Паломничество обречённых

– Я в живописи абсолютный солипсист, – рассказывал Симонс мне ещё на заре нашего знакомства. – Я не верю в адекватность того, что я вижу в природе. Что именно есть эти маки, к примеру? Вот эдакие невинные алые колокольчики, глядящие на солнце? А для кого-то это сильный наркотик. И какого цвета? Даже люди воспринимают цвет и его смыслы различно. А для пчелы какой он? Что видит летучая мышь, пролетая над ними в ночи? А я должен примитивно скопировать то, что доступно моему зрению? В многотысячный раз? Это считать искусством и отражением реальности? И в многотысячный раз предлагать это публике в качестве чего?..

– У меня есть подозрение, что те, кто довольствуется одним поверхностным видением вещей, ещё более солипсисты, чем ты.

– Нельзя же всех с ограниченными органами чувств в солипсисты зачислять, они не нарочно, – толерантно возразил Симонс. – Нет у человека музыкального слуха – виноват разве?

Карл убеждён, что только более-менее честные его личные ощущения от созерцания этих маков имеют смысл. Как с точки зрения передачи его персональных взаимоотношений с этими маками, что вот это моё – уникально. И с позиции эстетики. Да и самовыражения. Точно так, как он, никто этого не увидит и не почувствует. Потому каждая работа получается единственной и неповторимой. И он может написать десятки различных вариаций на тему этих маков. «Что же тогда искусство, если не это?!»

– Но у человека органы чувств ограничены по определению. У всех нас.

– Вот я и выворачиваю наизнанку то, что увидел-ощутил сам, делаю невидимое видимым.

– А ты уверен, что эти самые глухие дальтоники захотят тебе поверить, а не сочтут тебя просто оригинальничающим психопатом? Для них же свой привычный мир удобнее и правдивее.

Здесь Карл от своего левого демократизма категорически отрекается:

– Такова судьба искусства, для остальных – супермаркет. Правда в том, что нас окружают непознанные микрокосмы, а мы настаиваем на антропоцентризме и фактически живём каждый в своей капсуле. Нам дали вселенную, а кому-то достаточно своего огорода. Их выбор.

Здесь мы, помнится, перешли на микрокосм любви, но это отдельная наша тема…

Потом я увлёкся фотографикой и, конечно, делился с приятелем. Накануне этой встречи я рискнул послать Карлу первые свои эксперименты на его прежде персональной грядке: мир растений. К компьютерной графике я подходил с другой стороны, но идея Карла однажды проросла и во мне, потому я с опаской ждал его реакции. Но то ли ему действительно понравилось, то ли сработали его робкие отношения с компьютером, я получил от него благословение: «Андрис, ты хитрец! Тебя уж не заподозришь в больной психике». Он имел в виду, что в основе моих изысков лежала вполне реалистичная фотография, а принцип работал тот же: фильтры. Только его фильтры были в голове, а я прилагал к этому ещё и компьютерные. Потому я отшутился, мол, был бы человек, а психушка найдётся.

Словом, мы стали ещё большими единомышленниками, и в части художеств Симонса я уже давно не задавался теорией. Я смотрю на его работы как на его мир, сопоставляю с собой… Тут или возникает моё личное понимание, сочувствие, или нет. В лучших случаях я становлюсь добровольным и легальным соавтором. И, добавляя к его субъективности свою субъектность, могу вступить с автором и его реальностью в диалог, который на понятийном и просто словесном уровнях, увы, невозможен. Это больше походит на слушание музыки. Если, конечно, мастерство художника не давало осечки.

И Карлу это нередко замечательно удаётся. Очень часто, разглядывая замысловатое смешение пятен и линий на его работе, можно почти безошибочно угадать название. Что именно нарисовано – определить невозможно. Но ощущение возникает вполне конкретное и чувственное. На этот раз он меня порадовал «Поляной крокусов». Цветы определить было нельзя. Но я сам люблю крокусы, целые поляны тем более. Потому сразу узнал и одобрил. Мы сделали ещё по хорошему глоточку. Карл, помолчав, добавил:

– А что до любви… Цветок – нечто завершённое, здесь Хаос преуспел и удовлетворённо выдохнул. А женщина сама есть хаос, и процесс должен быть противоположным.

– То есть не разбирать видимое, а собирать, формировать? Опять Пигмалион?

– Нет, здесь недостаточно отсечь лишнее. Тут нужно разбирать-собирать не один раз – адский труд даже для Хаоса. А что до меня, то я не бог… – вздохнул Карл.

