то нехорошее.

— А вы предлагаете стать рабом Демидовых? — парировал старик. — Выбирайте, молодой человек. Совесть или свобода. Третьего не дано.

Я молчал, глядя на бумагу. На мою подпись. На печати. На эту дурацкую ситуацию, в которую я сам себя загнал.

— Ладно, — сказал я наконец. — Идём к Груберу. Сегодня же.

— Сейчас почти ночь, — заметил Грегор. — Хотя... Для нас самое время.

Мы вышли из архива так же тихо, как вошли. Корней уже дремал в сторожке, уронив голову на стол, и будить его мы не стали. Фон Хаген оставил на столе серебряную монету — за беспокойство, — и мы выскользнули в ночь.

Дом судьи Грубера находился в тихом районе на окраине, где селились чиновники средней руки и зажиточные купцы. Двухэтажный особняк из красного кирпича, с палисадником и чугунной оградой, выглядел респектабельно. Окна на первом этаже светились тусклым жёлтым светом — видимо, в гостиной ещё не ложились.

— Обойдём со стороны сада, — предложил Грегор, оценивающе оглядывая ограду. — Там забор пониже.

Мы перелезли через ограду (я — с трудом, фон Хаген — с проклятиями и помощью Грегора, которая едва не стоила старику жизни) и оказались в запущенном саду. Кусты разрослись, дорожки покрылись травой — чувствовалось, что хозяин не особо заботится о внешнем виде своего жилища.

Грегор двинулся первым, бесшумно, как кошка, несмотря на раненое плечо. Я за ним, стараясь ступать туда же, куда он. Фон Хаген замыкал шествие, тяжело дыша и поминутно охая, когда ветки хлестали его по лицу.

— Вон то окно, — шепнул Грегор, указывая на светящееся окно на первом этаже. — Там кто-то есть. Если это он — можем заглянуть.

Мы подобрались ближе. За тонкой шторой виднелся силуэт. Человек сидел в кресле, не двигаясь, и смотрел в одну точку.

— Он, — выдохнул я, чувствуя ту самую нить, что тянулась от меня к Груберу через мировое соглашение. — Он меня чувствует. Или уже знает, что я здесь.

— Тогда чего ждём? — Грегор сразу толкнул раму вверх. Окно, к нашему удивлению, оказалось не заперто. Он отворил его, и мы влезли внутрь.

Грубер сидел в кресле, одетый в домашний халат, с растрёпанными волосами и безумными глазами. Перед ним на столике стояла початая бутылка коньяка и пустой стакан. При нашем появлении он не дёрнулся, не закричал. Только медленно повернул голову и уставился на меня.

— Я знал, что вы придёте, — сказал он хрипло. Голос его звучал так, будто он неделю не пил воды. — Я чувствовал. Всё это время. Вы... вы во мне.

— Грубер, — я шагнул к нему, чувствуя, как нить натягивается всё сильнее. — Слушай меня внимательно. Ты сделаешь то, что я скажу.

— Я и так делаю, — он горько усмехнулся. — С той самой минуты, как подписал эту проклятую бумагу. Я просыпаюсь и засыпаю с мыслью о вас. Я ненавижу вас всеми фибрами души. И я не могу ничего с собой поделать. Если вы прикажете мне выпрыгнуть из окна — я ведь выпрыгну!

— Пока не надо прыгать, — миролюбиво сказал я, присаживаясь на корточки перед ним, чтобы видеть его глаза. — Мне нужно, чтобы ты сходил в банк. Завтра утром, первым делом. И снял со своих счётов триста пятьдесят тысяч золотом.

Грубер дёрнулся, как от удара.

— У меня нет таких денег! — выкрикнул он. — У меня от силы тысяч пятьдесят на всех счетах! Я судья, а не банкир!

— Тогда возьми кредит, — спокойно продолжал я. — Под залог этого дома. Под залог всего, что у тебя есть. Ты должен достать эти деньги до завтрашнего вечера.

— Но... — он смотрел на меня с ужасом. — Если я возьму такой кредит, я разорюсь! Я буду должен всю оставшуюся жизнь!

— Ты уже должен, — напомнил я. — Мне. И этот долг ты будешь отдавать до конца своих дней. Разница лишь в том, что сейчас ты заплатишь деньгами, а не свободой.

Грубер застыл. Глаза его заметались по комнате, ища спасения, но не находили оного. Потом он вдруг обмяк, уронил голову на грудь и прошептал:

— Я сделаю. Завтра утром. Куда принести?

— В гномий банк, — сказал я. — На счёт Эмиля фон Канцлера. И проследи, чтобы платёж прошёл до полудня.

— До полудня, — повторил он, как заведённый. — Сделаю.

— И ещё, — добавил я, уже поднимаясь. — Ты знаешь, как добраться до Максимилиана Демидова?

