История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364–1477. Том 7

Фландрия была немногим счастливее и спокойнее Франции. Жители Брюсселя, Лувена и Мехелена снова начали воевать друг с другом из-за хлебной торговли, которую голод делал как никогда важной. Голландцы и зеландцы промышляли в море пиратством, захватывали иностранные суда, разоряли всю торговлю и нередко даже высаживались на побережье Фландрии для грабежа. Их адмирал, сир де ла Вер из дома Борселе, сам командовал этими экспедициями. Одновременно он вёл жестокую войну с городами Гамбургом, Любеком, Бременом и Висмаром; именно торговое соперничество на море разожгло эту ненависть голландцев к остерлингам, как тогда называли народы западных окраинных областей в Германии. Тщетно герцог Филипп прилагал усилия примирить их [11]; обе стороны были слишком горды и завистливы. Прошло более трёх лет, прежде чем торговля смогла возобновиться с этой частью Германии.

Прежде чем открылись новые переговоры в Гравелине, король Франции отправил к герцогу Бургундскому мадам Екатерину, графиню де Шароле. Ей было тогда десять лет; её свита была блистательна; её сопровождали архиепископы Реймсский и Нарбоннский, графы Вандомский и Тоннеррский, сир де Божё, сын герцога Бурбонского, бастард Орлеанский и многолюдный кортеж рыцарей и оруженосцев. В Камбре ей был оказан благородный приём: графы Неверский и Этампский, канцлер Бургундский и множество сеньоров выехали ей навстречу. Графиня Намюрская, дама де Кревкёр, дама де Отбурден и многие другие знатные дамы составляли её общество. Подобные почести воздавались ей во всех городах бургундских владений, и в этой пышности она прибыла в Сент-Омер, где тогда находился Герцог. Там было отпраздновано бракосочетание. Среди празднеств был устроен великолепный турнир, на котором сир де Креки был зачинщиком.

Тотчас же после этого Герцогиня отправилась в Гравелин; епископ Камбре, сир де Кревкёр и сир де Сот были её главными советниками. Король Франции посылал на переговоры сеньоров, сопровождавших мадам Екатерину. Кардинал Винчестерский, герцог Норфолкский, граф Эссексский были послами англичан. Базельский собор прислал епископа Виченцского. Присутствовали также послы графа д’Арманьяка как суверенного государя.

Герцогиня выказала по этому случаю великую пышность. Её шатры были разбиты недалеко от Кале. Переговоры велись у самого этого города; ибо англичане не желали, чтобы герцог Орлеанский, их пленник, покидал земли их владений. Этот принц прежде всего имел счастье снова увидеть своего брата, бастарда Орлеанского, который стяжал столько славы, защищая королевство, и который уже давно ни о чём так не помышлял, как об освобождении своего благородного брата. В знак своей дружбы и признательности он подарил ему своё графство Дюнуа, чьё имя бастард Орлеанский отныне носил и прославил.

Герцогиня Бургундская выказала герцогу Орлеанскому самую милостивую учтивость; сначала она имела с ним особую беседу, потом они вместе обедали в шатре кардинала Английского. Прощаясь с ним, она сказала ему в присутствии главных послов: «Разве вы не желаете страстно мира, кузен мой? — Я отдал бы жизнь, чтобы добыть его, — ответил он. — Ну что ж, — сказала она, — раз мы так согласны, мы доведём это до конца».

Однако она потерпела неудачу. Несмотря на всю её добрую волю и старания умиротворить обе стороны, они были не ближе к согласию, чем во время Аррасского договора. Французы соглашались уступить лишь Нормандию и Гиень, и требовали, чтобы король Генрих отрёкся от титула короля Франции. Англичане же, напротив, притязали на всю Францию вплоть до Луары, и сверх того, на Гиень и Пуату. Невозможно было заключить даже перемирие, потому что каждая сторона предварительно требовала передачи различных крепостей.

Пока послы препирались без надежды договориться, стало известно, что коннетабль только что взял город Мо. Он уже давно просил короля дать ему средства осадить эту крепость, чей гарнизон опустошал всю Бри, перекрывал судоходство по Марне и взвинчивал цены на продовольствие в Париже. Но он не получал никакого удовлетворительного ответа [12]; никто ему не повиновался, каждый находил у короля защиту от него. Печаль овладела им; он решил оставить всё управление Францией и удалиться в свои сеньории; он даже объявил о своём замысле совету, который заседал с ним в Париже.

