История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364–1477. Том 7

Герцог Орлеанский, простившись с королём Англии, был препровождён в Кале, а оттуда в Гравелин в сопровождении лорда Корнуоллиса и нескольких других сеньоров. Герцогиня Бургундская, которая более всех трудилась над его освобождением, прибыла туда его ожидать. Вскоре после этого туда прибыл и Герцог со всем своим двором. Оба принца обнялись несколько раз, сжимая друг друга в объятиях. Сначала они не могли говорить, столь велико было их волнение. Наконец герцог Орлеанский нарушил молчание: «Клянусь честью, мой дорогой брат и кузен, — сказал он, — я должен любить вас больше всех принцев этого королевства, а равно и мою прекрасную кузину, вашу жену; ибо если бы не вы и не она, я навсегда остался бы в руках моих противников. У меня нет лучшего друга, чем вы. — Кузен мой, — ответил герцог Филипп, — я давно уже имел великое желание потрудиться для вашего освобождения, и мне было горько, что я не мог позаботиться об этом ранее». Они сказали друг другу ещё много иных нежных слов. Каждый был растроган радостью этого бедного принца, который вновь видел свою страну после двадцати пяти лет плена на чужой земле. Затем он подошёл к послам Франции, находившимся там, — графу Вандомскому, архиепископу Реймсскому, архиепископу Нарбоннскому, — и оказал каждому по очереди самый учтивый приём; но особенно к своему прославленному брату, графу Дюнуа, он выказал великую дружбу.

Из Гравелина отправились в Сент-Омер. Город отпраздновал возвращение герцога Орлеанского празднествами и поднёс ему дары. Со всей окрестной страны, из соседних городов, и особенно из его сеньорий Куси, Валуа и Суассона, толпами приходили повидать его. Во всём королевстве царила народная радость.

6 ноября в аббатстве Сен-Бертен было отпраздновано обручение мадемуазель Клевской с герцогом Орлеанским. Перед церемонией герцог Бургундский повелел принести Аррасский договор. Он был зачитан вслух; затем герцог Орлеанский, положив руку на Святое Евангелие и крест, поднесённые ему архиепископом Реймсским, поклялся соблюдать этот договор во всех пунктах. Он только заметил, что пункт о смерти герцога Иоанна его никоим образом не касается. «Итак, я не обязан за него извиняться, — сказал он, — я никогда не давал на неё согласия; и когда я узнал о ней, я испытал великое огорчение, полагая, что эта смерть подвергнет королевство Франции ещё большей опасности, чем прежде».

Граф Дюнуа также был призван принести ту же клятву; он, казалось, колебался мгновение. Однако по приказу брата он также принёс её; затем состоялась церемония обручения.

Восемь дней спустя свадьба была отпразднована с необычайной пышностью. Отовсюду было доставлено множество припасов для толпы, собравшейся в Сент-Омере. Герцог Бургундский с редким великолепием брал на себя расходы своего благородного кузена; давно не видели ничего прекраснее празднеств этой свадьбы. Учтивость Герцога не имела равных по отношению ко всем принцам и сеньорам, присутствовавшим на этих торжествах. Он уговорил лорда Корнуоллиса и английских сеньоров, сопровождавших герцога Орлеанского, остаться на празднества; они повсюду ходили свободно, и с ними обходились не хуже всех прочих. Каждый день устраивались прекрасные турниры, на которых дамы вручали награды; этот род развлечений так всем нравился, что один из них устроили вечером после ужина на маленьких лошадках в большой зале аббатства Сен-Бертен.

Три дня спустя, в день святого Андрея, герцог решил провести капитул ордена Золотого Руна и заместить пять вакантных мест. Епископ Турнейский и канцлер Бургундский отправились спросить герцога Орлеанского, не будет ли ему угодно принять орден, как того желали Герцог и рыцари. Он ответил, что почтёт за честь носить орден своего кузена. Вскоре после этого он явился в залу капитула, где заседали Герцог и рыцари, облачённые в свои мантии и инсигнии. Сир де Ланнуа вышел ему навстречу. «Монсеньор, — сказал он, — вы видите монсеньора Бургундского и монсеньоров его братьев по ордену Золотого Руна, которые на своём капитуле постановили и заключили, что ради высочайшей славы, доблести и честности, присущих вашей благородной особе, они поднесут вам цепь ордена, дабы наибратская любовь, существующая между вами и моим грозным сеньором, могла поддерживаться и длиться тем лучше». Герцог Орлеанский поклонился, и Герцог возложил на него цепь во имя Отца и Сына и Святого Духа; затем гербовый король Золотое Руно облачил его в мантию и капюшон.

