Полная версия
Мне не больно. Как помочь себе жить дальше после ПТСР и психологических травм и начать доверять жизни
Дети тоже страдают от экономического насилия, хотя редко могут это сформулировать.
• Отсутствие карманных денег. Ребенок не может купить даже мелочи, в то время как родители тратят на себя.
• Упреки и попреки: «Мы на тебя последнее тратим», «Из-за тебя мы не можем ничего себе позволить».
• Угроза оставить без средств: «Не будешь слушаться – выгоню», «Иди работай, если тебе что-то нужно».
• Отсутствие стабильности. Постоянные долги, переезды, жизнь впроголодь.
Ребенок, растущий в такой обстановке, усваивает на всю жизнь главный урок: деньги – это безопасность, а их отсутствие – страх и унижение.
В конечном итоге люди, пережившие экономическое насилие, часто:
• стыдятся тратить на себя. Любая покупка вызывает чувство вины;
• не могут просить о помощи. Даже когда реально нуждаются;
• боятся остаться без денег. Даже если финансовая ситуация стабильна;
• работают на износ. Потому что только деньги дают иллюзию безопасности;
• не могут уйти из токсичных отношений. Потому что страх безденежья сильнее страха насилия;
• передают этот страх детям. Неосознанно, через те же установки.
Люди, которые смогли выбраться из экономической зависимости, вырваться из бедности, построить свое благополучие, часто имеют очень сложные отношения с деньгами. Для них деньги – это не просто ресурс, а символ безопасности и доказательство собственной ценности («Я могу зарабатывать – значит, я не никчемный»). Но здесь же кроется и ловушка – работа 24/7, вечная гонка за «еще большей безопасностью». И это тоже бегство от себя.
Экономическое насилие лишает человека свободы, выбора, достоинства. Оно заставляет терпеть невыносимое, потому что «уйти некуда».
Когда я училась в магистратуре, хотела писать диссертацию о последствиях насилия в детском возрасте. На предзащите заведующий кафедрой спросил (очень ехидно, и мне не показалось): «А как ты будешь измерять насилие? Вот если меня в детстве один раз по попе шлепнули – это уже насилие?» В его голосе было столько презрения, что я поняла: эту тему здесь не поднять. Пришлось брать другую.
Этот случай многое говорит о том, как в нашем обществе (и даже в академической среде!) до сих пор относятся к теме насилия над детьми. Его либо отрицают, либо обесценивают, либо высмеивают. А жертвы остаются с клеймом «сами виноваты» или «ничего страшного не случилось». Многие психологи учат прощать родителей, а тех, кто отказывается, обвиняют в том, что те – инфантильные обиженки, переложившие ответственность. Но, как вы, надеюсь, уже поняли, у психолога нет задачи обвинить родителей. Задача – чтобы человек перестал обвинять во всем себя. Родить ребенка – большая ответственность, и каждый родитель, как минимум, должен соблюдать свои родительские обязанности и закон. А закон запрещает побои, оскорбления и сексуальное насилие.
Смакуя идеи всепрощения, люди сохраняют тем самым легитимность насилия. Прощение – следующая ступень после того, как научился давать сдачи. И идея простить обидчиков – лишь попытка проскочить этот этап (и все остальные) и дальше подавлять и вытеснять чувства. Самое ужасное, что из-за этого люди сохраняют глубоко внутри разрушительное убеждение «со мной так можно». «Меня можно обижать, бить и насиловать, и за это ничего не будет. И я не достоин сочувствия. И мне запрещено злиться или обижаться».
Мой опыт, к сожалению, показывает острую нехватку хороших психотерапевтов. Причина – в том, что установленная в обществе псевдомораль, идеализация родителей и собственные травмы мешают психологам помогать людям, которые подвергались жестокому обращению. Как пишет Алис Миллер, автор книг «Драма одаренного ребенка» и «Тело не врет», «…в каждом взрослом, с которым когда-то жестоко обращались в детстве, таится страх маленького ребенка перед наказанием родителей, если он восстанет против них».
Пока что в университетах, где должны учить и исследовать, до сих пор занижают оценки за темы о насилии, смеются над жертвами и обесценивают боль, люди остаются один на один со своей травмой, без поддержки. И чувствуют огромную вину, что якобы заслужили все, что с ними случилось.