На другой день, когда он в одиночестве молился в часовне своего особняка, его навестил приор картезианцев: «Отец мой, что вам угодно? — сказал ему коннетабль. — Я хотел бы поговорить с монсеньором коннетаблем, — ответил добрый отец. — Это я. — Ах! — сказал приор, — я не знал вас, но мне весьма нужно с вами поговорить. — Охотно, — продолжил принц. — Монсеньор, вчера вы держали совет и приняли решение оставить управление. — Откуда вы это знаете? — живо спросил коннетабль, — кто вам это сказал? — Монсеньор, это никто из вашего совета, не беспокойтесь; но я узнал это от человека весьма достойного доверия, от одного из наших братьев. Ах! умоляю вас, монсеньор, не делайте этого; не тревожьтесь, Бог поможет вам. — Увы! отец мой, как это возможно! — воскликнул коннетабль; — король вовсе не хочет мне помогать, он не даёт мне ни людей, ни денег; воины меня ненавидят, потому что я их караю, и не желают мне повиноваться. — Монсеньор, они сделают то, что вы захотите; вы желаете осадить Мо, король прикажет вам сделать это и пришлёт людей и деньги. — Отец мой, Мо очень сильно укреплён, король Англии провёл там девять месяцев. — Монсеньор, не беспокойтесь, вы там столько не пробудете; всегда уповайте на Бога, будьте смиренны, не превозноситесь, как все ваши воины; им придётся немного пострадать, но вы достигнете своей чести».

Назавтра коннетабль отправился слушать мессу к картезианцам и попросил приора показать ему того брата, который сказал всё это. — «Да», — ответил добрый отец, и он провёл перед принцем всех братьев монастыря, не желая указывать его иначе. Впоследствии он узнал, что это был брат Эрве Дюпон, и он сделал его приором картезианского монастыря, который основал в Нанте.

Через несколько дней после этого доброго совета приора картезианцев коннетабль получил благоприятный ответ от короля, который приказывал ему начать осаду и предписывал разным капитанам явиться под его начало. Давно уже в своей жизни он не испытывал столь великой радости. Он поспешил собрать всех своих людей в Корбее; с ним были Амбруаз де Лоре, Ла Гир, Дени де Шайи, Оливье де Коэтиви, командор де Гирем, сеньор де Шатийон, капитан Буржуа; а из собственного его дома — Жиль де Сен-Симон, сир де Ростренен и другие бретонцы [13].

Осада началась 20 июля; коннетабль сначала установил свои бастилии и разместил свои войска вокруг города, к северу, на правом берегу Марны, оставив для последующей атаки другую часть Мо, называемую Рынок, которая находится на левом берегу со стороны Бри.

Как только англичане узнали, что у них хотят отнять эту важную крепость, они решили испытать всё, чтобы прийти ей на помощь. Лорд Тальбот, лорд Скейлз, лорд Фальконбридж под командованием графа Сомерсета собрали около четырёх тысяч воинов, чтобы снять осаду. Коннетабль, предупреждённый своими лазутчиками об их продвижении, решил взять город до их прибытия. Артиллерией командовал мэтр Жан Бюро, человек весьма искусный, который, как говорили, узнал от одного еврея, прибывшего из Германии, весьма хитрые вещи о порохе и пушках. Он уже проделал проходимую брешь; был назначен штурм. Никогда у французов не было больше мужества и лучшей надежды; несмотря на энергичную оборону, город был взят за полчаса.

Но мост был разрушен, а чтобы взять Рынок, который был крепостью ещё более грозной, требовалась новая осада. Англичане, находившиеся внутри, предложили отойти на хороших условиях, если будет отпущен на свободу бастард де Тиан, капитан города, которого французы только что взяли в плен. Речь шла о том, чтобы спасти ему жизнь, ибо французов из прежней бургундской партии, которые после Аррасского мира остались с англичанами, не щадили. Договор уже почти был заключён; но Ла Гир и Антуан де Шабан непременно потребовали, чтобы, сверх того, англичане выдали без всякого выкупа маленького Бланшфора, одного из своих, такого же, как и они, знаменитого главаря шайки. Переговоры, таким образом, прервались, и коннетабль тотчас приказал отрубить голову бастарду де Тиану и ещё двум пленным французам, к великому сожалению воинов, которые их взяли и лишались таким образом выкупа.

