Шагреневая кожа. Перевод Елены Айзенштейн

Подозрительный торговец, слушая его речь, мудрым взглядом окинул мрачное лицо мнимого покупателя.

Сразу успокоившись из-за интонации страдальческого голоса, прочитав, может быть, в этих бесцветных чертах злую судьбу, недавно заставившую содрогнуться игроков, он опустил руки; но с жестом подозрения, который оправдывал опыт, по крайней мере, столетия, он небрежно простер руку к буфету, словно чтобы опереться, и сказал, беря в руки перо:

— Вы в течение трех лет в свободное время бесплатно сторожили сокровища?

Незнакомец не мог удержаться от улыбки, сделав отрицательный жест.

— Ваш отец слишком живо упрекнул вас за то, как вы пришли в мир и опозорились?

— Если бы я хотел опозорить себя, я бы жил дальше.

— Вас освистали в «Канатоходцах»26 или вам требуется много денег, чтобы оплатить похоронную процессию своей любовницы? Не охвачены ли вы золотой лихорадкой? Хотите ли вы разогнать скуку? Наконец, какое заблуждение обязывает вас к смерти?

— Не ищите источника моей смерти в вульгарных причинах, которые управляют большей частью самоубийств. Чтобы освободить меня от разглашения неслыханных страданий, которые трудно выразить человеческим языком, я вам скажу, что я в самой глубокой, в самой отталкивающей, в самой пронизывающей из всех невзгод. И, — добавил он тоном голоса, опровергающим предыдущие слова, — я не хочу просить ни о помощи, ни об утешениях.

— Э-э, эх! — эти два слога, произнесенные стариком, сначала зазвучали, словно напоминая звук трещотки. Потом он продолжил: — Не заставляя вас умолять меня, без того чтобы вы краснели, не дав вам ни французской монеты, ни леванской, ни сицилийского тари, ни немецкого геллера, ни одного сестреция или обола древнего мира, или нового пиастра, не предложив вам ни золота, ни серебра, ни ценных бумаг, ни банковских билетов, я хочу сделать вас более богатым, более властным, более уважаемым, каким не бывает даже конституционно избранный король.

Молодой человек по-детски поверил старику и молчал, не смея ответить.

— Повернитесь, — сказал старик, схватив вдруг лампу, чтобы бросить свет на стену, на которой располагался портрет, — и посмотрите на эту ШАГРЕНЕВУЮ КОЖУ, — добавил он.

Молодой человек порывисто поднялся и с удивлением увидел на стене, над местом, где он сидел, кусочек шагрени, прицепленный к стене, чей размер не превышал лисью шкурку. Но по необъяснимому феномену, на первый взгляд, эта кожа обдавала глубокую темноту, царствовавшую в магазине лучами такой светосилы, что вы могли бы сказать о маленькой комете. Недоверчивый юноша приблизился к так называемому талисману, который должен был спасти его от несчастья, и мысленно позабавился этим сильно подействовавшим предсказанием. Однако, движимый более законным любопытством, он склонился, чтобы попеременно посмотреть со всех сторон, и сразу открыл естественную причину этой поразительной ясности; черные грани шагрени были тщательно отполированы и так хорошо блестели, что непостоянные полоски на ней были чисты и четки, подобно граням граната; шершавость этой восточной кожи формировала много маленьких фокусов, живо отражавших свет. Он математически раскрыл причину этого феномена старика, в ответ на все гипотезы только с хитростью ему улыбнувшегося. Эта улыбка превосходства заставила ученого юношу поверить, что он обманут каким-то шарлатанством. Он не хотел брать с собой в могилу странную загадку, и он живо перевернул кожу, как ребенок, спешащий узнать секрет своей новой игрушки.

— Ах! ах! — воскликнул он, — вот знак, который жители Востока называли Соломоновой печатью!

— Итак, Вы узнаете ее? — спросил торговец, чьи ноздри два или три раза вдувались воздухом, живописуя больше мыслей, чем могли выразить самые энергичные слова.

— Неужели существует ли в мире простак, верящий в подобную химеру? — воскликнул молодой человек, задетый приглушенным и полным насмешливой горечи смехом старика. — Не знаете ли вы, — добавил он, — что суеверие Востока посвящено мистической форме и лживому характеру этого знака, воплощающего сказочную власть? Я не думаю, что следует облагать налогом глупость в этих обстоятельствах, как если бы я говорил о Сфинксах или Гриффонах, чье существование допустимо наукой.