Многие мои клиенты считают себя виноватыми даже в том, что появились на свет. Потому что «это из-за них» мама вынуждена была терпеть побои отца и не уходила, или, наоборот, развалилась семья. И вы знаете, за годы интенсивной работы я не встретила еще ни одного человека, который бы не любил при этом своих родителей, причинивших столько боли. Одно сплошное: «Прости, любимая мамочка, что я родилась и испортила тебе жизнь». Наверное, такие люди существуют, но это те, у кого все внутри окончательно умерло после того, что им довелось пережить. Тот, кто не сталкивался с насилием в детстве, никогда не поймет до конца, что чувствуют эти люди.
Насилие важно называть насилием. Пока вы думаете, что с вами «просто так случилось» или «вы сами виноваты», вы не можете начать работать с травмой. Когда вы говорите: «То, что со мной делали, называется насилием», вы делаете первый шаг к исцелению. Неважно, сколько вам было лет – пять, пятнадцать или сорок. Неважно, кто это делал – родитель, партнер, начальник или незнакомец. Насилие остается насилием.
И если вы сомневаетесь, было ли это насилием, спросите себя: «Если бы так поступили с моим лучшим другом, с моим ребенком, с человеком, которого я люблю, – я бы сказал, что это нормально?» Если ответ «нет» – значит, это было насилие.
Высказывания наподобие «поблагодари обидчика за урок и живи дальше», «обижаются только неудачники», «нужно быть выше этого» могут в конце концов довести жертву до самоубийства. Потому что реальность жертвы и так нарушена.
Ядром абьюза является не физическое насилие, а насилие над реальностью и границами. Поэтому все перечисленные виды насилия всегда содержат эмоциональный компонент. Как в фильме: безопасная реальность человека нагло заменяется на запертую комнату, реальность, в которой он в чем-то виноват и вынужден выживать. А чтобы выжить, приходится хотя бы частично принять картину мира насильника. Нечто подобное испытывал каждый, кто прошел через насилие с последующим обесцениванием своей правды. И ответ на главный вопрос, который снова и снова задает себе жертва абьюза: «Да, это было. Я вижу. Это не твое воображение. Эта комната была на самом деле».
Именно поэтому я пишу эту книгу. Чтобы вы знали: ваша боль реальна, даже если кто-то считает иначе.
Травма свидетеля
Иногда травму получает не только тот, кто сам пострадал. Порой достаточно просто видеть, как страдает другой. Видеть смерть, насилие, ужас может быть достаточно, чтобы психика сломалась. Это называется травма свидетеля. Она возникает, когда человек наблюдает за событием, угрожающим жизни или здоровью другого. Он не жертва, а наблюдатель, но его нервная система реагирует так, будто опасность угрожает ему самому.
Вспомните, как вы вздрагиваете, когда кто-то рядом падает. Как ваше тело напрягается, когда вы видите драку. Как сердце колотится, когда смотрите триллер. Наша нервная система «зеркалит» происходящее с другими, особенно с близкими, или если происходящее слишком жестоко, или вы беспомощны и не можете вмешаться.
Кто в зоне риска
• Дети, наблюдающие домашнее насилие. Они видят, как один родитель избивает другого, и не могут защитить.
• Очевидцы катастроф, терактов, убийств. Человек может случайно оказаться рядом и увидеть то, что не должен был.
• Спасатели, пожарные, полицейские, врачи. Их работа – смотреть в лицо чужой боли и смерти. Многие представители этих профессий прямо говорят о том, что к этому невозможно привыкнуть.
• Дети, ставшие свидетелями травли (буллинга). Даже если травят не их, а одноклассника, атмосфера страха и жестокости травмирует.
• Те, кто потерял близких при трагических обстоятельствах. Например, человек не видел смерти родных, но знает подробности, которые невозможно забыть.
Травма свидетеля часто не так очевидна, как прямая травма. Она может проявляться в тревоге, ночных кошмарах, гиперконтроле или – как в моем случае – в навязчивом интересе к теме насилия.
