История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364–1477. Том 7

Воины обязаны были противиться этим бесчинствам, если бывали их свидетелями.

Если нарушители были слишком сильны и пользовались поддержкой сеньоров или иных лиц, так что правосудие не могло свершиться, судьи должны были составлять протоколы, повестки, приговоры, решения и заявления и направлять их королю или в Парламент.

Всякий судья был правомочен, без различия юрисдикций и территорий. Всякий судья, который отказался бы или пренебрёг бы вершить правосудие, подлежал преследованию как пособник и сообщник.

Когда капитан отряда отказывался выдать нарушителя, надлежало немедленно применить против него вооружённую силу или иные средства и направить донесение королю или в Парламент.

Сверх того, всякий человек раненый или пострадавший мог, не обращаясь к королевским чиновникам, собрать вооружённых людей, напасть на нарушителей и доставить их к правосудию; никакое преследование не возбуждалось против тех, кто убьёт их в этой схватке.

Капитаны и воины должны были по приказу короля размещаться гарнизонами в крепостях на границах лицом к неприятелю, пребывать и оставаться там, не покидая их и не живя за счёт страны никоим образом, под страхом преступления оскорбления величества.

В этом случае каждый мог вооружаться и собираться против них, и их добыча принадлежала бы тому, кто её захватит.

Король заявлял, что его намерение — не давать ни помилования, ни прощения ни одному нарушителю, и если бы по неотступности просьб или иным образом ему случилось даровать таковые, он желал, приказывал и повелевал своему суду Парламента или иным своим судьям никоим образом ему не повиноваться.

Сеньоры, бароны и иные капитаны, державшие гарнизоны в своих собственных крепостях или замках и причинявшие жестокие притеснения подданным короля, должны были содержать их на свой счёт, со своими людьми, без ущерба для народа. Если крепости и замки им не принадлежали, они должны были вернуть их тем, кому они принадлежали.

Означенные сеньоры отвечали за деяния своих людей так же, как капитаны за свой отряд.

Дворянам и людям всех сословий запрещалось укрывать каких-либо нарушителей под предлогом родства или иным, и каждый мог с оружием в руках идти и брать их там, где они скрывались. Всякий замок, барония или сеньория, где укрывался нарушитель, подлежали конфискации.

Многие сеньоры под предлогом снабжения своих замков и крепостей продовольствием требовали зерно, вино и другие припасы от жителей своей сеньории, установили или увеличили речные или дорожные пошлины: эти поборы запрещались.

Нередко случалось, что когда король, с согласия трёх Штатов, взимал тальи для ведения войны, сеньоры, бароны или иные лица удерживали деньги от тальи или иных податей, утверждая, что они им назначены или что король должен им такую-то сумму. В других случаях они прибавляли к королевской талье крупные суммы в свою пользу: таковые действия им запрещались.

Другие взимали тальи в своих сеньориях по собственной воле и так отягощали народ: король запрещал взимать какую-либо талью, подать или дань без его власти, его дозволения и жалованных грамот.

В заключение король повелевал обнародовать этот закон и указ в добрых городах и во всех местах его королевства.

Вскоре было получено новое и великое доказательство необходимости дисциплинировать военных [17]. Тотчас после взятия Мо король приказал коннетаблю идти сражаться с англичанами в Нормандии. Тот предпринял нападение на них через Бретань и, соединив свои силы с силами герцога Алансонского, отправился осаждать Авранш. Лорд Тальбот и английские капитаны прибыли на помощь этому городу. Французский корпус был сильно укреплён рекой Селюн, которую обычно нельзя перейти вброд, особенно во время прилива. Не было, следовательно, ничего легче, чем охранять переправу. Но французская армия состояла из всех отрядов живодёров, каких только удалось собрать; им не заплатили жалованья; денег не хватало; артиллерии было мало, и она плохо обслуживалась. Коннетабль не мог добиться ни от кого повиновения; каждый вечер воины расходились ночевать по окрестным деревням. Бывали ночи, когда коннетабль не мог удержать при себе и четырёхсот человек для защиты лагеря и переправы через реку. Вот и случилось однажды, что при отливе англичане, прощупывая дно копьями, нашли место в реке близ отмелей горы Сен-Мишель, где можно было переправиться. Они перешли реку, захватили врасплох стражу, взяли в плен командовавшего ею сира де Онфруа и вошли в город.