— Потому что вы востоковед, — продолжил старик, — может быть, вы так интерпретируете эту сентенцию.

Он поднес лампу к талисману, который молодой человек держал перевернутым, и позволил тому разглядеть характер инкрустаций в клеточной ткани этой чудесной кожи, как если бы они были сделаны благодаря животному, которому некогда принадлежали.

— Признаю, — воскликнул незнакомец, — я не особенно догадался, каким технологическим способом так глубоко были нанесены буквы на эту кожу дикого осла.

Он с живостью обернулся к столам, насыщенных диковинными вещицами, его глаза, казалось, искали там чего-то.

— Что вы хотите? — спросил старик.

— Инструмент, чтобы разрезать шагрень, чтобы увидеть, есть ли там буквы, отпечатанные или инкрустированные.

Старик предоставил молодому человеку свой стилет, чтобы тот надрезал кожу прямо в том месте, где находились написанные слова, но, когда он извлек маленький слой кожи, буквы снова появились там же, отчетливые и настолько соответствующие тем, отпечатанным на поверхности, что на мгновение он поверил, что ничто не отнято.

— Промышленность Ливана имеет по-настоящему особенные секреты, — сказал юноша, с беспокойством оглядывая восточную надпись.

— Да, — ответил старик, — лучше браться за людей, чем за Бога!

Таинственные слова были расположены следующим образом. Для тех, кто хочет произнести это по-русски:

ЕСЛИ ТЫ МНОЙ ВЛАДЕЕШЬ, ТЫ ВЛАДЕЕШЬ ВСЕМ. НО ТВОЯ ЖИЗНЬ ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ. БОГ ТАК ЗАХОТЕЛ. ПОЖЕЛАЙ, И ТВОИ ЖЕЛАНИЯ БУДУТ ИСПОЛНЕНЫ. НО ПРАВИЛО ТВОИХ ЖЕЛАНИЙ В ТВОЕЙ ЖИЗНИ. ОНА ЗДЕСЬ. С КАЖДЫМ ЖЕЛАНИЕМ Я БУДУ УМЕНЬШАТЬСЯ, КАК ТВОИ ДНИ. ХОЧЕШЬ ЛИ ТЫ МЕНЯ? ВОЗЬМИ. БОГ ОТВЕТИТ ТЕБЕ. ДА БУДЕТ ТАК!

— Ах! вы свободно читаете на санскрите! — сказал старик. — Может быть, вы путешествовали в Персию или в Бенгалию?

— Нет, мосье, — ответил молодой человек, с любопытством щупая эту символическую кожу, достаточно напоминающую лист металла, с его малой гибкостью.

Старый торговец вернул лампу на колонну, где он ее взял, бросив на молодого человека взгляд, с отпечатком холодной иронии, казалось, говоривший: «Он и не думает больше умирать».

— Это шутка, эта мистификация? — спросил юный незнакомец.

Старик покачал головой и серьезно сказал:

— Я не буду вам отвечать; я предлагал ужасную власть, которую дает талисман людям, одаренным большей энергией, чем вы можете вообразить; но все высмеивали его проблематичное влияние, которое будет оказываться на их будущую судьбу, никто не хотел рисковать собой, заключая этот контракт, роковым образом предлагаемый неизвестной властью. Я думаю, как они, я сомневаюсь, я воздерживаюсь и…

— И вы даже не попытались? — сказал молодой человек, прервав его.

— Пытаться? — воскликнул старик. — Если бы вы находились на Вандомской колонне, попытались бы вы броситься с нее в воздух? Можем ли мы остановить течение жизни? Может ли человек расщепить смерть? Перед тем как вы вошли в этот кабинет, вы хотели покончить с жизнью; но вдруг вас заняла тайна, и вы отвлеклись от смерти. Дитя! Каждый из ваших дней, не предложит ли вдруг странность более интересную, чем эта? Послушайте меня. Я видел беспутный двор регента. Как вы, я тогда был в нищете, подаянием я выпрашивал хлеб; и все же я достиг возраста ста двух лет и стал миллионером; несчастье дало мне богатство, невежество меня выучило. Словами я немного передам вам великую тайну человеческой жизни. Человек инстинктивно истощается двумя актами, которые составляют источники его существования. Два глагола выражают все формы, которые являются двумя причинами смерти: хотеть и мочь. Между этими двумя основами человеческого действия есть другая формула, которой пользуются мудрые: я обязан ей счастьем и моим долголетием. Желание нас сжигает и Власть нас разрушает; но Знание дает нашему слабому существу бесконечное состояние спокойствия.