Тогда герцог Орлеанский попросил Герцога соблаговолить также надеть цепь его ордена Дикобраза; он вынул из рукава цепь, которую принёс с собой, и возложил её ему на шею. Все присутствовавшие сеньоры радовались столь великому братству между принцами. На том же капитуле цепь Золотого Руна была также послана герцогам Бретонскому и Алансонскому.

Жители Брюгге, зная обо всех этих празднествах и о том, что никогда они не найдут своего государя в более благосклонном расположении духа и более склонным ко всякому сердечному излиянию, выбрали этот момент, чтобы получить полное прощение. Их депутаты прибыли в Сент-Омер и взяли герцога Орлеанского в заступники. Они просили, чтобы Герцог в знак прощения прибыл в их город. Получив эту милость, они возвратились, чтобы приготовиться достойно принять его [24].

Поначалу всё происходило так, как предписывал приговор. Городские власти и тысяча четыреста горожан вышли на одно лье от города встречать своего государя босыми и без шаперонов. Когда он появился, все бросились на колени с молитвенно сложенными руками, крича: «Пощады». Тогда герцог Орлеанский, обе герцогини, все сеньоры умоляли герцога Бургундского простить его доброму городу прежние провинности. Он заставил ещё немного подождать своего ответа, взял ключи от всех ворот, а затем, ласково заговорив со всеми этими горожанами, позволил им пойти обуться и надеть шапероны. При въезде в город стояло всё духовенство крестным ходом, а за ним монахи, монахини и бегинки всех монастырей, с крестом, хоругвями, мощами и самыми красивыми церковными украшениями. Цехи и купцы были верхом, пышно разодетые; на улицах гремели трубы и музыкальные инструменты. Повсюду виднелись богато украшенные подмостки, на которых разыгрывались прекрасные представления. Особо заметили юную девушку, одетую нимфой, которая вела лебедя с цепью Золотого Руна и дикобраза, который, по народному поверью, издалека метал свои иглы, дабы изобразить девиз герцога Орлеанского: «Вблизи и вдали» [25]. Фонтаны изливали вино и другие изысканные напитки. Один богатый горожанин покрыл стены своего дома золотыми листьями, а крышу — серебряными. Словом, никогда на памяти людской город не тратил стольких средств, чтобы почтить своего государя. Поэтому вечером Герцог через великого бальи Фландрии приказал вернуть городским властям ключи от города, говоря, что возвращает им своё доверие. При этих словах клики «Ноэль» возобновились ещё громче, и весь город осветился иллюминацией.

На следующий день состоялись турниры, где награду завоевал дамуазо Клевский, которому его дядя, герцог Бургундский, сам пожелал служить оруженосцем; затем был бал, на который он велел пригласить девиц города. Он также принял вместе со всем своим двором обед в ратуше. Чтобы придать этому собранию ещё больше радости, из Гента прибыли граф и графиня Шароле. Прибыл также граф де Линьи, который полностью примирился с Герцогом и, казалось, был весьма расположен к герцогу Орлеанскому.

Наконец, после десяти дней, проведённых во всех этих великих развлечениях, Герцог отбыл в Гент. Там он и расстался с герцогом и герцогиней Орлеанскими. Кортеж этого принца с каждым днём становился всё многочисленнее. Изо всех соседних провинций прибывали дворяне просить его взять их в свой дом и к себе на службу; они приводили к нему своих детей, чтобы они служили ему пажами, своих жён и дочерей, дабы составить общество новой герцогине Орлеанской. Каждый воображал, что он будет всемогущ во Франции, что всё управление пойдёт по его воле и что будет весьма выгодно оказаться одним из первых при нём. Герцог Бургундский, без сомнения, также полагал, что герцог Орлеанский завладеет делами королевства [26]. Они с некоторых пор шли, по его мнению, довольно плохо; он видел врагов в совете короля; к нему не проявляли столько предупредительности и почтения, сколько он того требовал бы. Именно для того, чтобы изменить этот способ правления, он и потрудился над возвращением герцога Орлеанского, женил его на своей племяннице, осыпал знаками дружбы и чести, скрепил всеми средствами их союз. Он даже позволил дворянам своих государств поступать на службу к этому принцу. Он же дал деньги, необходимые для образования этого многолюдного дома; так что, когда они расстались, у герцога Орлеанского были телохранители, лучники и свита более чем в триста лошадей.