Грубер поднял голову. В глазах его мелькнуло что-то похожее на злорадство.

— Знаю. Он сейчас в особняке отца, в восточном крыле. Лежит пластом, но лекари говорят, что сознание к нему иногда возвращается. Только ненадолго.

— Этого достаточно, — кивнул я. — Завтра, после того как переведёшь деньги, ты отправишься к нему. Передашь, что я жду его платежа. И что если деньги не поступят до вечера, он пожалеет. Согласится — я сниму с вас проклятие. С обоих.

— Я передам, — Грубер криво усмехнулся. — С удовольствием передам. Хоть какое-то удовольствие в этой жизни.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Ненависть в его глазах смешивалась со страхом и покорностью. Жалкое зрелище.

— Идёмте, — сказал я своим. — Здесь нам больше нечего делать.

Мы вылезли через то же окно. Грегор прикрыл раму, стараясь не шуметь. Фон Хаген, всё это время простоявший снаружи на стрёме, облегчённо выдохнул.

— Получилось? — спросил он шёпотом.

— Получилось, — ответил я. — Завтра узнаем, насколько.

Мы выбрались из сада и зашагали прочь, в сторону освещённых улиц. Ночной город дышал прохладой и тишиной, и только где-то вдалеке пели пьяные студенты, да изредка проезжали запоздалые экипажи.

— А если Максимилиан не сможет? — спросил Грегор, когда мы вышли на главную улицу. — Если он в беспамятстве?

— Тогда Грубер заплатит за долг, — пожал плечами фон Хаген. — Триста пятьдесят тысяч — сумма большая, но под залог дома и связей можно собрать. А потом уже будем думать, как добраться до самого Демидова-старшего. Лишние деньги господину Эмилю не помешают.

— Аристарх нам не так нужен, — сказал я. — Нам нужно только закрыть этот долг. Если деньги поступят на счёт — мировая закрыта, претензий нет. А там уже они будут должны мне, а не я им. Может быть в будущем их услуги пригодятся мне больше денег.

— Красиво, — признал старик. — Очень красиво. Ваш отец гордился бы вами.

Я промолчал. Мысли об отце сейчас были не к месту.

В особняк Шумахера вернулись за полночь. Герта, которая, кажется, вообще никогда не спала, встретила нас ворчанием и горячим ужином, который мы проглотили, почти не жуя. Грегор отправился в свою каморку, фон Хаген — в кресло у камина, где тут же засопел, уронив голову на грудь.

А я сидел за столом, перебирая бумаги, и думал о завтрашнем дне. Если Грубер сделает всё, как надо, к полудню триста пятьдесят тысяч лягут на мой счёт. Демидовы лишатся не только судьи, но и денег. А Максимилиан, если очнётся, получит дополнительный удар — отцовский гнев за то, что их роду пришлось спонсировать врага. А уж когда он узнает о моём требовании денег от его сына...

Что-то не давало мне покоя. Какая-то мелочь, ускользающая от внимания.

— Герр фон Хаген, — позвал я. Старик всхрапнул и не ответил. Пришлось подойти и потрясти его за плечо.

— А? Что? — он открыл мутные глаза. — Где пожар?

— Нет пожара. Скажите, в банковской системе есть какие-то ограничения на крупные переводы? Особенно от судей или аристократов?

Фон Хаген наморщил лоб, пытаясь соображать спросонья.

— Есть, — сказал он наконец. — Если сумма превышает сто тысяч, банк обязан уведомить налоговую службу. А если плательщик — судья, то ещё и этическую комиссию Арбитража. Чтобы избежать подозрений во взятках.

— Значит, завтра, когда Грубер снимет деньги или возьмёт кредит, об этом узнают все, кому надо?

— Теоретически — да. На практике — если у него есть знакомые в банке, могут придержать уведомление на пару дней.

— А у него есть знакомые?

— Понятия не имею, — старик зевнул. — Но судья, который много лет сидит в Арбитраже... у него наверняка есть связи. Иначе бы не выжил.

Я задумался. Это был риск. Если налоговая узнает о переводе раньше времени, они могут заморозить счёт до выяснения обстоятельств. А нам нужно, чтобы деньги поступили именно завтра, до истечения срока.

— Ладно, — сказал я. — Утро вечера мудренее. Завтра будем решать проблемы по мере поступления.

Я улёгся на диван, даже не раздеваясь, и закрыл глаза. Сон снова пришёл ко мне мгновенно.

Гномы не танцуют

Утро в особняке Шумахера встретило меня запахом свежего кофе и уже привычным ворчанием фон Хагена, который, судя по всему, так и не ложился, а просидел всю ночь в кресле, обдумывая наши дальнейшие действия. Старик выглядел неважно — осунувшийся, с красными глазами и трясущимися руками, но взирал на мир с таким победным блеском, который бывает только у людей, доживших до справедливой мести.