Осада Рынка велась энергично; со стороны Бри была построена мощная бастилия, и французы закрепились также на небольшом островке на реке, которой крепость окружена почти со всех сторон. 14 августа подошла английская армия; многие капитаны Франции полагали, что следует выйти, чтобы сразиться с нею. Коннетабль, опасаясь очутиться между англичанами, которые прибывали, и гарнизоном, который мог бы сделать вылазку, решительно отказал и даже приказал охранять ворота города, чтобы лучше обеспечить повиновение своих людей. Англичане привезли на телегах кожаные лодки; они атаковали маленький островок, и все французы, которые там находились, погибли, доблестно защищаясь. Сир де Шайи, командовавший бастилией на левом берегу, не имея достаточно сил, отступил. Англичане по своему желанию усилили гарнизон Рынка и снабдили его продовольствием.

Ничто не могло заставить коннетабля выйти из города. Это было мудрое решение; ибо англичане, узнав, что король лично приближается к Бри-Конт-Роберу, были вынуждены отступить. Осада возобновилась; бастилия была восстановлена, остров отбит, и в первых числах сентября гарнизон был вынужден сдаться. Коннетабль, узнав затем, что сир де ла Фай, один из его дворян, поддерживал сношения с осаждёнными и сообщил им о прибытии англичан, тотчас приказал отрубить ему голову. Именно благоразумие и твёрдость этого принца доставили королю столь ценное завоевание; и на сей раз король выказал ему больше признательности. Он выслал ему навстречу графа дю Мэна и самых знатных сеньоров, которые проводили его в особняк Сен-Поль, где король находился уже несколько дней.

Известие о взятии Мо сделало переговоры в Гравелине ещё более трудными. Через несколько дней они были прерваны. Герцогиня и кардинал Винчестер расстались, однако, в весьма добрых отношениях [14]. Было условлено возобновить переговоры в мае следующего года. Кардинал также подал благоприятную надежду на скорое освобождение герцога Орлеанского. Герцогиня Бургундская начала ещё один договор, заключение которого состоялось вскоре после этого и который должен был стать весьма выгодным для её подданных во Фландрии: речь шла о торговом перемирии, чтобы торговля могла вестись беспрепятственно.

Это граф де Линьи, чтобы помешать заключению мира, поспешно отправил кардиналу Винчестеру известие о взятии Мо. Этот сеньор всё больше впадал в немилость у герцога Бургундского, который в самом деле имел против него с каждым днём всё более серьёзные обвинения. Он упрекал его в том, что тот уже препятствовал переговорам, которые пытались вести с англичанами через посредство его брата, епископа Теруанского; в том, что он без согласия его, своего сюзерена, вступил в сношения с кардиналом Винчестером и английским советом. Но самыми тяжкими его провинностями было постоянное пренебрежение всеми обязанностями доброго вассала, отказ в повиновении офицерам Герцога, допущение нападений своих людей на них и выдача охранных грамот, словно он был суверенным государем [15].

Граф де Линьи, несмотря на свой тайный союз с англичанами и доверие, которое он питал к их обещаниям, всё же не хотел быть в открытой вражде со своим сеньором. Не сумев добиться принятия своих оправданий, он написал длинное письмо каждому из своих благородных братьев и сотоварищей по ордену Золотого Руна, чтобы извиниться за то, в чём обвинял его Герцог, и просить их вернуть его в милость к нему.