Когда французы узнали, что англичане в Авранше, ими овладело уныние; каждый разошёлся в свою сторону. Коннетабль с удивительной стойкостью переносил самые жестокие испытания и не желал снимать осаду, как бы мало людей у него ни оставалось. Наконец два главаря шаек, Антуан де Шабан и Бланшфор, пришли сказать ему, что они готовы остаться с ним, но что людей у них нет и десяти. Тогда, весьма против своей воли, имея при себе почти одних лишь капитанов, он ушёл с сотней копий; а англичане, выйдя из Авранша, захватили в лагере великолепную добычу, откуда не успели вывезти даже продовольствие, пушки и обоз.

Когда король, который после Орлеанских Штатов прибыл в Анже, узнал о затруднительном положении своей армии, он спешно послал сира де Гокура и Сентрайля с небольшими деньгами и артиллерией. Они прибыли слишком поздно; всё уже было рассеяно и потеряно. Они вернулись в Анже с коннетаблем и главными капитанами.

Король был в сильном гневе: «Как это могло случиться? — спросил он их, — и почему под Авраншем действовали столь трусливо?» Ему рассказали о происшедшем; он собрал свой совет: «Какая же польза, — говорил он, — собирать столько воинов, если не для того, чтобы разорять мой народ? Я осведомлён о том, как идут дела; я знаю, что каждому воину нужен десяток вьючных лошадей для перевозки всего его скарба, пажи, слуги, женщины, собаки, ловчие птицы [18]. Вся эта сволочь годится лишь на то, чтобы объедать мой народ».

Итак, дабы начать исполнять прекрасные указы о военных, был отдан приказ прогнать весь бесполезный сброд; было обещано, что впредь будет проводиться смотр отрядов, а жалованье выплачиваться раз в месяц. Тотчас же король назначил капитанов и приказал выдать им деньги, оружие, артиллерию.

Этот добрый порядок, который старались установить, был не всем по вкусу; он стеснял сеньоров, привыкших управляться исключительно по своей воле [19]. Нелегко было также отнять у всех этих капитанов отряды, делавшие их столь могущественными и грозными. Герцоги Бурбонский и Алансонский, граф Вандомский и граф Дюнуа решили сделать то, что уже не раз видели, — силой переменить правительство королевства, изгнать из совета тех, кому король доверял, и сокрушить таким образом большое влияние как коннетабля, так и графа дю Мэна. Они внезапно покинули короля и отправились в замок Блуа. Сир де Ла Тремуй, который постоянно искал случая вернуть себе утраченную власть, был душою всего этого дела; его советы немало способствовали тому, что крупные сеньоры приняли такое решение. Он обещал им вложить в их предприятие свою особу и своё состояние. Бастард Бурбонский, Бланшфор и другие главари рутьеров вышли из повиновения и вновь принялись рыскать по стране. Король тщетно пытался удержать кое-кого из них при себе, чтобы использовать против мятежников. С этим намерением он оказал хороший приём Антуану де Шабану; и когда он делал ему наставления о его поведении, говоря: «Вы же знаете, что англичане и бургундцы называют вас и Бланшфора капитанами живодёров», — Шабан возразил: «Государь, когда я обдираю ваших врагов, их шкура вам полезнее, чем мне». Затем он отправился к остальным.

Дофин был тогда в Лоше, возвращаясь из Лангедока, где по приказу короля он только что провёл год, пытаясь навести хоть какой-то порядок в этой провинции, в чём он не слишком преуспел. Сеньоры Прагерии — ибо так назвали этот мятеж из-за волнений и смут в Богемии и Праге, о которых тогда много говорили, — вознамерились поставить этого юного принца во главе себя. Бастард Бурбонский со своим отрядом явился к нему в Лош. Его советы, советы сира де Шомона, сира де Бусико, сира де Санглие побудили юного принца, которому тогда было всего семнадцать лет, выступить против своего отца. Тщетно граф де Ла Марш, которого король дал ему в наставники, обращал к нему самые мудрые увещевания — всё было бесполезно. Дофин заявил, что устал повиноваться как подданный, как он делал это в прошлом, что он намерен руководствоваться своей волей и чувствует себя способным творить благо королевства. Его сторонники и он сам добавляли много оскорбительных для короля речей. Они говорили, что это государь, преданный покою и изнеженности, что он нисколько не заботится о защите своего королевства от разорения врагами и даже собственными капитанами. Дофин уверял, что своим мужеством и деятельностью он быстро положит конец таким беспорядкам. Он тотчас же послал за герцогом Алансонским и удалился в Ниор. Граф де Ла Марш, устрашённый, видя в нём столько упрямства в столь пагубном замысле, вернулся в Анже к королю, чтобы сообщить ему обо всём.

