История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364–1477. Том 7

История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477

Том 7

Проспер де Барант

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

© Проспер де Барант, 2026

© Валерий Алексеевич Антонов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0071-0205-6 (т. 7)

ISBN 978-5-0069-9593-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477

Том седьмой. — Филипп Добрый

Предисловие

Перед читателем — седьмой том монументального труда Проспера де Баранта «История герцогов Бургундских из дома Валуа», охватывающий события 1437—1453 годов. Этот период в истории Франции и Бургундии представляет собой причудливое сплетение парадоксов: застарелые феодальные смуты здесь соседствуют с первыми ростками государственного порядка, а утонченная рыцарская куртуазия — с варварской жестокостью войны, не щадящей ни женщин, ни детей. Барант, пэр Франции и историк-романтик, создает не просто хронику, но живописное полотно, где судьбы королевств решаются на фоне турниров, заговоров и крестьянских восстаний.

Проспер де Барант (1782—1866) — фигура в своём роде уникальная для французской культуры XIX века. В его личности сошлись государственный деятель высокого ранга, проницательный дипломат и один из главных представителей повествовательной (романтической) школы в историографии. При всём своём влиянии на современников, он остался в тени более ярких фигур, таких как Гизо или Тьерри, однако его главный труд — «История герцогов Бургундских» — стал классикой, которая и по сей день сохраняет ценность как образец живого, драматического изложения истории.

Аристократ и государственный муж

Амабль Гийом Проспер Брюжьер, барон де Барант, родился в Риоме, в Оверни, в семье, принадлежавшей к высшему провинциальному дворянству. Его отец, Клод-Игнас де Барант, был известным юристом и литератором, что предопределило интеллектуальную атмосферу, в которой воспитывался будущий историк. Юный Барант получил блестящее образование в Париже, поступив в Политехническую школу, что для дворянина того времени было выбором не самым типичным и свидетельствовало о его живом интересе к точным и рациональным знаниям.

Однако его истинным призванием стала государственная служба. Он начал её при Наполеоне I в качестве аудитора Государственного совета, затем занимал посты супрефекта и префекта. В эпоху Реставрации и Июльской монархии его карьера достигла пика: он стал пэром Франции, послом в Турине и, что особенно важно для его будущих трудов, послом в Санкт-Петербурге (1835—1841) при дворе императора Николая I. Этот дипломатический опыт дал ему не только глубокое понимание европейской политики, но и ту широту взгляда, которая позволила ему писать историю Бургундии не как локального явления, а как части большой европейской драмы.

Историк-романтик: метод и кредо

В историографию Барант вошёл как глава так называемой «живописной» или «повествовательной» школы. Этот подход сформировался как реакция на два господствовавших в его время направления: сухой, эрудитский метод антикваров, тонувших в мелочах, и философско-публицистический метод просветителей, для которых история была лишь ареной для демонстрации их идей.

Барант предложил третий путь. Его творческое кредо, вдохновлённое историческими романами Вальтера Скотта, заключалось в том, чтобы дать хроникам говорить самим за себя. Он считал, что задача историка — не придумывать речи за своих героев и не вписывать события в жёсткие идеологические схемы, а, вжившись в эпоху, пересказать её языком, максимально близким к языку источников. Он стремился воскресить прошлое в его живой непосредственности, с красками, страстями и деталями, превращая историческое исследование в увлекательное и драматическое повествование.

Этот метод был им блестяще реализован в «Истории герцогов Бургундских из дома Валуа», публиковавшейся с 1824 по 1826 год. По его собственным словам, он хотел написать не «диссертацию», а «рассказ», в котором факты, почерпнутые из подлинных хроник и архивов, были бы выстроены в связную, романную по своей увлекательности картину, но без малейшего нарушения исторической правды.

«История герцогов Бургундских» и её значение

Этот многотомный труд принёс Баранту европейскую славу и был удостоен избрания во Французскую академию в 1828 году. Его успех объясняется несколькими причинами:

1. Мастерство рассказчика. Барант действительно заставил средневековые хроники зазвучать. Его описания битв, турниров, городских восстаний и дипломатических интриг полны драматизма и психологической убедительности. Читатель видит не просто перечень дат и имён, а живых людей с их доблестями и пороками.