Травма свидетеля – не «просто увидеть». Это быть рядом с насилием и не иметь возможности его остановить. Это чувство ужаса и беспомощности, которое остается в психике. И если с ней не работать, она может перерасти в ПТСР, депрессию, тревожные расстройства.
Я помню, как в подростковом возрасте мы отдыхали в деревне с троюродной сестрой. Однажды она поругалась с отцом. Мы с сестрой спали вместе на надувном матрасе на полу. Сначала они ругались, а потом он схватил ремень и начал со всех сил лупить ее прямо при мне. Я уже плохо помню, но, по-моему, по мне тоже прилетело пару раз. Но больше всего я запомнила – как перекрытия матраса лопались от каждого удара с оглушительным треском. И это было не просто страшно.
Мне еще было очень жалко сестру, но я не знала, как ее поддержать, – просто застыла и молчала. Я ненавидела ее отца потом всю жизнь и вспоминала этот момент, жалея, что не была достаточно сильной, чтобы избить его в ответ. Мне казалось, что сестре очень стыдно из-за того, что я видела, как ее унижали и били. И этот стыд передавался мне.
Особенно страшно, когда свидетелями становятся дети. Ребенок, который видит, как бьют или насилуют его мать. Ребенок, который смотрит, как отец гоняется за матерью с топором. Он не может убежать, не может ничего изменить. Человек, который должен защищать, становится источником смертельной угрозы. Тот, кого ребенок любит больше всего, превращается в жертву на его глазах. В этот момент ребенок теряет все сразу: безопасность, доверие, веру в справедливость мира. Такие дети вырастают с глубинным чувством, что мир опасен, а они беспомощны, что любовь и боль могут существовать одновременно.
Ребенок, который постоянно спасает маму, перестает быть ребенком, становится родителем для своего родителя и привыкает к роли спасателя. Он не учится быть слабым, просить о помощи, получать заботу. Формируется глубинное убеждение: «Я нужен, только когда кому-то помогаю». Это называется парентификация – когда ребенок и родитель меняются ролями.
В норме мама должна защищать и утешать ребенка, а не ребенок маму.
Ребенок матери-жертвы не может позволить себе слабость – надо быть сильным для мамы. Во взрослой жизни человек выбирает партнеров, которых нужно спасать, берет на себя чужую ответственность, не может сказать «нет», не умеет получать заботу, сталкивается с хроническим напряжением от гиперответственности.
Очень часто травма свидетеля идет рука об руку с виной выжившего. Человек видел, как страдали или гибли другие, но сам остался невредим. И его мучают вопросы: «Почему я, а не они?», «Чем я лучше?», «Я должен был помочь, но не смог». Десятки раз я слышала от своих клиенток и клиентов, как винят себя за то, что их мать бил отец. Чувствительные люди, когда видят насилие, не только пугаются. Они впитывают чувства жертвы – боль, страх, стыд, вину. Их зеркальные нейроны работают так активно, что грань между «я» и «другой» стирается. Это делает их более эмпатичными, но и более уязвимыми. Они получают двойную травму: свою и чужую. Феномен вины выжившего мы подробно разберем в главе 4.
Такие вещи вспоминать больно, тяжело и стыдно. Некоторые клиенты рассказывают мне о том, что было в их детстве, на первой же встрече, другие – через год. Не просто так многие не любят «мусолить детство» в терапии и любой ценой хотят этого избежать, выбирая сомнительные методы с эффектом «волшебной таблетки», якобы исцеляющие за раз.
Рассказы чаще всего событийны. Человек описывает ужасы, от которых волосы дыбом, словно анекдот. Он либо смеется, либо эмоции полностью отсутствуют. Так работают психологические защитные механизмы. Эмоции вытеснены, память отделена от чувств, человек рассказывает о прошлом так, будто это случилось не с ним, а с кем-то другим. Это способ психики не соприкасаться с болью. Я сама на третьем году терапии вдруг осознала, что каждый раз, когда упоминала что-то о своем детстве, старалась уйти как можно скорее от этой темы. Психолог все время задавала вопрос: «Полина, что вы чувствуете, говоря об этом?» Первый год я отвечала «ничего». На втором году – «ну неприятно, плохо, грустно», «злюсь» или «это обидно и несправедливо». Только потом мой эмоциональный диапазон вырос настолько, что я смогла проживать и описывать сложные эмоциональные состояния, например: «Это одновременно очень страшно, и внутри поднимается ненависть, но подступают слезы, вместе с тем и очень обидно за себя, больно и печально осознавать, что такое со мной было».