Так желание или хотение умирают во мне, убитые мыслью; движение или действие повелевают естественной игрой моих органов. В двух словах, я поместил мою жизнь не в сердце, которое бьется, не в чувства, которые притупляются; но в голову: она не ветшает, не изнашивается, а потому переживет всё. Ничто чрезмерное не задевает ни моей души, ни моего тела. Однако я видел целый мир; мои ноги истоптали самые высокие горы Азии и Америки; я узнал все человеческие языки; я жил под всеми режимами; я кредитовал мои деньги китайцу, взяв в залог тело его отца; доверившись словам, я спал в палатке араба; я подписывал контракты со всеми европейскими столицами; я позволил себе не бояться за мое золото в вигваме дикарей; наконец, я всего добился, потому что умел все презирать. Моим единственным стремлением было желание видеть. Видеть — не есть ли это знать? О! Знать, молодой человек, не есть ли интуитивно играть? Не значит ли это открыть вещество и фактически завладеть им? Что остается от материального владения? Мысль. Оцените тогда, насколько прекрасной должна быть жизнь человека, который может отпечатать все реальности в своей мысли; перенести в свою душу источники радости, извлечь тысячи идеальных наслаждений, очищенных от земного позора. Мысль — это ключ ко всем сокровищам, она обеспечивает радости скупому, не создавая ему забот. Кроме того, я парил в мире, где мои удовольствия всегда были интеллектуальными. Моими кутежами было созерцание морей, народов, лесов, гор! Я видел все, но спокойно, без усталости; я никогда ничего не желал, я всего этого ждал; я прогуливался по земному шару, как по саду, возле жилища, которое принадлежит мне. То, что люди называют печалями, любовями, амбициями, неудачами, тоской, для меня было мыслями, которые я преображал в мечты; вместо того чтобы чувствовать, я выражал их, я переводил их; вместо того чтобы позволить им пожрать мою жизнь, я драматизировал их, я развивал их; я веселился ими, как романами, прочитанными моим внутренним оком. Никогда не уставая моими органами, я играл неутомимым здоровьем; моя душа наследовала все силы, которыми я не злоупотреблял; эта голова еще лучше оснащена, чем мои прилавки. Там, — сказал он, ударив себя по лбу, — там собраны настоящие миллионы. Я проводил упоительные дни, бросая умный взгляд в прошлое, я охватывал целые страны, стороны света, виды Океана, прекрасные исторические лица! У меня имелся воображаемый гарем, где я обладал всеми женщинами, которых у меня не было. Часто я заново проживал множество войн, революций, и я судил их. О! это как предпочесть лихорадочный, легкий восторг более или менее раскрашенной плотью, более или менее круглыми формами! Как предпочесть крах ваших обманутых желаний высшей области, сравнив мироздание в себе с огромным удовольствием двигаться, будучи ничем не связанным: ни местом, ни временем, ни путами пространства, наслаждение все обнять, все увидеть, склониться к краю мира, чтобы поговорить с другими сферами, чтобы услышать Бога! Это, — сказал он громогласным тоном, показывая на Шагреневую Кожу, — есть власть и желание, собранные воедино. Там ваши социальные идеи, ваши чрезмерные желания, ваши невоздержанности, ваши радости, которые убивают, ваши слишком живые страдания; ибо зло — всего лишь грубое наслаждение. Кто может определить момент, когда наслаждение становится злом, и момент, когда зло еще наслаждение? Самые живые огни идеального мира только ласкают взгляд, тогда как самый мягкая физическая тьма мира всегда ранит. Не приходит ли слово Мудрости из знания? И разве не безумны избыток желания или власти?

— Э-э, ладно, да, я хочу жить с избытком, — сказал незнакомец, хватая Шагреневую Кожу.

— Берегитесь, молодой человек, — с невероятной живостью сказал старик.