2. Опора на первоисточники. Несмотря на «романность» формы, содержание книги строго документально. Барант опирался на обширный корпус бургундских и французских хроник (Монстреле, Шателен, Оливье де Ла Марш и др.), многие из которых он цитирует почти дословно, сохраняя даже нумерацию примечаний в квадратных скобках, что мы и видим в представленном фрагменте.

3. Политическая актуальность. Для французов эпохи Реставрации история Бургундского государства была не просто далёким прошлым. Она служила историческим аргументом в спорах о централизации и регионализме, о правах короны и вольностях провинций. Барант, будучи либералом и одновременно аристократом, создал труд, который импонировал разным политическим лагерям: романтиков увлекала рыцарственная эстетика, либералов — борьба городов за свободы, а консерваторов — уроки о пагубности феодальной анархии.

Позднее, в 1840-х годах, он продолжил свои исторические занятия и опубликовал ещё один значительный труд — «Историю Национального конвента», но именно «Герцоги Бургундские» остались его opus magnum.

Проспер де Барант прожил долгую жизнь, скончавшись в возрасте 84 лет, до конца сохраняя ясный ум и интерес к общественным делам. Он оставил после себя не только фундаментальные исторические труды, но и обширное литературное наследие, включая переводы Шиллера и критические эссе. В истории он занял место основателя важного направления во французской историографии, доказав, что строгая научность не противоречит увлекательности изложения, а «сухой остаток» документа может быть превращён в захватывающий рассказ, который будет волновать читателей и спустя столетия.

Характер изложения и метод автора

Труд Баранта принадлежит к той переходной эпохе в историографии, когда «анналистическая» сухость старых chronicles уступает место связному, драматизированному повествованию. Автор не стремится к абстрактному анализу социально-экономических причин, оставаясь в рамках событийной истории, почерпнутой из таких источников, как хроники Монстреле, Матье де Куси, Оливье де Ла Марша и архивные документы. Его метод — это метод рассказчика: он не столько интерпретирует, сколько разворачивает перед читателем череду эпизодов, позволяя им говорить самим за себя.

Структура тома выстроена вокруг нескольких тематических и сюжетных узлов, последовательно сменяющих друг друга, но объединенных личностью герцога Бургундского Филиппа Доброго как центральной фигурой. Повествование движется от попыток обуздать хаос (война с «живодёрами», мятежная «Прагерия») к демонстрации торжества закона (ордонансовые реформы Карла VII), а затем — к апофеозу рыцарского духа и трагедии гражданской войны во Фландрии.

Сюжетная архитектура книги: от хаоса к порядку

Первая часть тома погружает читателя в мир, раздираемый анархией. Барант подробно, подчас с шокирующим натурализмом, описывает ужасы, творимые шайками «экоршёров» (écorcheurs), эпидемии и голод, доводящие людей до каннибализма. На этом мрачном фоне разворачивается драма власти: бесплодное посредничество герцогини Бургундской между Англией и Францией, заговоры принцев (Прагерия) и упорная борьба коннетабля де Ришмона за восстановление дисциплины.

Ключевым моментом становится ордонанс 1439 года — своего рода «конституция» для армии, запрещающая частные наборы и грабежи. Барант излагает этот документ почти целиком, что выдает его намерение показать рождение регулярной армии как поворотную точку в истории Франции. Это не просто указ, а «приговор» феодальной вольнице: отныне только король имеет право на войско и сбор налогов.

На контрасте с централизаторскими усилиями Карла VII показана политика Филиппа Доброго. Его оружие — брачная дипломатия, пышность двора и феномен рыцарства. Освобождение герцога Орлеанского, рыцарские турниры с вычурными девизами («Дама Слез», «Прекрасная пилигримка») — это не просто «празднества», а инструменты политического влияния, скрепляющие союз Бургундии и Орлеанского дома против короля.