Однажды я вдруг поняла, что не просто помню, что было, а могу представить, что я действительно чувствовала, когда была маленькой. Ведь все мои первые воспоминания о собственной жизни – это драки матери с пьяным отцом в коридоре. Мать делала так, что драка переносилась ко мне в комнату. Она врывалась и кричала: «Не притворяйся, что спишь!», «Смотри, какой у тебя папаша!». С утра отец куда-то уезжал. А она подходила ко мне и говорила: «Мы с отцом разведемся, выбирай, с кем ты останешься – со мной или с ним. Советую тебе выбрать папу, потому что у него есть деньги». Иногда она одевала меня посреди ночи, и мы уходили на остановку, чтобы уехать к ее матери, или шли к бабушке. Папа на утро покупал мне киндеры. Я тогда еще в садик даже не ходила. Но это продолжалось и когда я училась в школе, и когда ее закончила. Даже когда я уже жила отдельно и стала взрослой, они продолжали драться и ругаться. И мать каждый раз делилась со мной всеми подробностями и обещала, что разведется.
И вот недавно я вдруг представила, как наступали выходные, я маленькая в субботу утром просыпалась, выходила из комнаты. По всей квартире стоял запах перегара, отца не было дома. Повсюду следы драки. И мать лежала как мертвец, несчастная и вся побитая. Это очень страшно – представить, как я себя чувствовала тогда. Будучи просто ребенком, который ждал эти выходные.
Хроническая небезопасность
Одна из частых ситуаций, с которой я сталкиваюсь в работе, – когда взрослый человек не хочет возвращаться домой. Такие клиенты зачастую проводят сессии из машины или офиса, потому что дома не могут быть в безопасности. Могу представить, как это – когда дома нет своего угла, личного пространства, в котором тебя никто не побеспокоит. Где никто не набросится с претензиями или кулаками. Где никто не трогает без разрешения твои вещи. Куда можно прийти после работы, зная, что можно расслабиться и отдохнуть. Что вечером не случится очередная драка или скандал. Где можно планировать праздники и выходные без тревоги и страха. Могу представить, как это – спать в одной комнате под одним одеялом с тем, кто тебя бьет и унижает. Готовить для него завтраки, обеды и ужины, зная, что тебе некуда пойти. 70 % моих клиентов – женщины. Они не разводятся просто потому, что им некуда пойти с детьми. Другие, уходя от мужей, приходят жить к своим родителям, где снова сталкиваются с насилием. Но для многих из них это привычно, потому что они выросли в условиях хронической небезопасности.
Моя мама в детстве всегда говорила мне, что хочет, чтобы у меня была своя квартира. Чтобы мне никогда не пришлось терпеть кого-то ради крыши над головой. Она говорила: «Никогда не рожай, пока не будет своей квартиры и машины». И это был хороший совет.
Мир вокруг может быть любым, но, когда приходишь домой и закрываешь входную дверь, – можно расслабиться. Для ребенка (и для взрослого тоже) дом должен быть самым безопасным местом на земле. Местом, куда можно прийти, когда страшно. Где можно спрятаться от внешнего мира. Где тебя всегда примут, утешат, защитят.
Для меня таким домом была квартира дедушки и бабушки, но и там в один прекрасный день чувство безопасности было нарушено. Когда избили дедушку на моих глазах. Не помню, сколько мне было лет; возможно, это было до школы или в начальных классах. Он напился, пришел уже побитый и лег спать. Позвонили в дверь, бабушка, даже не глядя в глазок, начала открывать дверь. А она очень маленькая, из-за двери ее отпихнули, и в квартиру ворвалась толпа незнакомых мужчин и женщин. Кто-то набросился на лежащего дедушку и стал избивать его кулаками до крови, а женщина сзади стояла и пинала его. Дедушка даже не сопротивлялся, бабушка ничего не могла сделать. Я тогда вскочила и позвонила папе. И это все случилось на моих глазах. Впервые мы поговорили об этом с отцом, когда мне уже было за 30.