В ответ на пассаж его остроумия у меня мелькнула встречная идея: не разбирать-собирать, а, распавшись самому, попытаться соединить два хаоса – вдруг само срастётся и оформится? Но Карл рассмеялся:

– Это ещё более утопичный вариант!

– Значит, будем изучать крокусы?

– И пить старый добрый «Арманьяк».

Но Симонс находился в боевитом настроении. Потому наши посиделки не обошлись без многочисленных и витиеватых изобличений ничтожества современной буржуазности голландской и глобальной жизни. Особенно моего приятеля интересовало, как я отношусь к тому, что и Россия теперь идёт по этому пути. Под хорошую выпивку я ему это весьма подробно обрисовал. В принципе, антикапиталистический пафос Карла Симонса меня не слишком заводит. Я разделяю его, но у меня это давно уже устаканилось. В конце концов, у меня ещё сохраняется «антиген» неоднозначного советского прошлого… Но пара бутылок старого «Арманьяка» (хозяин был в этот раз по-буржуазному щедр) кому ж не развяжут язык и какому русскому не откроют сердце?! День получился небезынтересный и по-человечески тёплый. Я был рад встрече.

Люксембург, 1 сентября 2009

Сюрприз случился на следующее утро. Если можно утром назвать двенадцать дня. Но мы оба богемно заквашены, и полдень для нас порой – рано. День был замечательный: нежное, летнее ещё солнце, глубокая синева без единого облачка – хоть купайся в ней. Выбрал Карл один ресторанчик на Place d’Armes, где мы решили полечить вчерашнее ласковое похмелье хорошим бельгийским пивом, которое тут как раз подавали.

Place d’Armes, вопреки воинственному названию, довольно небольшой прямоугольничек в самом центре Люксембурга, зелёный и уютный. Разнородные ресторанчики и бары охватывают его полукольцом, очень по-доброму, по-домашнему дополняя архитектуру старинных домов самых разных стилей. Тут почти всё «штучное». Мы оба эту особенность города-паразита (определение Карла) благосклонно принимаем.

Когда мы устроились под огромным навесом старых платанов напротив мексиканского ресторанчика Chi-chi’s, шустрый официант обрадовал нас пузатыми запотевшими бутылочками Duvel Tripel Hop, самого подходящего напитка для похмелья – девять с половиной градусов, не зря этот эль дьявольский[10]. Дополнив затем это: для Карла – рибсами, обжаренными говяжьими рёбрышками, а для меня принёс паэлью по-мексикански. Симонс оглядел полупустую площадь и не удержался с неким сладострастием сообщить:

– Обожаю будние загулы. Все буржуа денежки выращивают, а у нас праздник!

Я, конечно, этот первый тост поддержал на все сто.

Под второй бокал мой приятель в очередной раз поинтересовался моим холостячеством и вообще женским вопросом.

– А что, в России ещё водится любовь? Ну, такая, без выгоды?..

– Не по расчёту? В остаточном варианте. Как атавизм…

– И вы туда же… Жаль! Это же конец всему.

– Ну, что поделать? В России такие же люди, как и везде.

– Но у вас ещё православная вера… Она ведь связи по расчёту не одобряет.

– Карл, ты думаешь, у нас там больше верующих, чем в Европе?..

У Симонса своего рода женоненавистническая фобия. Две жены в прошлом. Два разочарования. Обе его полюбили, и обе, в конечном итоге, потребовали от него «повзрослеть» и заняться наконец более основательным регулярным трудом. То есть бросить именно то, за что они его вроде как и полюбили. Больное место. Очень пивной вопрос. С полным моим сочувствием, хоть знаю я его страдания уже давно. Наши эксперименты на эту тему в основном совпадали.

Допили. Карл посмотрел на часы – было близко к часу дня – и потребовал у официанта почему-то три пива. Третье – вишнёвое Tripel K Kriek. Тут я заметил, что некто яркий, солнечный уверенно направляется точно к нам. Карл помахал рукой. Не успел я понять, что бы это значило, как уже над нами прозвучало невероятно мягкое и чуть картавенькое: «Salut! Hi! Guten Tag, meine Herren!»[11] За трехъязычным приветом в третьем кресле нарисовалось нечто радужное и ангельски дружелюбное. Всё в белом, с рыжей причёской заспанного Петрушки и бархатными блестящими глазами. Они очень шли к её разухабистой «копне соломы», потому что в них светились какие-то однозначные веселье и задор. Абсолютно беспричинные: мы ведь даже и не начали знакомиться. Веки у неё были оранжевыми. Кошмар. Хотя вполне под стать причёске. «Дурочка, что ли?» – не удержался от внутренней реплики я. Но дальше разговор так лихо понёсся вскачь, что уже минут через десять я понял, что Аликс – Карл скороговоркой нас представил друг другу – самая главная за столом. И безоговорочно уместная. И что вопрос не в ней, а, скорее, в нас: соответствуем ли?..