— Я заключил мою жизнь между наукой и мыслью, но они меня не насытили, — ответил незнакомец. — Я не хочу быть обманутым ни проповедью, достойной Сведенборга, ни восточным вашим амулетом, ни милосердными усилиями, которые вы делаете, мосье, чтобы вернуть меня в свет, где мое существование за пределами возможного. Увидим, — добавил он, дрожащей рукой сжав талисман и посмотрев на старика. — Я хочу восхитительного королевского обеда, какой-нибудь вакханалии, достойной века, где всё, говорят, совершенно! Чтобы мои гости были юны, духовны и без предрассудков, радостны до безумия! Чтобы вино всегда случалось самым острым, самым игристым, и пусть его сила опьяняет нас три дня! И чтобы ночь украшали пылкие женщины! Я хочу, чтобы гудящий и бредовый Разврат захватил нас на колесницу с четырьмя лошадьми, поверх границ мира, чтобы мы наслаждались незнакомыми пляжами: поднимутся ли души в небеса или нырнут в грязь, не знаю, поднимутся они или опустятся, это мне неважно! Итак, я заказываю эту роковую власть, которая растопит для меня все радости в едином наслаждении. Да, перед тем как умру, мне необходимо одним объятием обнять удовольствия неба и земли. Также после питья и песен желаю я античных приапей, пробуждающих мертвых; троекратных поцелуев, поцелуев без конца, чей шум проходит через Париж, как треск пламени, пробуждающий жен и вдохновляющий их жгучую пылкость, омолаживающих даже семидесятилетних!

Взрыв смеха изошел изо рта маленького старика, раздавшись в ушах молодого безумца, как адский звон; и юноша посмотрел на него так деспотически, что тот замолчал.

— Поверили, — произнес торговец, — что мои полы откроются вдруг, чтобы дать проход роскошно сервированному застолью и гостям из другого мира? Нет, нет, молодой одурманенный. Вы подписали договор: все сказано. Теперь ваши стремления будут скрупулёзно удовлетворены, но в зависимости от вашей жизни. Круг ваших дней будет отражаться на этой Коже, она будет уменьшаться, согласно силе и числу ваших желаний, начиная с самого легкого до самого исключительного. Брахман27, которому я обязан этим талисманом, объяснил мне, что талисман занимается таинственным, в соответствии с судьбой и желаниями владельца. Ваше первое желание вульгарно, я мог бы реализовать его, но я оставляю заботу о нем событиям вашего нового существования. После всего вы захотите умереть? Э-э-э, хорошо, ваше самоубийство не опоздает.

Незнакомец, удивленный и почти раздраженный тем, что все время видит подшучивающего над ним необычного старика, чье полуфилантропическое стремление показалось ему ясно раскрытым в этой последней насмешке, воскликнул про себя: «Я хорошенько проверю, мосье, если мое материальное положение изменится в течение того момента, пока я преодолею ширину набережной. Но, если вы забавляетесь над несчастным, я желаю отомстить таким же роковым образом, чтобы вы внезапно влюбились в танцовщицу! Тогда вы поймете счастье расточительства, и, может быть, вы станете щедро раздавать все ваше добро, о котором вы так философски заботитесь».

Он вышел, не услышав великого вздоха, который издал старик, пересек залы и спустился по лестницам этого дома, следуя за высоким толстощеким гарсоном, который тщетно хотел посветить ему; он убежал со скоростью вора, пойманного с поличным. Ослепленный чем-то вроде исступления, он даже не заметил невероятной пластичности Шагреневой Кожи, ставшей мягкой, как перчатка, которая скрутилась под нервными пальцами и смогла поместиться в кармане своего владельца, куда он ее положил почти машинально. Отворив дверь магазина, выходившую на шоссе, он натолкнулся на трех молодых людей, державшихся за руки.

— Животное!

— Дурак!

Таковы были любезности, которыми они обменялись.

— Э-э! Да это Рафаэль.

— Хорошо, мы искали тебя.

— Что? Это вы?

Эти три дружеские фразы случились после оскорбления, как только свет уличного фонаря, качаемого ветром, осветил лица этой удивительной группы.

— Мой дорогой друг, — сказал Рафаэлю молодой человек, которого он чуть не сбил с ног, — ты пойдешь с нами.

— Но о чем речь?

— Я расскажу тебе о деле по дороге.

Неохотно или по доброй воле Рафаэль в окружении своих друзей пошел, влившись в их радостный союз, двигаясь через Мост Искусств.