Наконец, финал книги — это эпическая трагедия Гента. Барант мастерски описывает нарастание бунта богатых фламандских городов, упорно отстаивающих свои вольности против налогового гнета, и их сокрушительный разгром в битве при Гавере (1453). Здесь стиль автора достигает наивысшего драматизма: он чередует сцены дипломатических интриг с батальными полотнами и трогательными моментами (отчаяние женщин, ищущих тела близких среди тысяч павших), подводя читателя к двойственному финалу — милосердию герцога, которое оказывается горше наказания.

Отличительные черты

Документальность. Текст насыщен подлинными письмами, вызовами на поединки, статьями договоров (вроде переписки гентцев с королем), что придает повествованию фактологическую плотность.

Живописность. Автор щедр на детали: одежды императора на встрече в Безансоне, устройство «пас д’арм» у «Дерева Карла Великого», подробности казней и турнирных схваток — всё это создает эффект присутствия.

Моральная амбивалентность. Барант не скрывает симпатий к «доброму герцогу» Филиппу, но при этом не затушевывает жестокости эпохи, фиксируя и повешенных пленных, и коварство осад, и социальную пропасть между «вилланами» и «благородными». Это придает его труду не только историческую, но и литературную убедительность.

Таким образом, перед нами не просто летопись, а панорамный исторический роман в строгих рамках факта — памятник французской исторической мысли XIX века, до сих пор сохраняющий ценность как для академического изучения, так и для вдумчивого чтения.

Книга шестая

Продолжение беспорядков. — Штаты в Орлеане. — Прагерия. — Осада Понтуаза. — Собрание принцев в Невере. — Завоевание герцогства Люксембургского.

Король оставался в Париже только три недели; с первых дней декабря 1437 года он возвратился в Орлеан, в Тур, в Бурж и в земли по Луаре. Его присутствие, столь обрадовавшее парижан, не принесло их бедам никакого облегчения. Опустошения живодёров, голод, нищета, отсутствие торговли и работы ощущались не менее жестоко. Не один Париж страдал от этих бедствий; всё королевство и Фландрия были в начале этого года разорены самым ужасным голодом, какой когда-либо видели; он ещё усилил беспорядки, грабежи, жестокости. В Аббевиле была сожжена женщина за то, что перерезала горло маленьким детям и выставила их мясо на продажу, засолив его [1].

К стольким несчастьям присоединилась страшная эпидемия, погубившая огромное множество людей. Во многих городах не успевали хоронить мёртвых; в Париже умерло около пятидесяти тысяч жителей; целые улицы опустели, волки без всякого страха приходили среди бела дня в самый город; иногда они пожирали там детей и женщин [2]. Счётная палата пообещала по двадцать су за волчью голову.

Посреди столь ужасного положения набеги банд не могли не усилиться. В королевстве не было больше ни порядка, ни повиновения. Во время эпидемии коннетабль, спасаясь от заразы, хотел поселиться в Венсене или в Боте [3]. Люди, занимавшие эти замки, отказали ему во входе от имени герцога Бурбонского, и он был вынужден силой приказать открыть их для себя.

Незадолго до этого он изгнал из Компьеня Гийома де Флави, самого жестокого, самого алчного из всех капитанов банд, ставшего грозой страны своими грабежами, бесчинствами и преступлениями; он даже заставил его заплатить выкуп в четыре тысячи экю [4]. Вскоре после этого Флави нашёл способ врасплох проникнуть обратно в город и укрепиться в нём. Узнав, что маршал де Рьё, направляясь из Дьеппа в Париж, проезжает неподалёку с малым числом людей, он велел схватить его некоему Роберу Лермиту и бросил его в каземат. Он говорил, что маршал присутствовал, когда коннетабль выдворил его из Компьеня, что он хочет отомстить ему и таким способом добиться переговоров с коннетаблем и вернуть свои четыре тысячи экю. Коннетаблю так и не удалось добиться правосудия, и сир де Рьё умер в тюрьме. Удалось только схватить Робера Лермита, который был обезглавлен.

