Забытые

— Зачем ты приехал? — спросил Вик, но, честное слово, в это мгновение ему было глубоко плевать на причину. Главное, что приехал.

— У нас срочное поручение, — прочистив горло заявил Поль и забегал глазками по земле. Висящие на крючке у входа в чертог фонари подсветили его неловкость. Дебора закусила губу, внимательно разглядывая оставленные на лице следы бойни. Виктору почудилось, что сестра глядит на Поля уж чересчур пронзительно, — надо собирать монатки и скакать через весь Рудный пролив до тракта, лежащего между Стоунвиллем и Норквилем. В тех землях, как полагает предводитель, дохрена Пламенных.

— Это в трех неделях езды от Найтфэлла, — нахмурив брови выпалил Виктор, прозвучав крайне негодующе. Поль растянул на побитых губах фальшивую улыбку.

— Приказ вашего папеньки. Не обсуждается.

— Может, ты один справишься? — игриво пролепетала Дебби, строя ему глазки. Ей нравилось издеваться над Полем Дженкинсом. Нравилось, как он строит из себя грубияна, а сам теряется от одного ее прикосновения. Поль наклонил голу в бок, ветер заколыхал его сальные каштановые патлы.

— Что еще тебе сделать, а, Дебора? Может, ножки размять?

— С удовольствием приму предложение.

— В общем, —раздраженно фыркнул Поль, щека под фингалом налилась румянцем, — мы с вами одним дружным отрядом отправимся на север. Никаких пререканий и прочего дерьма. Напомню, что я тут лидер.

— И пользуешься этим титулом, когда самому удобно, — небрежно кинул Вик. Он никогда не скрывал своего плохо отношения к Полю Дженкинсу. В отличии от сестры он не находил его забавным, — ладно. Так уж и быть, не буду спорить с нашим лидером. Завтра отправимся в путь.

— Вик, — Дебби схватила брата за руку, — я скажу матушке, что ты останешься с нашим другом на всю ночь. Это дурной тон — покидать гостя, пускай и непрошенного.

— Да, ты права, — тем же странным голосом ответил Вик. Поль, наблюдая за ними, уже пожалел, что приехал к этим чудикам, — тем более, в замке нельзя передвигаться ночью. Я прослежу, чтобы наш гость не покидал покоев до восхода солнца, — и чтобы не увидел, как из подземелья выбирается дюжина голых, окровавленных вельмож, дополнили в мыслях близнецы и едва не захихикали в голос.

— Знаете, может я, ну, придорожную гостиницу поищу…, — Поль замялся. Его рука все еще крепко держалась поводей. Казалось, он тотчас заберется обратно в седло и поскачет куда подальше со всех копыт. Две белокурые головы с поразительной синхронностью повернулись к нему. Он сглотнул.

— Ну что ты, — улыбка Вика казалась ему слегка безумной, — да, мы не жалуем людей, прибывающих к нам без приглашения, но готовы сделать исключение. Час поздний, мы не отпустим тебя в ночь, обрекая на скитания по холоду. Мы же не чудовища.

И Полю не оставалось ничего другого, кроме как взойти в чертог замка вместе с близнецами, оставив своего жеребца в руках прислуг. В более ярком освещении он приметил засохшие кровавые брызги на одежке Виктора, и это не могло не вызывать беспокойства… но они ни шли к лестнице на второй этаж молча. Вик, изредка оборачиваясь назад, видел, как Поль, вдоволь налюбовавшись видом кровавых следов, теперь осматривает убранство замка с открытым ртом. Его поместье в Белом квартале при всем пафосе именитого района явно не могло тягаться с настоящей крепостью, так что это изумление, выгравированное в его избитом лице, не было чем-то странным. Затем Дебора оставила их, чтобы удалиться к коридору с красными дверьми в конце. Вик ускорился. Чтобы Поль не пялился в том направлении и не задавал лишних вопросов, он пропустил его на лестницу первым и почти гнал по ступням, подталкивая его спину.