— Мой дорогой, — сказал оратор, продолжая, — мы преследовали тебя почти в течение целой недели, а в твоем респектабельном особняке Сен-Кантен, чья несъемная входная вывеска предлагает попеременно черные и красные буквы, как во времена Руссо, твоя Леонарда сказала нам, в что в июне ты уехал в свою деревню. Между тем, конечно, мы не похожи на людей с деньгами, судебных приставов, кредиторов, торговую охрану и так далее. Неважно! Растиньяк тебя заметил накануне у Буффонов28, и мы набрались смелости, увлеченные самолюбием, хотели открыть, не живешь ли ты на деревьях Елисейских полей, или не спишь ли за два су в филантропическом доме, где спят нищие, поддержанные натянутыми струнами, или, если ты более счастлив, не размещается ли твой бивуак в каком-то будуаре. Мы нигде не встречали тебя: ни среди заключенных в Сен-Пелажи29, ни в Крепости! Министерства, Опера, монастырские дома, кафе, библиотеки, списки префекта, журналистское бюро, рестораны, фойе театра, — короче, все хорошие и плохие места Парижа были искусно исследованы; мы вздыхали от потери достаточно одаренного гением человека, который мог бы обрести и королевский двор, и тюрьму. Мы говорили о тебе и славили тебя как героя Июля30! И, мое слово чести, мы сочувствовали тебе.

В этот момент Рафаэль проходил с друзьями через Мост Искусств, где, не слушая своих друзей, он посмотрел на Сэну, чьи ревущие воды повторяли огни Парижа. Поверх этой реки, в которую он еще недавно хотел низвергнуться, предсказания старика были выполнены. Час смерти неизбежно отложился.

— Мы по-настоящему сочувствовали тебе! — сказал ему друг, продолжая свою мысль. — Возникла ситуация, в которой мы осознали в тебе качества особенного человека; так говорят о человеке, который умеет поставить себя над всем. Отказ от конституционного мускатного ореха под королевским кубком сегодня, мой дорогой, более важен, чем когда-либо. Печально известная Монархия, низвергнутая народным героизмом, была непристойно жившей женщиной, с которой можно смеяться и развлекаться; но Родина — это сварливая и добродетельная жена, от которой волей-неволей мы принимаем сдержанные ласки. Или, наконец, власть переносится, как ты знаешь, из Тюильри к журналистам, как бюджет переменил квартал, проходя от пригорода Сен-Жермен к Шоссе-Дантен. Но вот что ты, может быть, не знаешь! Правительство, то есть аристократия из банкиров и адвокатов, создает сегодня родину, как священники участвовали некогда в создании монархии, чувствуя необходимость морочить добрый французский народ новыми словами и старыми идеями, как философы всех школ и сильные люди всех времен. Итак, у нас внедряют национальное королевское общественное мнение, доказывая нам, что будешь гораздо счастливее, если заплатишь двенадцать сотен миллионов и тридцать три сантима родине, представленной теми или другими мосье, чем одиннадцать сотен миллионов девять сантимов королю, говорящему «я» вместо «мы». Одним словом, газета, вооруженная двумя-тремя добрыми тысячами франков, будет основана на цели заставить оппозицию быть довольной недовольными, не причиняя вреда национальному правительству гражданина-короля. Или, поскольку мы забавляемся свободой, как и деспотизмом, религия так же хороша, как неверие; или для нас родина — столица, где все идеи меняются, где все дни побуждают к питательным ужинам, многочисленным спектаклям; где кишат непристойные женщины, ужины заканчиваются только на следующий день, любови приходят вовремя, как горожанки; или Париж будет всегда самой восхитительной из всех родин! Родиной радости, свободы, духовности, красивых женщин, плохих сюжетов, доброго вина, где палка власти никогда не будет слишком чувствоваться, потому что мы рядом с теми, кто ее держит.