На сей раз король не выказал никакой слабости. Он немедленно собрал армию. Он написал в добрые города и по всей Франции, что надлежит отказывать в повиновении и входе Дофину, герцогу Бурбонскому, герцогу Алансонскому и их союзникам. Он как можно скорее отправил сира де Гокура и Сентрайля за коннетаблем, который покинул его за несколько дней до этого, чтобы вернуться к своему управлению Иль-де-Франсом. Проезжая через Блуа, граф де Ришмон застал герцога Бурбонского, графа Вандомского и графа Дюнуа исполненными радости и надежды. Дофин был уже в Ниоре с герцогом Алансонским; герцогу Бургундскому написали, прося его поддержки; шайки занимали Солонь и Берри. Поэтому все эти крупные сеньоры держались весьма надменно и говорили с коннетаблем безо всякого стеснения. Граф Дюнуа особенно, казалось, желал вызвать его на оскорбительные слова, чтобы завязать ссору и найти случай схватить его. Но граф де Ришмон был мудр, он сохранил полное хладнокровие. Благодаря Антуану де Шабану, который отговорил сеньоров, показав им, что захватить коннетабля значило бы отдать англичанам Париж и Иль-де-Франс, он продолжил свой путь.

Гокур и Сентрайль нагнали его на следующий день в Божанси: «Монсеньор, — сказали они ему, — король вам не приказывает, но просит вас немедленно прибыть к нему, оставив все дела». Он велел снарядить лодку, поднялся на неё со своими лучниками и вскоре прибыл в Амбуаз, куда приехал король. Он нашёл его в большом душевном смятении, лишившимся сна, но, однако, полным решимости и мужества. Он приказал схватить маленького Бланшфора. Эшафот уже был воздвигнут, и ему собирались отрубить голову, когда королю доложили, что прибывает граф де Ришмон. Его радость была совершенной; он оказал ему прекрасный приём. «Раз мой коннетабль со мной, — говорил он, — я больше ничего не боюсь». По его просьбе он даровал помилование Бланшфору, который был доблестным капитаном и одним из наименее виновных в заговоре.

Король без промедления отправился в Пуатье. «Помните, — говорил ему коннетабль, — о короле Ричарде Английском; ему дорого обошлось то, что он заперся в замке Конуэй во время мятежа герцога Ланкастерского. Остерегитесь запираться в каком-либо городе или крепости». Посему было решено оставаться в открытом поле. Сен-Мексан только что был захвачен изменой; но горожане и монахи ещё доблестно оборонялись в одних воротах города и в монастыре. Король прибыл вовремя, чтобы помочь им; он выказал признательность за их мужественную верность, даровал им прекрасные привилегии, возвёл горожан в дворянство, обещал им, что город всегда будет находиться исключительно под их охраной, и так хорошо поддерживал порядок и дисциплину, что в городе, в который вступали с оружием в руках, не было убито ни одного человека, ни одна женщина не подверглась насилию. Это было столь ново и показалось чудесным. Замок был взят на следующий день, и мятежники, находившиеся там, были перебиты и обезглавлены, кроме тех, кто были слугами герцога Алансонского, которых коннетабль попросил короля пощадить с условием, что они никогда не поднимут оружия против его власти.

Дела Прагерии шли не так хорошо, как надеялись сеньоры. Герцог Бургундский, обсудив дело в своём совете, велел ответить Дофину, что он сам, его страны и всё его имущество — в полном распоряжении монсеньора Дофина, и он примет его наилучшим образом, когда ему будет угодно прибыть; но что ни по какой причине он не окажет ему ни милости, ни помощи, если речь идёт о войне против короля, его отца; что, напротив, он готов всячески содействовать его возвращению в милость и советует ему попытаться сделать это; ибо продолжение этой войны кажется ему слишком великим бесчестьем и причинит слишком много вреда королевству. С этой целью он посылал послов к королю, дабы выступить посредником в этих переговорах. Вскоре после этого граф Дюнуа покинул Прагерию, явился просить прощения у короля и извинился за попытку схватить коннетабля. Что же до герцога Бурбонского, который был главным зачинщиком предприятия, то он ещё упорствовал. По его приказу Антуан де Шабан со своим отрядом отправился в Ниор, чтобы взять монсеньора Дофина и герцога Алансонского и благополучно проводить их в его герцогство Бурбоннэ, где у него было много городов и крепостей.