Девушка сбросила лёгкий, льняной на вид, пиджачок, под которым оказалась тоже белая с золотистым цветком экзотической породы свободная блузка, в вырез которой спускалась довольно крупная золотая цепочка, на которой угадывался сквозь ткань крестик. Угадывалось и то, что другой одежды под блузкой нет, но проникать глубже я воздержался, не рассматривая новую знакомую как эротический объект.

Когда ветерок совершал определённого рода кульбит, до меня доносился пряный, но не сильный аромат «Мисс Диор». Наш вульгарно пивной стол от него плавился стыдом и пузырился подростковыми прыщавыми комплексами. Впрочем, из светло-бежевой сумочки вынырнула синяя пачка серьёзных несерьёзных «Голуаз Блонд»[12] и пристроилась недалеко от такой же моей. А носительница благородного аромата сразу же приветственно подняла свой бокал и вкусно отпила изрядный глоток. Что-то начинало срастаться. Я тем временем пытался понять, где я мог видеть нечто похожее. Большие, несколько широко расставленные глаза, чёткое, но мягко растянутое перевёрнутое «^» верхней губы, а под ней очень мирная и чуть пухленькая сестричка. Одновременно и чувственный, и жёсткий, скорее большой, рот с перламутровыми зубками. У неё были аккуратные небольшие ногти, покрытые золотистым лаком. Такие ноготки характерны для женщин, которые достаточно активно используют руки, а не любуются ими. Но весьма хорошей формы ногти – самой возиться некогда – от стилиста. Когда Аликс вскидывала голову, становились заметными широкие скулы, гордо с вызовом поднимающие лицо… «Пета Уилсон», – вспомнил я. Нет, чуть помягче. Больше славянского типа, чем англосаксонского. И небольшие морщинки улыбки вокруг губ были от киношной дивы. Но у этой девицы улыбка выявляла больше маленькие симпатичные ямочки на щёках. Ещё сравнение хромало только на тёмные глаза под теми же чёткими стрелками тёмных бровей. Но, конечно, она была сама по себе. Я отогнал героиню шпионского триллера. К тому же Аликс была миниатюрнее. Но сама отдалённая схожесть мне понравилась, и я перестал разглядывать её до того, как девушка это заметит.

Меня удивило то, что называется феноменом «первого прикосновения», когда одно тело сообщает другому нечто важное, определяющее: возможна ли близость, тянет ли вас друг к другу. А наше рукопожатие получилось какое-то откровенно дружеское. Даже ничего не было от соприкосновения мужчины и женщины. Какое-то уверенное и, опять же, больше мужское, крепкое. У нее была сильная рука для девушки лет двадцати с хвостиком и довольно легкомысленной наружности. Хотя я быстро себя убедил: это не тот «тест» – мы ещё ничего друг другу сказать толком не успели. Тем более рука у неё была всё же приятная: тёплая и провоцирующая доверие. Хорошее дружеское рукопожатие. «Не заморачивайся, Южин», – вернул я себя в реальность пивного застолья.

Заговорили мы на причудливой смеси английского с немецким. Голландский и французский у меня исчерпываются несколькими фразами. Правда, никого это не смутило. Соломенно-рыжее чудо притащило с собой такой завод общения, что все без комплексов быстро залопотали на этом странном суржике с полным взаимопониманием. Погода, пиво, политика, мужики-бездельники, какая-то «роскошная» выставка… Аликс переключила нас на третью скорость. А через минут двадцать повергла меня в ступор, спросив по-русски: «Ты ведь из России?» – «No, I’m from Germany», – оторопело ответил я и вспомнил русский только на второй фразе. «Да, русский, но давно в Германии». – «Здорово! А у меня мама русская. Мне Карл про тебя много рассказывал. У меня есть несколько русских знакомых, но они во Франции, и я не очень с ними дружу, если честно. А с тобой мы подружимся?» После этого хрипловато-картавенького подробного вопроса я оторопел ещё больше и секунд на десять уставился в её сияющие, весёлые и тоже не мигающие бархатные глаза. Но она не смеялась, не кокетничала… Нет, это было совсем по-европейски: откровенно, просто, скорее, вежливо… А то, что она тоже держала эту немигающую паузу, походило на то, что она ждёт такого же простого ответа. «По-моему, да. Кажется, да… Конечно».