Однако поведение его нисколько не соответствовало его словам почтения и покорности. Он держал гарнизоны в Куси, в Аме, в Неле, в Ла-Ферте, в Сен-Гобене, в Бушене, в Боревуаре и в других крепостях. Его люди постоянно общались с англичанами из гарнизона Крейля и с английскими отрядами, рыскавшими по стране, и помогали им всеми силами. Когда он выдавал охранные грамоты для какого-либо места, люди Герцога и короля изгонялись оттуда; некоторые даже были при этом убиты. Наконец, последнее оскорбление окончательно разгневало Герцога. Он приказал собрать новую талью в бальяже Перонны, и его чиновники захотели собрать её в деревнях сеньорий Ам и Нель. Граф де Линьи заявил, что она не причитается, поскольку на неё не дали согласия три Штата страны, и подал апелляцию. Герцог приказал продолжать, и сержанты были посланы с лучниками для исполнения приказа. Жак де Бетюн, бальи Ама, тотчас приказал своим гарнизонным солдатам сесть на коней, напал на лучников; некоторые были ранены и покалечены.

Узнав эту новость, Герцог немедленно написал графу де Линьи, чтобы ему был выдан Жак де Бетюн. Приказ этот не был исполнен; сеньории, которые граф и графиня де Линьи имели во Фландрии и в Эно, были захвачены.

Тогда граф написал весьма почтительное письмо членам большого совета герцога Бургундского. Он объяснял, почему талья казалась ему не подлежащей уплате, поскольку на неё не дали согласия Штаты, созванные в достаточном числе; как он подал на неё апелляцию; как Жак де Бетюн, слыша жалобы бедных сельских женщин, которых лучники грабили и оскорбляли, решил, что страну разоряет шайка живодёров, и не мог предположить, что это чиновники Герцога. Но, говорил он, как только Жака де Бетюна в этом уверили, он удержал своих людей. Сам же он, после письма Герцога, приказал провести судебное расследование против Жака де Бетюна, которого нашли невиновным; он предложил, чтобы дело было рассмотрено в судебном порядке чиновниками Герцога, дабы можно было выслушать его оправдания, и обязался ко всякому возмещению и унижению, если его найдут виновным; более того, он воззвал о милости к своему сеньору, но не мог быть выслушан.

«Это мне весьма тяжело, — продолжал он, — принимая во внимание, что я ни в чём не виновен и сам предложил обратиться к правосудию. Если даже предположить, что меня считают виновным, чего не будет признано, для конфискации или наложения запрета на моё имущество нет оснований. Этому противятся права, законы и обычаи страны; я это изложил Гуго де Ланнуа, сиру де Соту, который из учтивости приехал ко мне и которого я просил умолить монсеньора открыть мне путь правосудия. Я готов быть выслушанным в моих оправданиях перед монсеньором герцогом Бургундским, монсеньорами его ордена Золотого Руна и прочими лицами его совета, или перед тремя Штатами Фландрии и Брабанта, или перед судьями и по законам, от которых зависит вышеупомянутая территория. Я не хочу избегать монсеньора, ни его правосудия; я не иду искать другого государя или других судей, кроме него и его людей. Мне кажется, согласно Богу, благому правосудию и дворянству, в этом не следовало бы мне отказывать. Не думаю, чтобы я мог более или лучше исполнить свой долг, чем просить правосудия у монсеньора, государя столь прославленного, у сеньоров его ордена, его родственников, братьев и друзей, людей избранных и честных, у его совета, у его Штатов, у судей, среди коих столько особ мудрых и достойных. И, сверх того, взывать о милости, когда я не виновен. Однако я узнал от тех, кто приезжал ко мне, что мой грозный сеньор не будет доволен, пока я не выдам ему Жака де Бетюна; каковую вещь мне исполнить невозможно и было бы невозможно, ибо он не в моей власти. Разве не правда, что всякий человек, знающий себя в немилости у государя столь высокого и могущественного, не дал бы схватить себя для предания на мученичество?»

Граф де Линьи заканчивал письмо прошением к членам совета ходатайствовать за него перед Герцогом, дабы ему было оказано правосудие.