— А… куда ушла Дебора? — Поль Дженкинс и правда не знал, когда лучше заткнуться. Хмурый он смотрел с высоты своих ступеней на Вика, но тот продолжал натянуто улыбаться вместо внятных ответов.

— Вперед, Дженкинс, — сказал Вик и снова толкнул его плечи. Поль снова сглотнул и снова пожалел о том, что ступил на порог этого проклятого места.

Нет, настоящая трагедия случилась, когда они прибыли к высоким дверям, украшенным резьбой, и Вик сказал, что здесь находятся его покои. Потом толкнул деревянное полотно и завел товарища вглубь. Несколько помещений, связанных друг с другом узкими и короткими коридорчиками, были изрезаны столбами лунного света.

— Это твоя опочивальня? — поинтересовался Поль, его голос почему-то дрогнул. Вик, ушедший к своей гардеробной, стал переодеваться в ночную одежку.

— Да, — зеленый дублет, по случайности испорченный у бассейна, сменился на свободную рубаху. Поль, стоявший в горнице, неловко осматривал местность.

— Какого черта ты привел меня в свою спальню? Нет, какого черта я вообще сюда приперся…

— Дженкинс, — уставшим вздохом произнес Виктор, высунувшись из гардеробной. Праздные одежки были благополучно запиханы в сундук, — Ложись спать. Завтра на рассвете мы отправимся на север.

— Я надеюсь, ты не пытаешься уложить меня в свою постель…

— Дженкинс, — тверже и раздраженнее повторил Вик, и его черный взгляд потяжелел, — Займи диван горницы и заткнись, молю.

— А что, если я голоден? Ты просто взял и уволок меня в свою комнату, даже не предложив ломоть хлеба. Сомневаюсь, что в таком огромном замке есть трудности с продовольствием. Гостеприимство явно не самая сильная твоя черта.

— Слишком поздно для ужина. В это время мы не выходим из спальни, — Виктор поплелся к своей кровати, стоявшей в соседней комнате. Поль смотрел в его спину, переминаясь с носка на пятку и неуверенно отстёгивая белый плащ от спины, — и да, Дженкинс, — Вик посмотрел на него через плечо, их взгляды встретились, — мы не выходим из комнаты ночью. Только попробуй высунуться отсюда, пока я сплю. Пожалеешь.

И, обменявшись неискренними улыбками, они разошлись по разным спальным местам. Предложенный диванчик не был облачно мягким или, хотя бы, под стать росту Поля, но это намного лучше голых лугов, где ему приходилось ночевать в дороге. Виктор запрыгнул на перину, и полупрозрачный балдахин задребезжал на задувшем из окна ветерке.

Ночь. Спокойная. Безмятежная. Без омывания и сладострастных утех в объятиях кровавых пучин. Вик засыпал с улыбкой на губах, безмерно радуюсь тому, что эта ночь пройдет в тиши, лишенной тревог и осточертевших кошмаров. И он не мог поверить, что своим покоем обязан чертовому Полю Дженкинсу.

А потом сквозь голые оконные отверстия с мягкими краям залезла туманная, бледно-золотистая заря. Запах летней свежести, полной росы, выступающей на траве, коснулся носа Виктора. Слышно, как сменяются часовые на крепостных стенах, как сонные женщины идут на маслобойню, и как егерь, ругаясь себе под нос, шурует в псарню, чтобы накормить собак. А еще слышно, как храпит Поль Дженкинс. А потом раздаётся тихий стук в дверь.

Вик уже не спал. Он всегда просыпался рано, едва ли не первее всех придворных слуг. Он, с видом весьма бодрым, распахнул двери и увидел сестру. Дебора была гораздо сонливее, под глазами просвечивались дуги синяков. Она хорошенько отмывалась после кровавых ванн, но Вик все равно чувствовал этот противный, тоненький свинцовых запашок, исходящий от ее волос и кожи.