Аликс весело рассмеялась и сказала: «Классно!»

И вот с этого момента я уже не всё помнил. Мы опять о чём-то втроём заговорили. Меняя темы. Поменяв ещё пару раз пивные бутылки. Я ловил себя на том, что хвост у меня уже, как у породистого французского петуха, распустился. Кажется, немножко развлёк компанию – хвостом, вероятно. Впрочем, я следил, чтобы хвост не мешал жанру знакомства. Не забывая тайком разглядывать эту озорную Петрушку, понимая постепенно, что она невероятно хороша, а «солома» на голове – это некая богемная «фишка». И ещё мне захотелось верить в то, что с Аликс действительно было бы хорошо дружить. Такой она казалась жизнерадостной, остроумной. Из неё просто как брызгами шампанского обдавало оптимизмом, которого мне отчаянно не хватало. И это замечательное французистое контральто…

Меня удивили некоторые реплики несколько легкомысленно выглядевшей девицы. Симонса, как бывало нередко, потянуло проповедовать. На этот раз темы (вызванные очевидно присутствием полутора русских) вертелись вокруг России. Мне запомнились несколько выпадов этого Солнечного Зайчика – как увиделась мне тогда Аликс.

«Карли, а ты живого кагэбэшника видел?»

«Империи разваливаются, когда исчезает в народе имперский дух, а в русских он, похоже, жив».

«Вы, голландцы, делаете вид, что презираете немцев, а сами воевали в войсках СС. Как и французы, между прочим. Потому не нам вякать».

«У нас ценится (и то после смерти) индивидуальная гениальность, а русские – это народ-гений».

И в том же духе… В какой-то момент она спросила по-русски меня:

– Андре, почему ты ему не отвечаешь?

– Бесполезно, – хмыкнул я. – Раньше пробовал. Но ведь Карл – это человек-концепция.

– Карли, ты знаешь, как тебя Андре назвал? Человек-концепция, – залилась весельем Аликс.

– Всё зависит от концепции, как ихний Гёте говорил, – парировал Симонс.

– «Ихний» – это немцев или русских? – вмешался я.

– Один черт! И те, и те империалисты.

– Нас, французов, забыл добавить, – вставила Аликс. – И свою Ост-Индскую…

– Карл забывает советскую империю. Он её любит. И совсем забывает, что её святой – его тёзка Карл Маркс, – включился я в этот стёб. – И не забудь про Антильские острова!..[13]

– Карли, – продолжала звать его детским именем Аликс, – ты побит!

– Есть люди, и есть люди с сиськами, – повторил Карл свою давнюю шутку, отмахиваясь от атаки. Я не удержался и поддержал Аликс:

– А есть такие странные люди, у которых даже сисек нет.

Аликс смеялась:

– Сдавайся, Карли!

– Сдаюсь. Русских всегда слишком много на одного европейца.

Мы все уже развеялись и стали срочно чокаться остатками пива за дружбу между русскими и забитыми европейцами.

Всё это был, разумеется, лёгкий трёп навеселе. Тем более что мы с Карлом эти дискуссии не раз вели на полном серьёзе. Мне в этом удивительной нарисовалась Аликс, которая – Солнечный Зайчик, Петрушка и просто девочка – выглядела заметно моложе нас с Симонсом. Но её замечания и ответы Карлу были ответами как бы взрослого, явно лучше образованного человека юноше из провинции. И что замечательно, она ловила его и подначивала снисходительно, как учительница ученика: серьёзно, но при этом очень добродушно и с озорными чёртиками в глазах. Я опускаю и кучу цитат, которыми она сыпала по ходу нашего застолья… «Чёрт возьми, да она ещё и умна», – подумал я. И эта мысль дополняла складывающийся постепенно образ «сюрприза» в сумасбродную для меня сторону. Мне нравилось её слушать.

– Ещё пива? – поинтересовался Карл.

– Нет, текилы хочу, – ответил я, и это был вопль моей не слишком пивной души. И, вопросительно глядя на друзей, подозвал проходящего официанта:

– Señor, uno tequila por favor[14].