Такова была слабая власть коннетабля; и всё же именно он в тот момент обладал наивысшей властью в королевстве. Несмотря на его желание навести порядок, он испытывал тысячу разочарований. Король гораздо больше слушал советы Кристофа д’Аркура, епископа Клермонского и сира де Шомона, нежели советы коннетабля [5]. Как только он применял строгость к какому-нибудь капитану живодёров, на него начинали жаловаться. То шотландцы, то гасконцы, то кто-нибудь из принцев или крупных сеньоров вступались за тех, кого наказывали. В то же время парижане и народ, которые сначала очень любили его и возлагали на него надежды, видя, что ничего не меняется, что их страдания не уменьшаются, стали недоверчивы и враждебны. Говорили, что он думает лишь о том, как нажить деньги, что он изображает доброго слугу, чтобы получать налоги или займы, а потом нисколько не заботится ни о короле, ни о народе. Уверяли, что англичане его не боятся и часто даже узнают от него о предприятиях, замышляемых против них. Его упрекали в том, что он позволяет богачам скупать зерно в амбарах и продавать его задорого бедным людям; полагали, что это могло делаться лишь ради извлечения какой-то выгоды. Словом, коннетабль, по словам всего этого несчастного и недовольного народа, был человеком дурным и исполненным трусости [6]. В то же время люди войны говорили только о его жестокой строгости, рассказывали, что как только он встречал какого-нибудь солдата без разрешения на службу, он тотчас же приказывал его повесить или утопить, и прозвали его Правосудом.

Банды продолжали распространяться по Шампани, Иль-де-Франс, Пикардии. Обнаружив, что сеньории графа де Линьи хорошо укреплены, главари почти все договорились с ним, и было взаимно обещано не нападать друг на друга. Оттуда живодёры продвинулись до Эно; сир де Круа созвал дворян и ополченцев из общин для защиты края. Банды сначала напали на один отряд ополчения; несмотря на живое сопротивление, они разбили его наголову и увели много пленных. Герцог Бургундский немедленно послал подмогу своему краю Эно; банды, опасаясь его могущества, отступили и даже вернули без выкупа пленных, которых они взяли. Они возвратились в Шампань, а вскоре затем в Лотарингию, где граф де Водемон и герцог де Бар снова начали воевать друг с другом. Каждый из них брал в помощники главарей живодёров, таких как Фортепис, Антуан де Шабан, Флоке, Жоффруа де Сен-Белен и других, которые служили попеременно то одному, то другому, в зависимости от лучших возможностей для грабежа.

Родриго де Вильяндрандо возвратился на юг. Бастард Бурбонский опустошал пограничье Бургундии. Что до Ла Гира, то он довольно постоянно держался в Бове и окрестностях и вёл войну против графа де Линьи, несмотря на приказы короля, давшего этому сеньору отсрочку для признания Аррасского мира. Временами он совершал также набеги на земли герцога Бургундского, который, однако, по-прежнему благоволил к нему и в ту пору оказал ему важную услугу [7].

Сир д’Оффемон затаил злобу на Ла Гира за то, что тот некогда вероломно взял его в плен и потребовал выкуп. Он приказал подстеречь его, и однажды ему удалось ввести сто двадцать человек в город Бове. Ла Гир играл тогда в мяч во дворе одной гостиницы. Дом был окружён; он спрятался под кормушкой в конюшне; но вскоре его обнаружили. Его посадили на круп лошади позади всадника, пригрозив убить, если он позовёт на помощь; так его отвезли в тюрьму к сеньору де Мони, а оттуда в замок Анкр. Король, который очень любил Ла Гира, предписал сиру д’Оффемону освободить его; но того поддерживали почти все крупные сеньоры, его родичи или союзники. Ибо это был могущественный дворянин из старинного дома Клермонов; поэтому он и не подумал повиноваться. Король решил, что у герцога Бургундского власти больше, и написал ему, настоятельно прося уладить это дело. Сир д’Оффемон согласился, хотя и с великим трудом, положиться на суд Герцога. Обе стороны предстали перед ним в Дуэ; он распорядился вернуть сиру д’Оффемону его замок Клермон, который Ла Гир продолжал удерживать, определил выкуп, который тот должен был заплатить; и Ла Гир, вновь став свободным, возобновил свои набеги.