— Матушка гневалась на меня? — первое, что спросил Виктор, стараясь звучать беспристрастно, а не как маленький мальчишка, что боялся наказания огорченной матери.

— Гневалась, — подтвердила Дебора, — но также понимала, что ты не мог оставить гостя. Иначе…

— Иначе его бы пришлось утопить в Дене, — закончил за нее Вик, и сестра выдавила усталую улыбку.

— Она выразила надежды, что ты пропускаешь омывания первый и последний раз.

— Постараюсь не тревожить ее впредь, — близняшка кивнула, словно мысленно записала его обещание. Ее короткие волнистые волосы цвета хлопка проехались вдоль граненой челюсти.

— Я подняла Конрада. Он уже собирается в путь, — Дебора, в отличии от братьев, собранной не казалась. Вместо белых одежд Избирателя на ней тонкая полупрозрачная ночная сорочка, а вместо походных сапог голые ступни. Вик, обративший внимание на ее внешний вид, вопросительно вздернул бровь, — А я… Я вынуждена остаться. Папенька просил помочь матушке с доходной и расходной, —Дебби не могла ослушаться отца. Не могла и не хотела. Поэтому остается. У любых других вельмож есть свои казначеи, которые берут на себя бремя подсчетов золота, но не у семьи Де Ян. Их траты были излишне… подозрительными. Они не могли доверить посторонним сведения о своей сокровищнице, что была тесно связана с происходящим в Коробочке. У них вовсе не было слуг, которые хоть как-то могли облегчить ношу управления. Ни кастелянов, ни казначеев, ни стюардов. Де Яны всем правили самостоятельно, потому что их правление было полно ужасных секретов.

— Хорошо. Я подниму Поля, а ты проследи за Конрадом. Пусть ждет нас у конюшни.

Виктор, облачившись в белое одеяние, неторопливо натянул на руки белые перчатки. Потом потряс этими руками товарища, свернувшегося калачиком на маленьком диване. Пришлось шлепнуть Поля по щеке, той, что ранена поменьше, и только после этот балбес лениво разлепил веки и удрученно простонал. Заплывшие ореховые глаза смотрели на Виктора с недовольством.

Прохлада востока справилась с остатками сонливости. Что Поль, что Конрад, мигом приободрились, когда спустились к конюшне, стоящей на открытом воздухе. Здесь пахло летним утром, смородиной и конским навозом. Виктор испытывал неописуемое удовольствие, когда, прислушиваясь, он улавливал только отдаленное бормотание солдат гарнизона, фырчанье лошадей и приглушенное пение жаворонков. Никаких резких звуков, криков и лязганья. Вот почему он так любил вставать пораньше.

Дебора, обладающая поразительной чуткостью и сестринской заботой, заранее подготовила вещь-мешки для братьев и даже для придурка Дженкинса. Припасы для далекого пути были прикреплены к седлам их коней. Они тронулись на мост, сидя верхом, и Виктор, оборачиваясь назад, понимал, что, вероятно, нескоро возвратится в Найтфэлл. И не знал, тосковать ли ему или испытывать облегчение.

Дорога на север долгая и опасная. Каждая преодолённая миля меняла привычные пейзажи: леса постепенно сменялись с лиственных на еловые, овраги становились глубже, набитые мхом опушки— выше. Города и деревни иссякали и редели после перехода Рудного пролива. Затем дни стали короче, рассветы темнее, а воздух морознее. Придорожных гостиниц и трактиров было не так много, посему приходилось спать под открытым небом. И вот, миновав Норквиль, Виктор открыл карту и понял, что до Стоунвиляя брести еще не меньше четырех дней, а они, трое из пятого отряда, были слишком изнурены…

К их счастью, по пути им встретился монастырь, возведённый на гладкой равнине, окольцованной негустым лесом. Отчужденный и, казалось, всеми позабытый, он, тем не менее, выглядел приветливым и гостеприимным. Монастыри помогали путникам, а также всем больным и голодающим, поэтому Виктор не раздумывая велел взять курс до монастырской гостиницы.