Официант спросил:

– „Sierra“?[15]

– ¿Tenéis „José Kuervo“?[16]

– Si, Señor. Blanco? Resposado?[17]

– Resposado por favor[18].

– Y para mi, por favor[19], – дополнила заказ Аликс.

– Dos tequilas[20], – подтвердил я.

– Es en el camino![21] – умчался официант.

– А ты знаешь испанский? – спросила Аликс.

– Почти всё, что знал, сказал… А ты тоже любишь текилу?

– Люблю. Мы, русские, любим текилу, Карли.

– Вы неправильные русские, русские должны любить водку.

– Нет, русские любознательны, и у них широкая душа, Карл, – поучительно ответил я.

– Я уже понял. Интересно наблюдать за двумя русскими сразу. Но я слышал, что где русских больше одного, там должна быть и драка.

– Старик, мы это без свидетелей попробуем, – разошёлся я, поглядывая на девушку. Она мне широко улыбнулась, хотя и, как показалось, удивлённо. Но подняла вверх большой палец.

– Ах, возьмите меня с собой! Хочу посмотреть русскую драку.

– Карли, твоя нежная европейская душа не переживёт, – засмеялась Аликс.

– Вижу, вы уже во всём сговорились?..

– Чем чёрт не шутит!.. – сказал я, глядя на Аликс. – Переведи ему, пожалуйста, я не смогу.

– Quel diable n’est pas un joker?![22] Но это моя импровизация, точно такого во французском нет. У нас проще: Ca n’arrive qu’une fois[23].

– Auch ein blindes Huhn findet mal ein Korn[24], – выудил я из своего немецкого. – Но без чёрта не звучит.

– Слепая курица – это тоже интересно, – усмехнулась Аликс.

Девушка опустила глаза, словно хотела что-то обдумать. Но я её прервал, предложив отведать уже доставленной текилы. Мы взяли высокие стопочки с золотисто-осеннего цвета жидкостью.

– Давай не за драку. Давай за любовь!

(«Ты уже перебрал», – сообщил я себе.)

Она подняла свои глазищи. В них была хорошая доверчивая доброта.

– Давай!.. А она есть? – с лукавой усмешкой уточнила Аликс.

– А Бог есть?.. Быстро ответь: один плюс один – сколько?

– Три! Троица… – она расхохоталась и подняла руки вверх. Теперь мне пришлось поднять большой палец и тоже рассмеяться.

– Карл, двое русских пьют текилу за любовь, – сообщил я Симонсу.

– И за тебя, Карли! – добавила Аликс, продолжая смеяться.

– За него в первую очередь! Ведь это он придумал пьянствовать в рабочий день.

Симонс бросил на нас подозрительный взгляд, взболтал остатки пива в бокале и сообщил:

– Бог создал нас и разрешил нам придумать выпивку! Ничего плохого не делаем.

Мы с Аликс маленькими глоточками вкушали «Хосе Куэрво» и улыбались друг другу.

– Какая замечательная, – резюмировал я.

– Текила?

– Ты…

Наконец я увидел, как в ней мелькнуло смущение. И тут мои глаза запоздало нащупали натянувший полупрозрачную блузку бутончик соска, что теперь меня смутило. Не говоря уже о моей выходке.

– …И Карл. И всё вообще…

Она отвернулась, спрятав на момент лицо, и первой вышла из замешательства: прыснула, зажав свой красивый рот ладонью.

Симонс молча допивал пиво и в целом тоже добро глядел на нас.

Текила была знакомо вкусная. Но я знаю, что одна рюмочка текилы зовёт за собой вторую, а вторая – третью. И обдумывая эту идею, и просто пытаясь собрать мозги в кучку, поймал себя на том, что исподволь пиво сыграло со мной привычную шутку: я понемногу осоловел. И, если бы девица напротив тоже не поглядывала на меня как-то с оттяжкой, мечта оказаться на матрасике у Симонса могла возобладать. Но она поглядывала. Не то чтобы изучающе, а скорее вопросительно.

Аликс рассказала смешной случай из своей студенческой жизни: она была злым ангелом для педагогов и для веселья могла припомнить много. Карл ответил историей, как он рисовал портрет льва в зоопарке, и тот его чуть не съел. Врал, конечно. Но забавно.