Мы, истинные последователи бога Мефистофеля, предприняли перекрашивание общественного сознания, исправление актеров, сколачивание новых подмостков в правительственном балагане, лечение доктринеров, прожаривание старых республиканцев, восстановление бонапартистов и обеспечение центров, которые позволят нам мысленно смеяться над королем и народом, чтобы являть вечером наше утреннее мнение; вести радостную жизнь Ля Панурга31, или, более по-восточному, лежать на мягких подушках. Мы предназначили бразды правления этой макаронически-бурлескной империи тебе; мы берем тебя на обед, данный устроителем упомянутой газеты, отошедшим от дел банкиром, не знающим, что делать со своим золотом; этим золотом он хочет изменить сознание. Ты будешь там принят, как брат, мы будем приветствовать тебя как короля фрондерского остроумия, того, кто ничего не ужасается, чья проницательность открывает стремления Австрии, Англии или России, до того, как у России, Англии или Австрии эти стремления появятся! Да, мы сделаем тебя владыкой умственной власти, поддерживаемой в свете Мирабо, Талейраном, Питтом, Меттернихом32, наконец, этими дерзкими Криспенами33, между собой играющими судьбами империи, как дурные люди играют в домино на церковную святую воду34. Мы имеем в тебе самого неутомимого товарища, который никогда не схватывался с Развратом врукопашную, с этим восхитительным чудовищем, с которым хотят бороться все, сильные духом! Мы даже утверждаем, что он еще не был побежден. Я надеюсь, что ты не дашь исказить наши похвалы. Тайеферу35, нашему Амфитриону36, мы обещаем перещеголять тесные сатурналии наших маленьких современных Лукуллов37. Он достаточно богат, чтобы показать величие в малом, элегантность и грацию в пороке. Ты меня слышишь, Рафаэль? — спросил его говорящий, прерываясь.

— Да, — ответил молодой человек, менее изумленный достижением своих желаний, чем удивленный естественностью материи, благодаря которой сцеплялись события; и, хотя ему было невозможно поверить в магическое влияние, он восхитился случайностью человеческой судьбы.

— Но ты сказал «да», как если бы ты думал о смерти твоего дедушки, — проговорил один из молодых людей.

— Ах! — наивным тоном возразил Рафаэль, привыкший смеяться над этими писателями, надеждой юной Франции, — я думаю, друзья мои, что вот мы с вами готовы стать большими мошенниками. До настоящего момента мы грешили между двумя винами, мы ценили жизнь через опьянение, мы ценили людей и вещи, тщательно усваивая их; фактически невинные, мы были дерзки на словах; но теперь, отмеченные горячим железом политики, мы войдем в эту гигантскую баню и потеряем наши иллюзии. Когда верят только в дьявола, он позволяет сожалеть о рае юности, о времени невинности, когда мы набожно стремились к языку доброго священника, чтобы получить святое тело Иисуса Христа. Ах, мои добрые друзья, если мы имели удовольствие, учиняя наши первые грехи, это потому, что у нас были угрызения совести, мы хотели скрасить их, придать им пикантности, вкуса, тогда как теперь…

— О! теперь, нам остается… — продолжил первый собеседник.

— Что? — спросил другой.

— Преступление.

— Вот слово, которое дает всю высоту возможностей и всю глубину Сэны, — проговорил Рафаэль.

— О! ты меня не слышишь. Я говорю о политических преступлениях. В течение сегодняшнего утра я желал только существования заговорщика. Я не знаю, продлится ли моя фантазия завтра, но в этот вечер бледная жизнь нашей цивилизации, единая, как железнодорожные пазы, заставляет мое сердце вздрогнуть от разочарования. Я страстно влюблен за несчастья в бегство из Москвы38, за эмоции «Красного Корсара»39, в существование контрабандистов, потому что во Франции нет больше Шартреза40, я хочу, по крайней мере, un Botany-Bay, «Ботанического залива», своего рода лазарета, предназначенного для маленьких лордов Байронов, после того как, помятые жизнью, как послеобеденная салфетка, они могут только поджечь страну, сжечь ум, способствовать республике или просить войны.

— Эмиль, — пламенно сказал сосед Рафаэля своему собеседнику, верующий человек, — без июльской революции я сделался бы священником, чтобы вести животную жизнь в глубине какой-нибудь деревушки и…

— Ты все дни читал бы молитвенник?

— Да.

— Ты тщеславен.

— Мы много читаем газеты.

— Неплохо для журналиста. Но замолчи ты, мы пойдем посреди массы подписчиков. Журналист, видишь ли, это религия современного общества, и есть прогресс.

— Как?

— Ни первосвященники, ни народ больше не держаться веры.

Рассуждая таким образом, как смелые люди, которые в течение многих лет знали De Viris illustribus41, они пришли в особняк на улице Жубер.