— Вы как, Хаген? — спросил я, подходя к столу, где уже дымилась чашка горячего шоколада. Герта, кажется, вообще никогда не спала — она появлялась в нужный момент всегда, будто материализуясь из воздуха.

— Я? — старик хмыкнул, отхлебывая кофе. — Я прекрасно, молодой человек. Никогда не чувствовал себя лучше. Сегодня, быть может, случится то, чего я ждал десять лет.

— Если Грубер не подведёт.

— Не подведёт. — Фон Хаген отставил чашку. — Он под магическим контрактом. Он не может ослушаться. Даже если бы очень захотел. Проклятие, особенно письменное, надо сказать, штука надёжная.

Я промолчал, но про себя отметил, что старик слегка преувеличивает мою роль в этом деле. Проклятие было скорее импровизацией, чем осознанной магией, но в одном он был прав: Грубер сделает всё, что я приказал. Вопрос только в том, успеет ли он до полудня.

Грегор вошёл бесшумно, как и положено бывшему наёмнику, и замер у двери, ожидая распоряжений. Плечо его было туго перебинтовано, но двигался он свободно.

— Господин, — сказал он, — экипаж подан. Я проверил, всё чисто. Никаких подозрительных типов поблизости.

— Серые не показываются?

— Пока нет. Но после вчерашнего и статьи Кляйна они, думаю, залягут на дно. Слишком шумно.

— Будем надеяться, — вздохнул я, допивая шоколад.

Вскоре в дверях появился Шумахер — свежий, выбритый, пахнущий дорогим одеколоном и деловой хваткой. В руках он держал свёрнутый лист, который протянул мне с довольной ухмылкой.

— Держите, господин Канцлер. Утренний выпуск «Столичных ведомостей». Ваша физиономия на первой полосе.

Я развернул газету и чуть не поперхнулся. С портрета, нарисованного явно второпях, но с претензией на сходство, на меня смотрел молодой человек с решительным взглядом и благородными чертами. Подпись гласила: «Эмиль фон Канцлер — герой или жертва?».

— Герой? — переспросил я, чувствуя, как краска заливает щёки.

— А вы не читайте, вы смотрите на заголовок, — посоветовал Шумахер, тыча пальцем в разворот. — Вот это наша главная победа. «Демидовы — убийцы? Покушение на древний род в центре столицы». Кляйн расстарался на славу. Тут и про суд, и про мировое соглашение, и про ночное нападение. Даже про пленного написал, правда, без имени.

— Полиция не будет против?

— А полиция теперь под колпаком, — хмыкнул фон Хаген. — Ланге — мужик умный, он не станет мешать такой огласке. Ему только легче — меньше шансов, что дело закроют сверху.

Я пробежал глазами статью. Кляйн писал сочно, смакуя подробности и не жалея красок. Демидовы выставлялись в ней законченными злодеями, я — героической и невинной жертвой, а столичная полиция — доблестными стражами порядка, вставшими на защиту справедливости. Львиная доля правды, приправленная щепоткой художественного вымысла, превращалась в гремучую смесь, от которой у Аристарха Демидова, наверное, уже начались колики.

— Ладно, — я сложил газету и сунул в карман. — Надо идти. Гномы ждать не любят, а у меня сегодня важное дело.

Гномий банк располагался в самом сердце торгового района, занимая целый квартал массивных гранитных зданий, которые, казалось, вырастали прямо из мостовой. Коренастые фигуры в строгих чёрных сюртуках сновали туда-сюда, позвякивая монетами и переговариваясь на своём гортанном наречии. Пахло здесь металлом, бумагой и той особой степенностью, которая бывает только в местах, где деньги чувствуют себя в полной безопасности.

Главное здание банка встречало посетителей бронзовыми дверьми с барельефами, изображающими сцены древней гномьей торговли. Внутри было прохладно, сумрачно и очень торжественно. Высокий потолок терялся где-то в вышине, стены были отделаны полированным гранитом, а вдоль них тянулись длинные стойки из тёмного дерева, за которыми восседали гномы-чиновники с такими важными лицами, будто они лично хранили ключи от всех сокровищ мира.

— Чем могу помочь, господин? — осведомился один из них, когда я подошёл к свободному окошку. Гном был низкорослым, но очень плотным, с окладистой рыжей бородой, заплетённой в косички, и маленькими цепкими глазками, которые, казалось, оценивали мою кредитоспособность с одного взгляда.

— Мне нужно проверить состояние счёта и, возможно, совершить операцию, — сказал я, протягивая родовой перстень и документы, которые предусмотрительно захватил из особняка.