В таком окружении он проехал по городам Франции, повсюду принимаемый и чествуемый, словно король. Народ был так несчастен, что искал, на кого возложить надежду на прекращение своих бед. Он тщетно доверялся другим принцам; этот возвращался после двадцати пяти лет отсутствия; ему нельзя было вменить в вину ничего из того, что происходило в королевстве. Его участь долго вызывала сострадание; он имел добрую славу — этого было довольно, чтобы ему оказали хороший приём. Он прибыл в Париж 14 января и был принят там не хуже, чем в других городах. Ему поднесли большие дары; для помощи в уплате его выкупа ввели довольно обременительную талью. Сам же он обещал трудиться для достижения того мира, которого все желали. Ему также были благодарны, хотя это и произошло без его участия, за то, что во время его пребывания один живодёр, бросавший маленьких детей в огонь, когда родители не платили выкупа, был без всякого помилования вздёрнут на виселицу.

Герцог Орлеанский намеревался отправиться оттуда засвидетельствовать своё почтение королю, но случилось то, что люди мудрые предвидели. Король не был доволен тем, что герцог Орлеанский был обязан своей свободой вмешательству Бургундии, а затем первым делом посетил герцога Филиппа, женился на его племяннице, заключил с ним союзы и составил свой дом в значительной части из бургундцев. Весь этот обмен орденами и это рыцарское братство между герцогами Бретонским, Алансонским, Орлеанским и Бургундским, примирение с графом де Линьи внушали ему беспокойство. Лучше было бы, говорили вокруг него, если бы герцог Орлеанский, прибыв из Англии, тотчас же явился засвидетельствовать своё почтение королю, вместо того чтобы медлить так долго и собирать столь большую свиту. Поэтому принцу было отвечено, что король, находившийся тогда в Шампани, примет его охотно одного или с немногими слугами, но отнюдь не в столь многочисленном кортеже. Герцог Орлеанский, недовольный этим ответом, удалился в свою сеньорию Орлеан и продолжал искать способы увеличить своё могущество.

Король, после окончания Прагерии, вернулся в Бурж, дабы заняться делами церкви, для которых собралось духовенство. Он по-прежнему был в намерениях един с собором, не желая, однако, отходить от повиновения папе Евгению, ни признавать избрание герцога Амедея Савойского, которого собор избрал в его убежище в Рипайе, чтобы провозгласить его папой под именем Феликса V.

Тем временем коннетабль пытался добиться снятия осады с Арфлёра; но англичане так хорошо укрепились в своём лагере, что напасть на них было невозможно. Город сдался. Дела короля шли в это время так плохо, что армия, посланная им в Нормандию и не находившая средств к существованию в этой разорённой стране, была вынуждена, чтобы вернуться в провинции, ему подвластные, подняться до самой Соммы. Понтуаз, Мант, Крей и даже Сен-Жермен-ан-Ле находились во власти англичан. Коннетабль, по возвращении в Париж, всё же сумел отбить этот последний город, а король, продвинувшийся до Шартра, подал помощь Лувье, который англичане держали в осаде.

Ничто, однако, не могло принести ему прочного успеха, пока он не наведёт хоть какой-то порядок в королевстве. Он и его совет сильно того желали; но для этого требовались время и усилия. А пока народ роптал [27]; люди воображали, что никто нисколько не заботится облегчить их участь, и видели, что сеньоры заняты лишь своими раздорами. «Они умеют только бежать перед англичанами, — говорили бедняки, — и не смогли даже спасти Арфлёр. Короля окружают одни разбойники; они составляют его общество. Потому и говорят нашим купцам, когда они ездят торговать в чужие страны, что наше королевство — сточная канава, куда стекаются разбойники со всего христианского мира».