Когда это письмо прибыло, оно дало повод к долгим совещаниям; многие сеньоры, и в особенности сир Гуго де Ланнуа, указывали, что если действовать силой, то произойдут великие несчастья. Граф де Линьи был человеком большой предприимчивости, владельцем многих крепостей, союзником англичан, которым он мог бы их передать. Добавляли, что он долгое время оказывал важные услуги герцогу Бургундскому и мог бы ещё быть ему нужен; ибо французы день ото дня совершали всё больше посягательств на владения Герцога и плохо соблюдали Аррасский мир. Так говорили те, кто в совете всегда склонялся к английской партии; но Герцог слушал их холодно и живо чувствовал обиду от своего вассала. Граф д’Этамп, чьи люди из его армии подверглись нападению и были убиты Жаком де Бетюном, весьма поддерживал это мнение. Наконец, остановились на более мудром решении. Герцог послал в Камбре Никола Ролена, своего канцлера, епископа Турнейского, сира де Ланнуа и сира де Савёз для переговоров с графом де Линьи, его советниками и Жаком де Бетюном. Был составлен проект соглашения; граф сначала внёс в него кое-какие исправления. Поскольку они не все подошли бургундским советникам, те, в свою очередь, сделали несколько изменений, и проект был передан графу де Линьи. Он был горд и нетерпелив. «Ах! — сказал он, — канцлер и епископ Турнейский думают, что могут поступать со мной по своей прихоти; но это не в моём вкусе». И он вдруг разорвал бумагу. Сеньоры, которые его окружали, и его советники с большим трудом его успокоили. Однако соглашение было заключено; он принёс свои извинения; Жак де Бетюн отдался в руки Герцога, который, как и было обещано на словах, продержал его в тюрьме лишь несколько дней. Так утихла эта опасная ссора; граф де Линьи остался, тем не менее, союзником англичан.

Сразу после возвращения послов, ведших переговоры о мире, король Франции отправился в Орлеан, чтобы провести там Штаты своего королевства, дабы сообщить им, что он сделал для достижения мира, а также для того, чтобы обсудить средства положить конец ужасным бесчинствам живодёров и всех военных людей. Совсем ещё недавно бастард Бурбонский захватил крепость Ла-Мот в Лотарингии, а затем перепродал её правителям края; оттуда он проследовал через окрестности Лангра; но Жан де Вержи с бургундцами настиг эту шайку и почти полностью её уничтожил и рассеял. Герцог всё более жаловался на такое множество набегов, предпринимаемых против его провинций. С другой стороны, коннетабль не мог защищать королевство — настолько ему не хватало и денег, и повиновения со стороны военных; добрые города обезлюдели от чумы и голода; бедные пахари больше не возделывали землю; наконец, мессир Карл, граф дю Мэн, и самые мудрые советники короля не переставали указывать на плачевное положение королевства [16].

Собрание Штатов в Орлеане было многолюдным и торжественным; все принцы там присутствовали или прислали своих людей; епископ Турнейский, сир де Бримё, сир де Креки были послами Бургундии; граф де Дюнуа был там от имени своего брата, герцога Орлеанского; Пьер Бретонский с почтенными епископами и сеньорами — от имени герцога Бретонского; сир д’Эстен — от имени графа д’Арманьяка. Королева Сицилийская, тёща короля, герцог Бурбонский, граф д’Э, граф де Ла Марш, граф Вандомский присутствовали лично; город Париж и другие добрые города имели своих депутатов. Словом, со всех сторон каждый, и король прежде всех, не имел иного желания, иной воли, кроме как заняться благом королевства, его управлением и средствами привести его к доброму миру, правосудию и порядку.

Архиепископ Реймсский, канцлер Франции, начал с изложения того, что недавно состоялись переговоры о мире; что на них обеими сторонами были представлены предложения; что стороны разъехались, условившись, что каждая доложит о них своему королю, чтобы узнать его волю, и что они соберутся вновь в мае будущего года. Канцлер закончил, сказав этому благородному собранию, что все должны подумать о благе общего дела, о возвращении королевства и высказать по совести своё благое и правдивое мнение. Взяв два дня на размышление, представители Штатов собрались в зале совета для обсуждения этих высоких дел. Дабы лучше их прояснить, было поручено нескольким почтенным и умелым лицам высказаться против и за мир. Граф Вандомский, мэтр Жак Жювеналь дез Юрсен, епископ Пуатье, должны были отстаивать мир; граф де Дюнуа, маршал де Ла Файет и мэтр Жан Рабато, президент Парламента, приводили доводы в пользу войны. Мэтр Жювеналь и мэтр Рабато сказали много прекрасных, мудрых и великих вещей, которые они подкрепляли примечательными примерами из древней истории, выдержками из Священного Писания, отцов Церкви и древних авторов. Большинство присутствовавших сеньоров также выступили, равно как и послы других принцев; депутаты добрых городов также изложили своё мнение. Короче говоря, почти единогласно были указаны разорения, беды, грабежи, убийства, мятежи, кражи, похищения, поборы, творимые под предлогом войны; и, напротив, какие блага, какая радость, какие удовольствия царили бы в стране, которая обрела бы мир. Посему было предложено, чтобы в мае будущего года послы вернулись в Сент-Омер для заключения мира, если англичане пожелают склониться к разумным условиям. Однако, поскольку дофин отсутствовал, а сеньоры и депутаты земли Лангедок не присутствовали, было решено, что другое собрание Штатов состоится в Бурже в феврале.