И когда они подступали к его стенам, даже не представляли, кого им удастся там найти.

Глава 8. Лив

Она нашла Гретту в пресвитерии, сидящую в одиночестве на длинной скамье. Ее пустой взгляд держался позолоченного алтаря из белого камня, за которым всего час назад стоял дядя Барк. Раньше Гретта не имела интереса к писаниям, посвященным Солнцу и его благосклонному теплу, но за последние пару месяцев она и дня чтений не пропустила. А когда монахи давали последнее слово, и Святейшество своим медленным и хромым шагом уходил прочь, она оставалась, чтобы тихонько поплакать без лишних глаз. Лив наблюдала за ней издали, не решаясь вторгаться в ее горе. Эта часть монастыря была отведена мужчинам, но дядя Барк не мог прогнать Гретту, убитую скорбью и задушенную печалью. Не мог прогнать и Ливви, что заходила, чтобы убедиться — ей не стало лучше. Прошло два месяца с момента гибели Сильвуда, а она все также несчастна.

Витражное окно с трудом пропускало остатки солнечного света. Осенние лучи, косые и бледные, падали разноцветными бликами на поникшее лицо Гретты. Лив шагала к ней с осторожностью, так аккуратно, словно подбирается к раненной на охоте дичи. Разглядывала ее чахлые золотые глаза, рассеянные в пустоте, ее потрескавшиеся сухие губы, слегка распахнутые и побледневшие, полукруги синяков под опухшими нижними веками. Слеза вязко тянулась от ресниц по впалой щеке. Девушка сидела абсолютно неподвижно, точно мертвец, которого водрузили на скамью вместо могилы. Казалось, от Гретты вовсе ничего не осталось, будто ее душа ушла на солнце вместе с душой Сильвуда два месяца назад. Ливви хотелось плакать только от одного взгляда на нее.

Она тихонько села рядом. Осмелилась приблизиться к ней впервые с того момента, как Гретта, зареванная и бьющаяся в истерике, вломилась в келью. Тогда она рухнула в объятия Лив и сквозь буйные, неугомонные слезы, рассказала о случившемся, о том, что ее Сильвуд мертв. А после она превратилась в призрака, холодного и отстранённого, к которому никак нельзя подступиться. Она закрылась ото всех и ото вся, перестала читать излюбленные поэмы, пререкаться со сварливой настоятельницей и подтрунивать над Лив. Продолжала жить по законам монастыря и даже не жаловалась, если приходилось работать не покладая рук целыми сутками. Теперь она выполняла свои обязанности молча и смиренно.

Ливви накрывает ее костяшки своей ладонью и мягко сжимает, затем поглаживает. Ее пальцы дрожат, в горле стоит ком. Гретта все также смотрит вперед, в невидимую точку, зависшую в синем-зеленом стеклышке витража, а потом ее слезинка плюхается на подол платья, и девушка резво моргает.

— Все в порядке. Я в порядке, Ливви, — хрипит Гретта. Их руки все еще соприкасаются.

— Я скучаю по тебе, Гретта, — шепчет та, и ее ресницы мокнут. Влага застеклила золотые глаза. Как бы Лив не боролась со слезами, они всегда были сильнее, — когда же ты вернешься ко мне? К дядюшке Барку? К своим любимым поэмам?