Особенно ужасающими были опустошения близ границ Бургундии, Шампани и Лотарингии [28]. Король отправился туда с коннетаблем; он принудил графа де Водемона и герцога де Бара заключить мир. Дамуазо де Коммерси явился к нему с извинениями и сдался на его милость. Бастард де Вержи, сир де Серволь, бургундские капитаны, были изгнаны из занимаемых ими крепостей. Что сделало власть короля особенно грозной для всех этих главарей, так это суровость, проявленная им в отношении Александра, бастарда Бурбонского; он совершал ужасные злодеяния. Один бедняк пришёл пожаловаться королю, что этот капитан живодёров, в недостойную насмешку, совершил насилие над его женой на сундуке, в который он его запер; а затем его самого приказал избить и истерзать тысячью ударов. Король, сверх того, помнил, что именно бастард Бурбонский увёз Дофина в Ниор; он знал, что совсем недавно тот ездил к герцогу Бургундскому, чтобы завязать какие-то сношения между этим принцем и герцогом Бурбонским. Суд над ним был учинён прево маршалов Франции; его зашили в мешок и бросили в реку в Бар-сюр-Сен.

Король провёл около трёх месяцев в этих краях, ставя добрых и мудрых бальи в города и крепости, формируя отряды воинов, издавая новые указы, чтобы им точно платили жалованье и держали их в строгой дисциплине. Он пожелал также не оставлять долее дом Люксембургов безнаказанно действовать против королевства. Граф де Линьи только что скончался бездетным; его наследство перешло к его племяннику Людовику, графу де Сен-Поль, чьи люди безо всякого стеснения захватили обоз с артиллерией и боеприпасами, который король велел доставить из своего города Турне. Король обосновался в Лане и послал Ла Гира, Антуана де Шабана, Жоашена Роо и других своих капитанов осаждать Мари-Монтегю и несколько крепостей графа де Сен-Поль.

Этот сеньор, видя, что он не будет ни признан, ни поддержан герцогом Бургундским, и не имея сил сопротивляться, решился на переговоры. Он явился в Лан со вдовствующей графиней де Линьи, заключил свой договор, принёс оммаж за сеньории, зависевшие от королевства, поклялся в полном и всецелом повиновении королю, своему естественному и суверенному государю, прибег к юрисдикции Парламента для разрешения некоторых споров, возникших при наследовании его дяди, и обязался возвратить артиллерию и повозки, недавно захваченные его людьми.

Так власть короля восстанавливалась день ото дня. К нему непрестанно прибывали сеньоры, поступавшие к нему на службу, и он удерживал их для войны, которую вскоре собирался начать с большей силой против англичан. Дворянство Франции, уменьшившееся и как бы уничтоженное в битвах при Азенкуре и Вернёе, вновь становилось сильным и многочисленным. Все эти сироты, оставленные отцами в малолетстве, когда те погибли от рук англичан, теперь оказывались доблестными мужами и добрыми воинами, которые только и думали о том, чтобы отомстить за своих родичей и за королевство [29]. Но королю стоило чрезвычайного труда обуздывать военных, у которых была столь давняя привычка к беспорядку. Даже у него на глазах полтораста негодяев из его свиты выступили в поход и отправились грабить в Эно; сир де Круа и люди графа де Сен-Поль почти полностью их истребили.

Пока король был в Лане, он принял визит герцогини Бургундской. Она прибыла со своей обычной пышностью [30]. Её деверь коннетабль выехал ей навстречу и проводил её к королю, который оказал ей приём, полный учтивости. Она приехала жаловаться на то, что многие статьи Аррасского договора оставались без исполнения. Ей также было поручено изложить обиды герцога Орлеанского. Несмотря на оказанные ей почести, она хорошо видела, что совет короля настроен к ней неблагосклонно. Пробыв там некоторое время, она отправилась проститься с королём. «Монсеньор, — сказала она, — благодарю вас за почести и добрый приём, которые мне были оказаны; но из всех просьб, которые я вам представила, ни одна не была мне дарована; между тем, по моему разумению, они были разумны. — Сестра моя, — мягко ответил король, — мне досадно, что я не могу поступить иначе; но мы говорили об этом обстоятельно в нашем совете, и нам показалось, что мы потерпели бы большой ущерб, удовлетворяя такие просьбы». Коннетабль проводил её обратно, и она вернулась в Кенуа, где её ожидал Герцог. По дороге бродяги из партии короля, рыскавшие по стране, напали на её свиту; некоторых схватили и отрубили им головы.