Но более всего и обстоятельнее всего представители трёх Штатов указали на великие бесчинства военных. Король публично признал, что они жили за счёт народа без порядка и правосудия. Принимая во внимание нищету, угнетение, разорение своего народа, о чём он имел столь великое огорчение, он заявил, что его намерение — более не терпеть и никоим образом не допускать подобных вещей, и он издал прекрасный и высокий указ в форме закона и эдикта, всеобщего, вечного и неотменимого, или, как тогда говорили, прагматической санкции, дабы подчинить военных лучшей дисциплине. Долгое время не удавалось добиться его исполнения, и к нему пришлось последовательно добавлять много других правил и распоряжений; но, наконец, с этого дня начали уповать на правосудие.

Тому множеству капитанов, которые возвысились собственной властью и собрали большое количество воинов без разрешения или дозволения короля, предписывалось впредь не носить звания капитана, если только они не входят в определённое число капитанов латников и стрелков, людей мудрых и благоразумных, избранных королём для ведения войны, облечённых этой должностью и коим будет доверено известное число людей.

Эти капитаны, избранные и назначенные королём, были обязаны отбирать латников и стрелков, а также других воинов, достойных, годных и умелых, и отвечать за их поведение.

Запрещалось, под страхом преступления оскорбления величества, конфискации личности и имущества, лишения дворянства и всякого права на почести и общественные должности, быть столь дерзким, чтобы набирать, вести или принимать военный отряд без разрешения, дозволения, согласия, приказа или жалованных грамот короля.

Ни один капитан не мог принимать в свой отряд никакого латника, дворянина или иного, никакого стрелка, покинувшего отряд другого капитана.

Запрещалось, под страхом преступления оскорбления величества, всем капитанам, воинам и прочим грабить, обкрадывать или обирать, или позволять грабить, обкрадывать или обирать людей церкви, дворян, купцов, пахарей и прочих на дорогах, в их домах или жилищах и в иных местах; а также брать их, заключать в тюрьму и требовать за них выкуп; напротив, надлежало давать им проходить в безопасности и сохранности.

— Также брать у купцов и пахарей их волов, лошадей и всякий скот для упряжи, пахоты, перевозок или повозок; напротив, надлежало оставлять их пахать или перевозить свои припасы и товары мирно и ничего с них не требуя.

— Уничтожать или позволять уничтожать зерно, вино или какое бы то ни было продовольствие, бросать его в колодцы, разбивать бочки или прочие сосуды, косить или резать хлеб, молотить его, отдавать его зелёным на корм лошадям.

— Поджигать или позволять поджигать снопы, дома, сено, солому, постели, бельё, утварь, бочки, прессы и другие орудия.

— Ломать деревянные части домов для отопления.

Всем сенешалям, бальи, прево и прочим судьям королевства вменялось в обязанность, как только они узнают о появлении в своей местности таких воров и грабителей с большой дороги, собирать вооружённых людей или иных, как если бы то было против неприятеля, дабы схватить их и предать правосудию. Их добыча отдавалась тому, кто их схватит; никакое преследование не должно было возбуждаться против того, кто убьёт их в таком столкновении.

Король приказывал всем своим капитанам и воинам жить мягко и мирно, не чиня насилий народу и не допуская излишних расходов ни на людей, ни на лошадей, и довольствоваться разумно тем продовольствием, какое они найдут, не принуждая чрезмерно своих хозяев давать им обильные и изысканные припасы или деньги для покупки продовольствия или конской сбруи.

Капитаны должны были немедленно выдавать нарушителей правосудию под страхом нести ответственность за преступление, если по их небрежению те скроются.