После того как Герцог, усмирив жителей Брюгге, на некоторое, по крайней мере, время успокоил мятежи во Фландрии, он вновь обратился к своим замыслам против Кале. Его убедили, что, разрушив плотины, можно затопить город и вынудить англичан покинуть его. Было собрано множество землекопов и работников, и они трудились под защитой примерно пяти тысяч воинов, которыми командовали граф д’Этам и сир де Круа. Все эти усилия и расходы оказались напрасны, и лишь слишком поздно заметили, что дело это неосуществимое. Единственный урон, который англичане понесли от этого предприятия, заключался в том, что поля вокруг Кале и Гина были опустошены бургундцами.

Война так и продолжалась без всякой выгоды ни для одной из сторон; Англия, как и Франция, как и Фландрия, была истощена деньгами, страдала от голода и болезней. Раздоры по-прежнему царили в советах короля: кардинал Винчестерский больше склонялся к миру; герцог Глостерский, напротив, ни за что не хотел слышать о переговорах. Но в тот момент кардинал был в большей милости. Посему было решено прислушаться к настояниям, которые папа неустанно возобновлял, чтобы наконец остановить пролитие христианской крови. Герцог Бретонский предложил своё посредничество. Герцог Орлеанский тоже просил о посредничестве. Совет дал на это согласие, и в январе 1439 года [8] в Гравелине состоялись предварительные переговоры между кардиналом Винчестерским и послами короля Франции. Герцогиня Бургундская прибыла туда с несколькими мудрыми советниками из духовенства и мирян; то ли Герцог не желал вести переговоры с англичанами лично, то ли он опасался возбудить недоверие короля Карла. В самом деле, он только что ещё укрепил свои связи с Францией. Во время Аррасского договора было условлено, что мадам Екатерина, дочь короля, выйдет замуж за графа де Шароле. Этот брак был окончательно заключён и подписан в сентябре 1438 года в Блуа сиром де Кревкёром, послом Герцога.

Переговоры в Гравелине ни к чему не привели; однако было решено, что вскоре после этого будут проведены новые, более торжественные совещания либо в Шербуре, либо в Кале, куда герцог Орлеанский прибудет в качестве посредника. Заговорили о перемирии, но оказалось невозможно договориться даже и об этом.

Бедствия, разорявшие государства короля Франции и герцога Бургундского, продолжались, следовательно, как и прежде. Истощив Лотарингию, вмешиваясь в войны, которые вели между собой герцог де Бар и граф де Водемон, дамуазо де Коммерси и сир Эверар де ла Марк; отбросив коннетабля, пришедшего на помощь этому последнему сеньору, банды соединились в количестве примерно шести тысяч всадников и под предводительством Ла Гира, Брюссака, Антуана де Шабана и других отправились совершать набеги в Германию.

Многие сеньоры и дворяне той страны [9], видя, что происходит рядом с ними, тоже принялись рыскать по округе, грабя и жестоко обращаясь с крестьянами и горожанами. Они говорили, что это верный способ держать этих общинников в их сословии, из которого они заносчиво пытались выйти, когда становились слишком богаты. Но так как они не были ни столь многочисленны, ни столь закалены в боях, как живодёры из Франции, они были разбиты горожанами Базеля. Тогда-то старый граф Вильгельм фон Дист, епископ Страсбургский, давно враждовавший с общинами Эльзаса и бывший главным советником этого дворянства, и придумал послать за арманьяками, как их всё ещё называли в этих краях. Вряд ли нужно было давать им повод для разорения новой страны; однако этот епископ убедил их, что они исполнят долг христиан, приняв сторону папы против отцов собора.