Герцог всё более замечал, что он не в добром согласии с советом Франции. Герцогиня рассказала ему обо всём, что видела в Лане, кем управляется король и как плохо её выслушали. Сеньоры, бывшие с ней в этой поездке, также остались недовольны речами, которые они слышали, и тем, какой им был оказан приём. Они возвращались менее добрыми французами, чем когда уезжали. Герцог решил принять меры предосторожности: собрать своих воинов, снабдить свои крепости, обезопасить свои границы. Однако он желал только мира и вёл себя благоразумно. Канцлер Франции и главные лица в совете короля также не хотели войны и остереглись бы её провоцировать. Друг друга не любили, и доверия было мало; но друг друга опасались и жили с предосторожностями.

Король покинул Лан, чтобы осадить Крей [31]. У него была прекрасная армия, многочисленная артиллерия. Коннетабль и сир де Сентрайль были посланы в Париж, чтобы раздобыть там денег и собрать работников для рытья траншей. В Париже тогда было множество бедных пахарей, бежавших из соседних областей. В день Вознесения у дверей церквей поставили сержантов, и по мере того, как эти несчастные крестьяне выходили, на них налагали руку, чтобы отправить их в лагерь. Народ находил это жестоким и тираническим; но тех, кто осмеливался говорить об этом чуть громче, немедленно сажали в тюрьму. К счастью, в тот самый момент, когда около трёхсот этих бедняг собирались отправить в путь, пришла весть, что англичане из гарнизона Крейля договорились о сдаче. Это вызвало великую радость в Париже; звонили во все колокола, зажгли огни и танцевали всю ночь.

Тем не менее, талью продолжали собирать быстро и с суровостью; и так как её не хватало, членов Парламента и всех королевских чиновников принуждали давать взаймы крупные суммы. Дофин, а затем и сам король прибыли в Париж, чтобы ускорить поступление всех этих денег. Забирали даже деньги братств, так что их пожертвования сильно уменьшились; вместо торжественных месс служили тихие, и почти не зажигали свечей.

Все эти деньги предназначались для осады Понтуаза [32]. Дабы поддерживать добрый порядок среди военных, им хотели платить жалованье точно. Однако, даже имея все эти деньги, не могли выплатить им всего, что им причиталось. Это был вполне достаточный предлог, чтобы помешать столь грубым людям подчиниться дисциплине. Поэтому народ был обложен податями больше, чем когда-либо, не будучи в состоянии убедить себя, что это на что-то годится. Однако, когда король, пребывая в Париже или в окрестностях, стал немного более известен, он был так мягок в своей речи и в своём обхождении, что на него роптали меньше; только казалось, что совет управляет им полностью и держит его в опеке, как ребёнка.

К несчастью, осада Понтуаза длилась долго. Никогда у короля не было такой прекрасной армии; к нему со всех сторон прибывали дворяне и ополчения добрых городов; парижское ополчение было в весьма хорошем состоянии. Вскоре увидели прибытие Людовика Люксембургского, графа де Сен-Поль, с шестью сотнями воинов, а также сиров де Майи, д’Ангьен, де Пуа, де Бетюн, де Круа. Вскоре после этого граф де Водемон также привёл сто двадцать латников. Что до служителей короля, то с ним были самые великие и самые прославленные: коннетабль, маршал де Лоэак, сир де Кюлан, который был сделан маршалом во время осады; адмирал де Коэтиви, сир де Гравиль, великий магистр арбалетчиков. Герцог Алансонский, герцог Бурбонский, герцог Орлеанский и его брат граф де Дюнуа там не находились; но Дофин, граф дю Мэн и граф д’Э там были. Там насчитывалось множество крупных сеньоров: граф де Ла Марш, граф д’Альбре, графы де Жуаньи, де Танкарвиль, де Шатийон, де Бёй; а также все самые знаменитые капитаны: Ла Гир, Сентрайль, Вальперга, Бланшфор, Брюссак, Жоашен Роо, Лонгваль, Жиль де Сен-Симон, Антуан де Шабан, Ла Сюз, Пенезак, Шарль де Флави, Флоке и многие другие. Король Франции на сей раз представал во всём своём блеске и всём своём могуществе.