Король последовал за ними через Сутеррен и Гере. Шамбон и Эво были взяты; Монтегю, Эбрёй, Эгперс сдались. Герцог Бурбонский и сеньоры его партии не могли вовлечь в свой мятеж никого — ни дворян, ни города. Дворянство Оверни ответило, что оно охотно послужит монсеньору Дофину, но никогда — против короля, и что если король придёт в провинцию, то, конечно, дворяне никогда не посмеют отказать ему во входе в города или крепости. Люди Прагерии также рассчитывали, что шайки рутьеров из Лангедока придут им на помощь; напротив, они подчинились приказам короля, и сир де Салазар, который был главным капитаном в южных краях, прибыл в Овернь, чтобы вести войну с мятежниками.

Тогда герцог Бурбонский подумал о том, чтобы вступить в Бургундию, и продвинулся в ту сторону до Десиза. Но герцог Филипп приказал воспрепятствовать входу шаек; к тому же города и народ, ободрённые указом короля, не желали больше позволять себя грабить и облагать выкупом. Край был готов восстать против Прагерии; пришлось поэтому вернуться в Мулен. Тем временем Кюссе, Шарру, Клермон, Монферран, вся Лимань, кроме Риома, столицы герцогства Овернь, принадлежавшей герцогу Бурбонскому, спешно покорялись власти короля. Он собрал Штаты провинции Овернь в Клермоне. Епископ Мартен Гуж, который давно уже был одним из его главных советников, изложил, как весь этот мятеж произошёл от того, что король пожелал спасти свой народ от истребления, положить конец бесчинствам своих военных и заставить их держаться на границах, дабы сражаться с врагами; как именно для противодействия столь мудрой воле крупные сеньоры оставили королевство беззащитным перед англичанами, лестью убедили монсеньора Дофина, что править надлежит ему, и так вооружили сына против отца; он показал, как такая война противна Богу, разуму и природе, и попросил три Штата предоставить кое-какие субсидии, дабы можно было положить ей конец. Штаты выказали великое почтение и живую признательность королю; они в самом деле дали согласие на взимание тальи.

Восставшие сеньоры почти потеряли надежду, и им оставалось только заключить мир; но Дофин, как ни был юн, отличался гордостью и своенравием; ему было неприятно унижаться и особенно жертвовать теми, кто принял его сторону. Граф д’Э более всех прочих старался заключить соглашение. Герцоги Бурбонский и Алансонский прибыли из Мулена к кордельерам в Клермоне, за город, и королевский совет отправился туда для переговоров с ними. Граф дю Мэн, коннетабль, епископ Клермонский, сир де Коэтиви, адмирал Франции, граф де Ла Марш были тогда главными в этом совете. После трёх дней совещаний герцоги Алансонский и Бурбонский обещали, что приведут Дофина, и отправились в Мулен за ним. В назначенный день он отказался прибыть, так как король не согласился помиловать людей его дома.

Тогда пришлось продолжать войну; король переправился через Алье у Пон-дю-Шато, взял Виши, Варен, Ла Палис, Роанн, Шарльё. Повсюду города покорялись сами; когда какой-нибудь оказывал сопротивление, король прибывал туда, чтобы при взятии силой там не чинили жестокостей и беспорядков.

Наконец, граф д’Э явился сообщить этому достойному государю, что если он соблаговолит прибыть в Кюссе, монсеньор Дофин придёт отдать себя в его руки и просить у него пощады. Король ещё опасался, что это обещание не будет исполнено; однако, поскольку граф д’Э ручался за это своей жизнью, он соблаговолил поверить ему и прибыл в Кюссе. Герцог Алансонский только что заключил сепаратный мир.