Гном взял перстень, повертел его в пальцах, поднёс к глазам, постучал ногтем по гербу, потом куда-то сходил, сверился с толстой книгой и вернулся обратно.

— Эмиль фон Канцлер, — прочитал он по бумажке. — Счёт открыт три года назад, пополнения нерегулярные, текущий баланс... — Он сделал паузу и глянул на меня поверх очков. — Триста сорок семь золотых и пятьдесят три медяка. Желаете снять?

Я мысленно вздохнул. Триста сорок семь золотых — это даже не капля в море тех трёхсот пятидесяти тысяч, которые мне предстояло уплатить. Но гном, кажется, не видел в этом ничего зазорного — для него любой клиент был клиентом, будь у того хоть три золотых, хоть три миллиона.

— Нет, спасибо, — сказал я. — Я жду поступление. Крупное. Сегодня до полудня.

— Крупное? — гном оживился. — На какую сумму?

— Триста пятьдесят тысяч золотом.

Брови гнома поползли вверх, исчезая под рыжей чёлкой. Он отложил перо и посмотрел на меня с новым, доселе невиданным уважением.

— Триста пятьдесят тысяч, говорите? Это... это серьёзная сумма, господин Канцлер. От кого ожидается перевод?

— От судьи Грубера. И, возможно, от Максимилиана Демидова.

При упоминании Демидовых гном слегка поморщился, но ничего не сказал. Вместо этого он сходил куда-то вглубь банка, привёл ещё двух гномов, таких же коренастых и бородатых, и они втроём уставились на меня с выражением живейшего интереса.

— Господин Канцлер, — сказал старший. — Я управляющий этого отделения, меня зовут Глимли. Мы, гномы, народ прямой. Деньги любим, но порядок чтим превыше всего. Если вы ожидаете такой перевод, нам нужно убедиться, что он не нарушает никаких банковских и государственных законов.

— Он не нарушает, — твёрдо сказал я. — Это исполнение мирового соглашения, заключённого в Имперском Магическом Арбитраже. Все документы в порядке.

— Мы проверим, — пообещал Глимли. — А пока — прошу в зал для почётных клиентов. Там вам будет удобнее ждать.

Зал для почётных клиентов оказался небольшой комнатой с кожаными креслами, низким столиком, на котором стояли графин с водой и тарелка с печеньем, и большими напольными часами, мерно отсчитывающими секунды. Фон Хаген, оставшийся ждать в холле на скамейке, отказался подниматься — сказал, что от волнения не усидит на месте. Грегор замер у дверей, изображая статую.

Я сел в кресло и уставился на часы. Стрелки ползли черепашьим темпом, и каждая минута казалась вечностью.

— Господин, — в дверь просунулась голова Грегора. — Там это... посыльный пришёл. С запиской.

Я взял сложенный лист, развернул. Почерк был дрожащим, явно спешным: «Деньги переведены. Жду дальнейших указаний. Грубер».

Я выдохнул. Сердце, которое всё это время колотилось где-то в горле, медленно вернулось на место. Сработало.

— Передайте господину Глимли, — сказал я Грегору, — что перевод, кажется, уже в пути.

Глимли появился через пять минут с таким видом, будто только что выиграл спор с самим собой. В руках он держал бумагу, которую торжественно водрузил передо мной на столик.

— Господин Канцлер, — сказал он. — Только что поступил перевод от судьи Карла Грубера на сумму триста пятьдесят тысяч золотом. Ваш счёт пополнен. Можете проверить.

Я взял бумагу. Всё было верно — дата, сумма, подпись банковского служащего и магическая печать, подтверждающая подлинность операции. Триста пятьдесят тысяч лежали на моём счету. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы закрыть долг перед Демидовыми.

— Мне нужно перевести эти деньги, — сказал я, поднимая глаза на Глимли. — На счёт рода Демидовых. В счёт погашения долга по мировому соглашению.

Глимли моргнул. Его коллеги, стоящие за спиной, переглянулись.

— Простите, господин Канцлер, — осторожно сказал управляющий. — Вы хотите сказать, что только что получили триста пятьдесят тысяч... и теперь переводите их Демидовым?

— Именно.

— Но... — он замялся, подбирая слова. — Это необычно...

— Сегодня исключительный случай, — усмехнулся я. — Поверьте, герр Глимли, Демидовым этот перевод не принесёт радости. Но формальности есть формальности. Сделайте перевод, пожалуйста.

Глимли пожал плечами, но спорить не стал. Бумаги были оформлены быстро, и через полчаса я уже держал в руках подтверждение о том, что триста пятьдесят тысяч золотом покинули мой счёт и отправились в бездонные хранилища рода Демидовых.

— Поздравляю, господин Канцлер, — сказал Глимли на прощание. — Вы провели одну из самых странных банковских операций, которые я видел за свою пятисотлетнюю практику.