– Он просто догадался, что ты абстракционист и превратишь его королевскую шкуру в живой коврик, – хмыкнул я, уже решив, что у мирной дрёмы в квартирном полумраке есть только одна альтернатива: играть на повышение. – Мальчики-девочки, не сменить ли нам место и не побаловать ли себя кофе с коньячком?

– Можно просто коньячком, – бодренько отреагировал Карл. – Согласен даже на дешёвый бренди… Если ты угощаешь.

– Запросто! – согласился я и посмотрел на рыжу-девицу.

– Считайте, что я вам сегодня отдалась, – хмыкнула Аликс.

– Обоим? – как-то хитро отреагировал Карл, наивно похлопав своими женски длинными рыжеватыми ресницами.

– Это я ещё не решила, – тоже с хитроватой интонацией парировала наша дама, выпустив пару лучиков из глаз. В этот момент она повернула лицо к солнцу, и я обнаружил, что глаза у неё не карие, а с весьма отчётливой зеленцой. А ещё она оказалась ко мне профилем. Он был изящно правильным, киношная австралийка совсем исчезла. Линия высокого лба спускается к чуть курносой линии соразмерно небольшого носика и убедительно украшена улыбающимся разрезом больших глаз с длинными густыми ресницами под словно нарисованными художником бровями. А чуть улыбающиеся губы в профиль оказались такими добрыми и нежными… «Это можно только целовать. Целовать часто и без устали». Профилем позировать трудно, он более правдив. «Девочка, да ты просто очаровательна! Были бы мы вдвоём, и сохрани ты улыбку, повернувшись ко мне, я бы сейчас тебя и поцеловал. Ну, улыбнись мне, пожалуйста!» – разволновали эти короткие секунды меня. Очаровав усталого странника, она вернулась-повернулась. И… улыбнулась. Так же легко, таинственно. Словно угадала моё желание. «Стоп!» – сказал я себе. Это было уже чересчур… И загадочную микропаузу «ещё не решила» я разрядил стандартной русской шуточкой про «без бутылки не разберёшься». Тут это прозвучало остроумно, и мы отправились пить кофе и бренди. Скорее, чтобы сменить декорации, потому что хороший кофе могли подать везде. Правда, с хорошим бренди – вопрос…

Мы пошли вокруг прямоугольника площади, чтобы размять ноги, и направились в Le Café Français при одноименном отеле. Карл рассказывал Аликс о какой-то выставке книжной графики, которую нужно непременно посетить. Я уже знал, что новая знакомая этим профессионально занимается. И этим, во всяком случае. Потому на узком тротуарчике пропустил их вперёд. Я взбудораженно сопоставлял свои перепутавшиеся впечатления от двух проекций этого красивого лица и предположил, что профиль мне показали неслучайно. После неожиданной двусмысленности нашего тоста за любовь. Профилем не поиграешь, но какая же женщина не знает, каков он у неё и как действует. Мне хотелось думать, что это было неслучайным. Мы шли дальше вокруг ресторанно-концертного центра площади. Смотреть, кроме как на Аликс сзади, определённо не на что. Собственно, «разглядывать» было незачем. Фигурка кинозвезды. Ей только роста бы добавить. Но я не продюсер, и мне хватило за глаза. Что у неё красивые, можно сказать, слегка задорные крепкие груди, я увидел ещё за распитием пива. Но смотреть, как под обтягивающими белыми бриджами ладненько перекатываются упругие мышцы ниже пояса… Нет, это вам не лев в зоопарке. Это молодая сильная рыжая кошка на воле! Уверенная, свободная – совсем не кокетливая, спортивная скорее – походка, а тело танцевало просто потому, что так уж оно устроено… Словом, на пару минут я к этому зрелищу основательно приклеился. На пару, потому что Аликс обернулась и, чуть отстав от Карла, громко по-русски спросила:

– И как тебе то, что ты видишь?

– У меня нет слов, я их все забыл, – потупил я, не без кокетства, глаза.

– И русские тоже? – она снисходительно улыбалась.

– Сейчас выпьем коньяку, обещаю вспомнить.

Улица стала пошире, мы перестроились рядком и дружной шеренгой подошли к Français.

Напротив барной стойки был, как я и надеялся, лёгкий полумрак. Бармен был знакомым Карла и посоветовал нам вместо «средненького» бренди недорогой, но удачный греческий «метакса». И он был прав: хороший бренди – это не любой бренди. Мы взяли ещё бутылку холодной и сильногазированной минералки, а дама попросила себе вермут со льдом. Коньяк она не стала пить, сообщив, что ей хватило текилы.