Дофин и в самом деле отправился в путь, чтобы предстать перед отцом. Он ехал верхом с герцогом Бурбонским, и с ним были сиры де Ла Тремуй, де Шомон и де При. Когда они были в полулье от города, явился гонец и приказал этим трём сеньорам не следовать далее; ибо король ничего им не даровал и не желал их видеть. «Кум, — сказал Дофин герцогу Бурбонскому, — вы меня обманули и не сказали мне, как обстоит дело. Раз король не прощает людей моего дома, Пас-Дьё! я не пойду». — «Монсеньор, — возразил герцог Бурбонский, стараясь его успокоить, — всё уладится, не тревожьтесь. К тому же, — добавил он, — выбора больше нет, вот идёт авангард короля». Прибыли граф д’Э и несколько других сеньоров; они с большим трудом уговорили Дофина, он непременно хотел повернуть назад. Наконец он уступил и отпустил трёх сеньоров из своей свиты.

Прибыв в резиденцию короля, его сын и герцог Бурбонский трижды преклоняли перед ним колени; в третий раз они смиренно умоляли его простить их и не гневаться на них более. «Людовик, — сказал король, — добро пожаловать; вы сильно замешкались. Ступайте сегодня отдохнуть в ваше жилище; завтра мы с вами поговорим». Затем, повернувшись к герцогу Бурбонскому: «Кузен мой, — сказал он, — я огорчён проступком, который вы совершили против нашего величества, и это не впервые». Затем он напомнил ему, что уже четырежды прощал ему серьёзные неповиновения. «Если бы не любовь и честь к особам, коих я не хочу называть, — продолжал он, — мы показали бы вам всё огорчение, которое вы нам причинили; остерегитесь впредь снова впадать в это». Он добавил ещё несколько строгих, мудрых и веских слов, прежде чем отпустить их.

На следующий день они явились к его мессе, а после, перед членами совета, снова просили прощения за своё поведение. Дофин отважился тогда просить также помилования для Ла Тремуя, Шомона и де При. «Я этого не сделаю, — сказал король, — и не желаю их видеть; я согласен, чтобы они удалились в свои дома и оставались там». — «В таком случае, монсеньор, — возразил Дофин, — мне придётся возвращаться; ибо я обещал им ваше помилование». — «Людовик, — сурово ответил король, — ворота открыты; и если они недостаточно велики для вас, я прикажу снести пятнадцать или двадцать туазов стены для вашего прохода; ступайте куда вам угодно; вы мой сын и не могли обязываться ни перед кем без моего согласия. Но если вам угодно уйти, уходите; ибо, с Божьей помощью, мы найдём достаточно людей нашего звания, которые помогут нам поддерживать нашу честь и нашу власть лучше, чем вы это делали до сих пор». С этими словами король оставил его и повернулся к герцогу Бурбонскому, который поклялся ему служить верно и повиноваться отныне преданно.

Затем герцог Бурбонский подписал договор, по которому он возвращал крепости Боте, Венсен, Корбей и Бри-Конт-Робер, которые были заняты его людьми и служили им пристанищем для совершения бесчисленных разбоев у ворот Парижа. Он также вернул Лош, который удерживал с тех пор, как Дофин начал там Прагерию; Сансер, захваченный им врасплох, — словом, все крепости, которые он имел вне своих сеньорий. Король оставался в Бурбоннэ до получения достоверных известий о передаче этих крепостей.

Что до Дофина, все чиновники его дома были смещены, и ему оставили только его духовника и его повара [20]. Но он получил письма от короля, который, принимая во внимание, что он достиг возраста, достаточного, чтобы иметь разумение и заниматься делами королевства, держать двор и управление и иметь земли и сеньории, доход с которых мог бы помочь ему нести расходы, поручил ему правление и управление Дофинэ, титул коего он только и носил. Однако его акты могли скрепляться печатью только канцлера Франции.

Когда эта война так завершилась, король приказал объявить, что он простил своего сына и герцога Бурбонского, и вновь подтвердил по этому случаю все запреты военным чинить малейший ущерб и притеснять народ.

Прагерия продолжалась примерно с апреля до августа. В течение этого времени король не занимался ничем иным, и англичане воспользовались столь благоприятными обстоятельствами, чтобы добиться больших успехов, взять много крепостей, разорить провинции. В тот момент они осаждали с многочисленной армией Арфлёр, который храбро защищал сир д'Эстутвиль.