Гретта молчит, а Лив, рассматривая ее изящные черты лица, не может не вспомнить их первую встречу, когда Святейшество принес Гретту в монастырь на своих руках, всю замёрзшую, изголодавшуюся и худую, толщиной с еловую иголочку. Восьмилетняя Гретта, бродившая по безлюдным и бескрайним полям долгие месяцы, была точно диким зверком, загнанным в ловушку охотника. Она остерегалась заботы, не доверяла добрым улыбкам и скалилась, если кто смел подобраться к ней сзади. За десять лет, проведенных под чутким наблюдением дядюшки Барка и дружбы с Лив, она плавно превратилась из зверька в прекрасного лебедя — и как тяжело осознавать, что прекрасный лебедь вновь увядает, и вместо роскошной, взрослой и уверенной в себе девушки приходится снова смотреть на напуганную, застрявшую в нескончаемом ужасе восьмилетнюю девочку.

— Нам нужно убрать гостиничный дом, — напоминает Гретта своим отрешенным и глухим тоном голоса. От него сердце Лив вздрагивает. Как жаль, что прошлые ее слова остались без ответа.

Гретта молча поднимается со скамьи и, не обращая никакого внимания на подружку, удаляется из пресвитерия. Лив смотрит в ее спину: следит за этой робкой, вялой походкой, и не может не ударяться в воспоминания о ранних годах их дружбы. Поначалу Гретта не желала подпускать к себе никого, даже такую же Пламенную, как она сама. Они были ровесницами и одинаково одаренными, но вели себя как посторонние на протяжении полугода. Ливви не оставляла попыток отогреть сердце маленькой грубиянки: носила ей пирожки с кухни, расчесывала ее волосы, избавляя шевелюру от колтунов, отвлекала ее глупыми разговорами о погоде, птичках и бабочках. А потом Гретта, пускай поначалу раздраженная навязчивостью девчонки, стала охотнее участвовать в беседе. Теперь и она чесала волосы Ливви, и делилась с ней своим обедом, а перед сном рассказывала страшилки про нечисть из Черного леса и про беспощадных охотников в белых плащах. Каждый прожитый на соседних койках день укреплял их дружбу, до тех пор, пока дружба не стала истинным сестринством. И вот Гретта снова заперла свою душу на десять тяжелых замков.

Они пришли в монастырскую гостиницу, стоявшую недалеко от мужской кельи. Одноэтажный и длинный дом был возведён из глины, окрашенной в белый, который, конечно, всегда блек под грязевыми разводами. Здесь было несколько комнат с тремя-пятью койками, которые чаще всего были заняты бродягами, умирающими от голода или обморожения. Еще был небольшой холл с очагом, где люди собирались, чтобы выпить эля или перекусить хлебом и сыром. Всего этого добра в монастыре достаточно — здесь и мельницы свои, и пивоварня, и маслобойня, и загоны с живностью.

— Наконец вы пришли, — лепечет управляющая гостиницей, милая старая монашка по имени Дитси. Девчонки вымучено ей улыбаются, — метлы в углу холла. Как закончите, я угощу вас вкуснейшим ягодным пирогом, — обещает тетушка и провожает помощниц теплым взглядом.

В холле, возле разведенного очага, сидят старики. Их разделяет невысокий стол из олова, на котором стоят кружки с элем и баночка игральных костей. Большинство места занято длинным столами и скамьями, где, обычно, кучкуются люди на завтраках и обедах. Стеллаж, заполненный глиняной посудиной, отгорожен от общей гостевой залы плотной шторой из шерсти. Из-за ненастного осеннего неба гостиница мрачна, но огонь, отогревающий дом, окрашивает печальные белые стены легким золотистым свечением. Пока Лив и Гретта подметают полы, старики, хлюпая выпивкой, продолжают говорить о незначительных мелочах. На Пламенных внимания не обращают — уже привыкли, что монастырю Света прислуживают две одаренные.

— Я невыносима, да? Последние пару месяцев, — приглушенный голос Гретты едва пробивается сквозь хриплый старческий смех. Незнакомцы бренчат игральными костями, стукают кружками по столу, шутят и ведут свою нерасторопную беседу, изредка разбавляя ее шутками. Ливви из-за этого гама чуть не пропустила слова подружки.