Для детей, растущих в хронической небезопасности, нет места, где можно выдохнуть. Нет человека, которому можно довериться. Расслабляться нельзя. Их нервная система всегда начеку, в режиме выживания. Это и есть хроническая небезопасность. При этом угроза присутствует постоянно или непредсказуемо, и ребенок не может ее контролировать, уйти или получить защиту.
Это как у нас в ванной в моем детстве кафельная плитка почему-то была наклеена на потолок. И однажды, когда я мылась, одна плитка отклеилась и упала мне на голову. Никто ничего не сделал, просто нужно было помнить, идя каждый раз в ванную, что такое может случится снова.
Физическая небезопасность
• Родители применяют насилие – бьют, шлепают, трясут.
• Родители не защищают от других (родственников, сверстников, соседей).
• Родители оставляют в опасных ситуациях.
• В доме есть кто-то опасный (отчим, старший брат).
Эмоциональная небезопасность
• Нельзя показать чувства – засмеют, накажут, проигнорируют.
• Нельзя ошибаться – сразу критика, унижение.
• Нельзя быть собой – «не таким», неудобным.
• Нельзя доверять – сегодня любят, завтра отвергают.
Непредсказуемость
• Родитель то любящий, то холодный, то агрессивный.
• Нет четких правил – сегодня можно то, за что вчера наказали.
• Нет стабильности – сегодня есть, завтра нет.
• Нельзя предугадать реакцию.
Отсутствие защиты
• Когда страшно – не к кому прийти.
• Когда больно – никто не утешит.
• Когда случилось что-то плохое – никто не защитит.
• Ребенок остается один на один с ужасом.
Инверсия ролей
• Ребенок вынужден защищать родителя.
• Ребенок утешает, когда ему самому нужна поддержка.
• Ребенок берет на себя ответственность за эмоции взрослых.
В отличие от острой травмы (одного события), хроническая небезопасность формирует саму личность. Ребенок растет не просто с воспоминаниями о страшном, а с нервной системой, которая с самого начала была настроена на выживание. Во взрослой жизни это – постоянная тревога, раздражительность, бессонница, гипербдительность и неспособность расслабиться. Когда напряжение становится невыносимым, психика «выключается». Ребенок уходит в себя, перестает чувствовать, становится безэмоциональным. Это люди с отсутствующими «стеклянными глазами»; кажется, словно они витают в облаках все время. Мир воспринимается ими как опасное место, люди – как потенциальная угроза. Доверять нельзя никому, расслабляться нельзя никогда.
Экономическая небезопасностьСовременные исследования подтверждают то, что многие чувствуют интуитивно: жизнь в бедности и нищете разрушает психику не меньше, чем насилие. Хронический стресс из-за отсутствия денег, долгов, невозможности прокормить детей приводит к таким же изменениям в мозге, как и другие формы хронической травмы. Дети, растущие в бедности, имеют более высокий уровень кортизола, повышенный риск тревожных расстройств и депрессии во взрослом возрасте. Хроническая финансовая нестабильность приводит к истощению нервной системы, проблемам с памятью и концентрацией. Безработица и увольнение являются одной из самых распространенных причин суицида.
Я лично знаю несколько людей, которые не выдерживали потери работы. Особенно когда в нулевых шли сокращения на заводах, а люди работали на них целыми семьями. Они заканчивали жизнь самоубийством – иногда в одиночку, а порой забирали с собой и детей. Потому что не видели другого выхода. В городах, где завод является градообразующим предприятием, обычно сложно с работой. А если по профессии ты металлург, найти новое дело не так уж просто, тем более после 50. В то время как раз люди активно брали ипотеки. Страх безденежья, долгов, перспективы остаться на улице оказывался сильнее инстинкта самосохранения.
Это не «слабость характера». Социально-экономические условия могут сломать человека, даже если у него была работа, семья, планы. Такие истории показывают: экономическая небезопасность – не просто «трудности», а прямой путь к хроническому стрессу, депрессии, суициду. И когда мы говорим о травме, мы не можем игнорировать этот фактор.