Он прибыл к Понтуазу по дороге из Сен-Дени. Коннетабль, маршал де Кюлан, Ла Гир, Сентрайль начали с того, что захватили первый бастион, расположенный перед мостом, на левом берегу Уазы, и вынудили англичан запереться в городе. Неподалёку находилось аббатство Мобюиссон; там и разместилась ставка короля. Напротив моста была установлена значительная артиллерия, защищённая земляными валами, спешно возведёнными работниками. Коннетабль защищал эти пушки и бомбарды от вражеских вылазок, лично начальствуя над стражей из двух тысяч воинов.

Когда подступы на левом берегу были, таким образом, хорошо оборудованы, немного ниже города был наведён большой понтонный мост, укреплённый на обоих концах. Овладели аббатством Сен-Мартен на правом берегу, близ городских стен; оно также было укреплено, а неподалёку выстроили большую бастилию. Граф дю Мэн и адмирал де Коэтиви разместились с этой стороны. Оба лагеря свободно сообщались между собой; они были защищены от нападений. Продовольствие доставлялось из Парижа на лодках по Сене, а затем вверх по Уазе до аббатства Сен-Мартен, или же прибывало из Сен-Дени на телегах.

Лорд Клиффорд командовал гарнизоном англичан и, казалось, был полон решимости доблестно защищаться. Герцог Йоркский, находившийся тогда в Руане, не замедлил прислать ему подмогу. Лорд Тальбот прибыл через Маньи и предстал во главе четырёх тысяч воинов перед аббатством Сен-Мартен, вызывая на битву. Французская армия была вдвое многочисленнее; мнение коннетабля, при всей его осмотрительности, было принять бой; он находил случай превосходным и хотел им воспользоваться. Совет короля побоялся рисковать всем достоянием королевства; память о Пуатье и Азенкуре всегда была жива. Король даже прямо запретил кому-либо переходить с левого берега на правый, и для пущей предосторожности приказал охранять переправу по мосту; коннетаблю он лишь с трудом позволил прибыть в лагерь Сен-Мартен вместе с ним и Дофином. Обе армии простояли друг против друга некоторое время. Ла Гир, Жоашен Роо и другие вели жаркие стычки; но, по твёрдой воле короля, битвы не произошло. Тогда англичане, оставив своих лучников перед французами, перешли маленькую речку Вьорну, впадающую в Уазу у самого Понтуаза, и, оставив её, таким образом, между неприятелем и собой, беспрепятственно вошли в город. Лорд Тальбот доставил туда продовольствие, вывел уставших и больных, усилил гарнизон, оставил в нём лорда Скейлза и лорда Фальконбриджа; два дня спустя он вернулся в Мант.

Король хорошо видел, что надлежит полностью окружить город и построить мощную бастилию с траншеями между левым берегом Вьорны и Уазой, чтобы блокировать эту часть ограды. Он приказал Гийому де Флави, капитану Компьеня, нарубить нужного леса в лесах и сплавить его вниз по реке. Прежде чем эти работы были завершены, лорд Тальбот явился во второй раз, проник в город снова без помех и опять снабдил его припасами. Король огорчался, видя, что осада его вовсе не продвигается; расходы были огромны; парижане роптали; эта прекрасная армия начинала падать духом. Англичане из гарнизона торжествовали и насмехались над французами. Они даже прислали им балладу, полную насмешек.

Вы храбрецами притворяетесь,

Кажется, будто вы всё завоевали;

Вы зовёте себя добрыми бойцами,

С того часа, как родились [33].

Слишком громкие речи вы ведёте,

И говорите и вечером, и утром;

Кажется, будто вы вечно должны

Сражаться с Аморабакином.

Однако ж вы устроили привал

В ограде монастыря;

Хорошо видно, что вы весьма боязливы.

Никогда вы не были столь удачливы,

Чтобы выйти к нам в поле сражаться.

Великую гордыню хорошо сбивать.

С вами их более трёх,

Кто хорошо притворяется верными.

Те, кто побывал дважды

В обеих партиях, — хороши их дела!

Пусть будут повешены на ветру их шкуры,

Дабы показать миру пример;

Измена Богу угодной быть не может.

Дольше не медлите,