— Что ты говоришь такое? — ахает она, ведя жесткой щетиной метелки туда-сюда. Под резные стулья, выструганные из ели, катятся клубки пыли, — ты пережила столько горя. Никто не ждет, что ты будешь улыбаться, — костер в очаге трещит. Когда Гретта поднимает взгляд выше и смотрит на пламя, ее золотые глаза сверкают. Ее метла останавливается, и шарканье прекращается. Старики продолжают хихикать, полоская элем рты.

— Я любила его. По-настоящему, — признание выходит из Гретты шепотом. Она выводит его губами и говорит тихо, но Ливви слышит каждую буковку. Древко валится на пол из ее рук, и она подлетает к подружке, затягивая в свои крепкие объятия. Лоб Лив утыкается в тонкую шею Гретты. Та обвивает ее плечи руками и позволяет себе бесшумно плакать в ее макушку, как в носовой платок.

— Гретта, мое сердце так болит за тебя, — лепечет Ливви, ощущая влагу от слез на своей голове. Ее было столь много, будто она попала под проливной дождь, — если бы только дар мог исцелить твою боль…

— Спасибо, — все, что отвечает ей Гретта осиплым голосом, — спасибо, что так терпелива. Что всегда рядом.

— Шутишь? А куда я дену…, — их прерывает хлопок входной двери, затем слышатся чьи-то попытки отдышаться и суетливое пыхтение Дитси. За стеной, отделяющей холл и прилавок, за которым тетушка встречает гостей, доносятся неразборчивые голоса. Лив и Гретта, отстранившись друг от друга, хмуро смотрят в проход, отделанный деревом. Старики, пьющие у очага, никакого внимания на шум не обратили: продолжили бросать кости, да эль глотать.

В следующее мгновение в холл ворвался взбаламученный мальчишка. Осенние морозы покусали его чумазые щеки, сделав их красными, как два рубина, северные ветра растрепали его грязные темные волосы. В округлившихся больших глазах застыл ужас. Маленькие плечи прыгали под толщей шерстяной туники и плаща. Ливви помнила его имя — Бен, он один из сироток, которых дядюшка Барк приобщил к монастырю. Да, Святейшество помогает не только Пламенным беглецам, но и тем детям, которые слишком рано остались без матерей. Бену лет десять, но тяжкий монастырский труд состарил его до всех тридцати.

— У-уходите! — дребезжит мальчишка, махая рукой на Пламенных девчонок, словно они вороны, прилетевшие поклевать свежий урожай. Лив обменялась с Греттой хмурыми, непонимающими взглядами, но не пошевелилась. Мальчик начал волноваться пуще, — кому говорю, уходите! Или прячьтесь!

— О чем ты, Бен? — спрашивает Лив и делает широкий шаг ему навстречу, но он толкает ее обратно. Глаза его почти вываливаются из глазниц, пальцы трясутся.

— Они тут! Они уже близко! — старики, пьющие эль, стали икоса поглядывать в сторону шумной компании, но пестрящий волнением голосок Бена не вынудил их оставить в покое игральные кости. Гретта, казалось, начала что-то осознавать — как всегда, озарения находили ее раньше, чем Лив. Ее лицо постепенно наполнялось той же тревогой, что и у мальчишки.

— Избиратели, — вышло из ее губ смесью страха и замешательства. Бен активно закивал, так, что голова чуть с плеч не полетела. Ливви насупилась глубже и заметно растерялась. Пламенный инстинкт велел ей бежать, прятаться, молиться, делать хоть что-нибудь, но точно не стоять посреди холла с открытым ртом. Гретта ожила быстрее: чертыхнувшись себе под нос, она схватила Ливви за предплечье и повела в сторону стеллажа, забитого глиняной посудой. Места за полками маловато, и шерстяная штора не настолько велика, чтобы спрятать сразу двух человек, поэтому Гретте не остается ничего иного, кроме как затолкать подружку вглубь. Сама она пятиться, и, судя по неспокойному рыщущему взгляду, пытается понять, куда ей прятаться самой. Ливви, вжимаясь в стену, смотрит на подругу с горечью.