Тем не менее, как было условлено, послы Франции и Бургундии прибыли в Сент-Омер; но послов из Англии там не оказалось; их ждали семь месяцев. Наконец прибыли епископ Рочестерский и лорд Стэнхоуп; тогда канцлер Франции и граф Вандомский заявили, что послы Англии недостаточно высокого ранга и что они не будут с ними вести переговоры. Впрочем, поскольку каждая из двух сторон была твёрдо намерена не уступать в важном вопросе о суверенитете над королевством Франции, все эти переговоры предназначались лишь для того, чтобы показать народам, что у них есть добрая воля заключить мир, и что если он не заключается, то винить в этом следует упрямство противника.

Освобождение герцога Орлеанского со времени переговоров в Гравелине обсуждалось отдельно и более не от имени короля Франции. Герцогиня Бургундская добилась от кардинала Винчестера, чтобы он взял это дело на себя. Герцог Орлеанский в то же время обязался жениться на мадам Марии Клевской, племяннице герцога Филиппа, которая воспитывалась в его доме.

Кардинал, каково бы ни было в тот момент его влияние в советах Англии, столкнулся с некоторыми трудностями при получении согласия на это освобождение [21]. Король Генрих V, который правил с такой мудростью и завоевал для Англии королевство Франции, как помнили, прежде всего завещал никогда не освобождать герцога Орлеанского. Герцог Глостерский, во всём противившийся кардиналу, настоятельно напоминал об этой воле своего царственного брата. Он приводил много веских доводов; он говорил, что король Карл и Дофин, его сын, находятся в раздоре между собой; что их недостаток мудрости и умения известен всему свету; что если отослать во Францию принца, исполненного знаний, благоразумия, искусства хорошо говорить, он завоюет доверие Штатов этого королевства; что ему доверят правление; что он примирит короля с сыном и поправит дела. Герцог Глостерский добавлял, что герцог Орлеанский, проведя двадцать пять лет в Англии, научился понимать сильные и слабые стороны этого королевства. «От него потребуют, говорят, клятву, но всякий знает, что своим истинным государем он признаёт только короля Карла. Поэтому он впоследствии скажет, что его клятва противоречит его обязанностям и была исторгнута принуждением.

Нормандия — единственная покорённая провинция; но если нормандцы увидят, что герцога Орлеанского освобождают, они вообразят, что англичане так же уступят и во всём остальном; тогда, опасаясь быть однажды покинутыми, они перестанут быть к нам благосклонны.

Герцог Орлеанский — родич и союзник графов Арманьяка и Альбре; он сможет оказать им помощь для ведения войны в нашей старинной провинции Гиень.

Льстят себя надеждой, что раздор вновь вспыхнет между домами Орлеанским и Бургундским. Но оба герцога примирились; именно по просьбе одного вы собираетесь освободить другого; они объединятся против Англии.

Если кто-нибудь из принцев и сеньоров, воюющих во Франции, попадёт в руки врагов, что легко может случиться, какое средство останется для их обмена? Герцога Орлеанского хватило бы, чтобы вернуть четверых или пятерых.

Наконец, если это освобождение приведёт к гибели наших дел во Франции, как советники короля смогут оправдаться? Что скажет весь народ Англии, когда увидит, что потеряны столь прекрасные и славные завоевания, купленные ценой жизни покойного короля, нашего брата, герцога Кларенса, герцога Бедфорда и стольких принцев, сеньоров и дворян? Что до меня, я не хочу, чтобы когда-либо мне могли вменить в вину согласие на такое решение, и требую, чтобы мой протест был занесён в протокол».

Он и был занесён в протокол, как он того требовал; но совет присоединился к мнению кардинала, который утверждал, что возвращение герцога Орлеанского может лишь усилить беспорядок и раздоры среди принцев Франции. Подлинным мотивом была нужда в деньгах; выкуп за герцога Орлеанского был установлен в сто двадцать тысяч золотых экю. Это составляло примерно две трети того, что за семь лет совет Англии смог получить в качестве субсидий от Штатов королевства, собранных в Парламенте [22]. Дофин и все принцы Франции поручились за эту сумму. Штаты Бургундии дали согласие на субсидию Герцогу, чтобы помочь ему выплатить 30 000 экю, которые он гарантировал [23].