Человек, который вырос в нищете, и тот, который потерял все во взрослом возрасте, – оба живут с чувством, что земля уходит из-под ног. Они не знают, что будет завтра, и вынуждены выживать, а не жить. И последствия такие же, как у любой другой травмы: нарушения сна, тревога, депрессия, проблемы в отношениях, потеря смысла.
Люди, оказавшиеся в бедности, часто слышат: «Сами виноваты», «Меньше пить надо», «Работать надо больше». На самом деле часто они – жертвы системы и обстоятельств. Это не единичные случаи, а массовое явление, которое требует внимания. Страх безденежья – это не «просто страх», а реальная угроза жизни, включающая те же механизмы выживания, что и физическая опасность.
Фильм «Капернаум»[1]
Двенадцатилетний мальчик Зайн живет в трущобах Бейрута в условиях крайней нищеты, насилия и пренебрежения. Он подает в суд на своих родителей за то, что они дали ему жизнь. Это чистейший пример КПТСР (комплексного посттравматического стрессового расстройства) у ребенка.
Зайн заботится о сестре, пытается ее защитить, а после ее смерти – о маленьком эфиопском ребенке, оставленном матерью. Это пример инверсии ролей – ребенок становится родителем. Смерть сестры приводит его в отчаяние и ярость – непрожитое горе, травма потери. Суд над родителями – это попытка осмыслить ребенком свой опыт, попытка добиться справедливости.
Экономическая небезопасность – это еще и про время, в которое мы живем. Перестройка, кризисы 90-х, дефолты, повышение цен – все это создавало фон, на котором росли мы и наши родители.
Я долго не понимала своих родителей, пока не посмотрела современный русский сериал «Аутсорс»[2]. Там очень точно показано, каково это – жить в эпоху перемен, когда все рушится, завтра может не быть работы, везде бандиты и обман, лечение недоступно, работу по профессии не найти. И я вдруг поняла: мои родители – тоже дети своего времени. Они не стали такими просто так.
Но понимать – не значит оправдывать. Можно понять, почему они так поступали, и при этом признавать, что нам с ними было невыносимо.
Ребенок, даже если ему ничего не объясняют, все равно считывает это состояние. Он чувствует тревогу родителей, видит, как они живут, слышит обрывки разговоров о деньгах, о том, что «все пропало». И у него формируется представление: мир опасен, денег мало, расслабляться нельзя.
И дальше он, скорее всего, воспроизведет тот уровень жизни, к которому привык. Потому что это знакомо. Это единственное, что он знает. Если вы выросли в бедности и нестабильности, ваш мозг считает это нормой. И даже когда появляются деньги, вы можете не верить, что они останутся, и будете либо судорожно их копить, либо спускать, потому что «все равно все отнимут». Я думаю, что маленьких детей стоит по возможности оградить от проблем взрослых и финансовую грамотность прививать на языке, соответствующем их возрасту.
Хроническая небезопасность – это когда взрослый мир рушится и заливает ребенка своей болью, не оставляя ему места для укрытия. Ребенок остается один на один с монстрами, которых не может победить. Но есть и другая правда, и ее гениально показал Роберто Бениньи в фильме «Жизнь прекрасна»[3]. Это, пожалуй, самый сильный и трогательный художественный манифест того, как работает буфер между ужасом реальности и детской психикой. Папа и сын попали в концлагерь. Отец не говорит сыну правду (которая просто уничтожила бы его психику), а создает для него другую реальность. Он превращает все в игру: «Это конкурс. Мы зарабатываем очки. Тот, кто первым наберет тысячу, получит настоящий танк. Но есть правила: нельзя плакать, нельзя ныть, нельзя просить маму».
По-моему, именно так и должны поступать взрослые. Быть настоящим взрослым – означает уметь выдерживать любой ужас своей собственной жизни, но при этом, как тот отец, спиной закрывать от него своего ребенка. Это умение перекодировать опасность – в приключение. Создавая для детей безопасный, волшебный мир прямо посреди ада, пока они маленькие и пока их вера в этот мир – единственное, что держит их в целости.