— Гретта, что ты…

— Сиди тихо, — шикнула на нее девушка и задернула штору. Теперь кусок шерсти прятал не только залежи посуды, но и рыжую голову одаренной, — Избиратели не задержаться тут надолго. Если им нужен ночлег, они запрутся в одной из комнат, а выйдут оттуда только с рассветом. У нас будет время спрятаться в женской части монастыря. Главное, не высовывайся, поняла меня?

— Гретта!..., — Лив замолкает и крепко зажимает свой рот дрожащими руками. Тоненькая щель света проходит сквозь штору. Вместе со светом в ее тесное укрытие проникают приглушенные голоса стариков, которым происходящий переполох пришел не в пору, и они, забрав свои игральные кости, поторопились спрятаться в спальной комнате. Слышно, как убегает из гостиницы маленький Бен, вновь хлопнув дверью, и как молится тётушка Дитси, умоляя Солнце прогнать белую хворь, украшенную золотым полумесяцем. А вот Гретту неслышно, и непонятно, где теперь прячется она. Точно не в одной из комнат — Избиратели зайдут и сразу обнаружат ее. Выбегать отсюда тоже плохая идея, ведь охотники могут уже шагать по крыльцу. Запасных выходов нет. Ливви пробирала паника от мысли, что Гретта намерилась отлечь внимание людей из ордена на себя. И кто, после этого, спрашивается, разыгрывает жертву?

Вдруг наступает мертвая тишина: затихают молитвы управляющей, огонь перестает трещать в очаге, стук игральных костей заглушается стенами гостевых спален. Ливви слышит лишь свои судорожные вздохи, выбегающие из ее вздувающихся ноздрей, и бешеный пульс в ушах. Сердце колотится по ребрам так, что на них могут остаться трещины. Точно затишьем перед бурей замерла вся гостиница… а потом входные двери разошлись в стороны, ударившись по стенам, и ветер забрался в прихожую вместе с воем ветра. Он потревожил оконные ставни, и те стали биться глухим стуком. Дитси громко ахнула, и в этом легком, парящем звуке, Ливви уличила настоящую агонию. Дитси не просто ахнула — она предупредила всех о надвигающейся бойне.

— Миледи. Могу я со своим друзьями рассчитывать на ночлег? — раздается незнакомый мужской голос. Он приятный, низкий и мягкий, как шелк. Ливви сложно поверить, что обладатель такого прекрасного голоса носит чудовищный белый плащ.

— М-мы… мы всегда рады помочь изнурённым путникам, но…, — хрипящий старостью голос Дитси выдает ее нежелание помогать Избирателям. Лив разделяет от прилавка управляющей недолгий коридорчик и входная арка в холл, но, даже невзирая на расстояние, она прекрасно чувствует напряжение, повисшее в прихожей, — разве у достопочтенных господ в белом нет средств на приличную гостиницу? Почем вам наши скромные убранства?

— Потому что эта дыра не оставляет нам выбора, — бурчит другой голос, гораздо грубее первого. Второй мужчина звучал так, будто он уже держит кинжал у горла бедной старушки, — приличных гостиниц не найти среди северных пустошь.

— Мой друг хочет сказать, — поправляет тут же приятный голос, — что мы долго странствуем по северу и желаем немного отдохнуть. Найдется ли у вас место для троих человек?

— Ох… знаете…, — монахиня сопит, воздух со свитом выходит из ее приоткрытых губ. Лив даже представить боится, как бедной старушке сейчас страшно. Одно неверное слово и любой из прибывших Избирателей стянет скальп с ее маленькой поседевшей головы. Если она прогонит охотников, они не пощадят ее — но если позволит им остаться… Лив и Гретте придется попрощаться со спокойной жизнью.