Раздор вспыхнул между ними с новой силой и ещё живее, чем когда-либо. Папа отрицал власть собора и держал свой собор во Флоренции, где старался воссоединить греков с Церковью. Отцы, собравшиеся в Базеле, считали ересью всякое сопротивление верховной власти вселенского собора и вели процесс против папы. Каждая сторона поносила другую, к великому соблазну христианского мира. Из всех государей Европы один только герцог Бургундский всецело держал сторону папы и имел послов на соборе во Флоренции. Король Франции, окруживший себя просвещённейшими мужами своего духовенства, собравшегося в Бурже, напротив, скорее одобрял учение собора о власти пап. Он даже издал в это время знаменитый указ, названный Прагматической санкцией, в котором, возобновляя постановления святого короля Людовика IX, всякая власть назначения на епископства и архиепископства отнималась у пап и возвращалась выборности капитулов. Юрисдикция папы была также ограничена. Никто не должен был принуждаться к суду при римской курии, а апелляции должны были разбираться во Франции епископом in partibus, уполномоченным папой. Верховная власть вселенских соборов признавалась полностью; число кардиналов ограничивалось двадцатью четырьмя, а отлучения и интердикты могли налагаться только после разбирательства, проведённого ординарными пастырями.

Но если совет Франции и выказывал благосклонность декретам собора касательно церковной дисциплины, он отнюдь не становился на сторону против папы и не одобрял жестоких мер, применявшихся обеими сторонами. Итак, что бы они там ни говорили, без всякого приказа или дозволения короля главари банд вступились за дело Святого Отца. Аннсен фон Винкенген, сеньор лотарингских рубежей, в сговоре с епископом Вильгельмом фон Дистом, дал им проход и показал дороги через горы. Ещё один отряд рутьеров, напавший на Бресс и только что отброшенный герцогом Савойским с помощью бернцев, присоединился к остальным. Они внезапно явились перед Саверном. Сир Луи де Лихтенберг едва успел собрать немного местных жителей; те не оказали никакого сопротивления; ужас, наводимый арманьяками, лишал всех мужества. Чтобы усилить страх, связанный с их именем, они наполовину сожгли одного несчастного крестьянина и в таком виде отослали его к своим. Они обратили в бегство отряд страсбургских горожан, попытавшихся сделать вылазку. Затем они рассеялись повсюду, творя свои обычные ужасы; они казались ещё более поразительно жестокими народам, имевшим счастье жить в мире. Затем арманьяки перешли Рейн; некоторые продвинулись до самого Франкфурта.

Что до их предприятия против Базеля и собора, то оно провалилось. Жители Базеля призвали на помощь доблестные общины Швейцарии; между ними уже начинались большие раздоры, но на этот раз они объединились против арманьяков. Мало-помалу отчаяние закалило крестьян; они выходили из крепостей, где укрывались, и нападали на этих живодёров, как только видели их малыми отрядами. Так погибло многих. Ещё более жестокое поражение они потерпели, когда возвращались в королевство через верхнюю Бургундию [10]. Жан де Вержи, губернатор герцогства, собрал дворян в Шалон-на-Соне и пустился преследовать этих злых людей; множество их было убито. Тех, кого брали в плен, тотчас отдавали палачу или же бросали в реку. Ду и Сона были полны их трупов, которые прибивало к берегам, распространяя повсюду заразу. Остатки этих банд ушли через Нивернэ и Овернь на юг, чтобы присоединиться к тем, кто беспрестанно облагал выкупом провинцию Лангедок.

Сир де Вильяндрандо, за большие деньги, в конце концов согласился последовать со своим отрядом за Сентрайлем на войну, которую тот вёл против англичан в Гиени. Они действовали там доблестно, отбросили врагов до самого Бордо и даже овладели Сен-Севреном, прилегающим к этому городу. Король тогда помиловал сеньора Родриго в награду за эту добрую службу. Но поскольку подкреплений в ту сторону не послали, англичане вскоре вновь отобрали потерянное.