Шагреневая кожа. Перевод Елены Айзенштейн

Шагреневая кожа

Перевод Елены Айзенштейн

Оноре де Бальзак

Мосье Савари, члену академии наук

Редактор Елена Оскаровна Айзенштейн

Дизайнер обложки Елена Оскаровна Айзенштейн

Переводчик Елена Оскаровна Айзенштейн

Корректор Елена Оскаровна Айзенштейн

© Оноре де Бальзак, 2026

© Елена Оскаровна Айзенштейн, дизайн обложки, 2026

© Елена Оскаровна Айзенштейн, перевод, 2026

ISBN 978-5-0071-0629-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Талисман

В конце нынешнего октября молодой человек вошел в Пале-Рояль в момент открытия игрового дома, в соответствии с законом, поддерживающим налогооблагаемую страсть. Не слишком смущаясь, он поднялся по лестнице, записанной под номером тридцать шесть.

— Мосье, пожалуйста, вашу шляпу! — крикнул ему сухим, рычащим голосом маленький бледный старик из полумрака, защищенный перегородкой, показавший вдруг свое неприятное лицо.

Когда вы входите в игорный дом, порядок требует от вас поставить вашу шляпу. Это ли не евангелическая и провиденциальная траектория? Не есть ли это способ заключить инфернальный контракт с вами на предмет неизвестного залога? Не будет ли это для вас внешней формой сохранения уважения к тем, кто получит ваше деньги? Неужели полиция, отпечатывающаяся во всех социальных сточных канавах, захочет знать имя шляпника или ваше, если вы написали его внутри шляпы1? Наконец, может, это нужно, чтобы представить размеры вашего черепа и укутать в поучительную статистику умственные возможности игроков? На эту тему администрация хранит полное молчание. Но знайте, как только вы сделаете шаг к зеленому столу, ваша шляпа уже не будет принадлежать вам больше, как вы не будете принадлежать вам самим. Вы в игре, вы, ваша судьба, ваша шляпа, ваша трость и ваше пальто. До вашего выхода Игра продемонстрирует вам действие жесткой эпиграммы, она еще позволит вам вернуть некоторые вещи вашего багажа. Если шляпа у вас новая, вы узнаете об издержках, необходимых для костюма игрока. Удивление отобразило лицо незнакомца, получившего нумерованную карточку в обмен на свою шляпу, указывавшее на достаточно невинную душу (края шляпы были слегка счастливо очищены).

Старичок, который, без сомнения, с юности погряз в кипящих удовольствиях жизни игроков, бросил на молодого человека тусклый бесстрастный взгляд, в котором философ увидел бы нищету больницы, бродяжничество людей улиц, протоколы удушений, бесконечную вынужденную работу, эмигрантов в Гуасакоалько2. Этот человек, чье белое длинное лицо не питалось ничем, кроме желатинового супа д'Арсе3, представлял собой лишь бледный образ страсти, столь скоро закончившейся. В его морщинах были следы его старых мучений, он проигрывал даже жалованье дня, как только получал его; подобно избиваемым, для которых удары кнута уже ничего не значат, он не мог ни от чего вздрогнуть; глухие стоны игроков, выходивших разорившимися, их немые проклятия, их взбешенные взгляды, находили его всегда бесчувственным. Это была воплощенная Игра. Если бы молодой человек повнимательнее рассмотрел этого печального Цербера, может, он мог бы сказать: в этом сердце есть только игра в карты!

Незнакомец не слышит живого совета, помещенного здесь, без сомнения, Провидением, поскольку его охватывает отвращение к дверям всех плохих мест; он решительно входит в залу, где звук золота производит ослепительное очарование на сознание, полное жажды богатства. Возможно, молодого человека толкнула сюда логика всех красноречивых фраз Руссо, например, такая печальная мысль: «Я полагаю, человек вступает в Игру; но, между игрой и смертью, он видит только свое последнее экю».

Вечером игорный дом кажется полным вульгарной поэтичности, но на деле полон кровавой драматичности. Залы переполнены зрителями и игроками, неимущими стариками, которые тащатся туда, чтобы разгорячиться от взволнованных лиц, оргий, начинающихся из-за вина и готовых закончиться в Сэне; страсть бьет через край, но слишком многочисленно число актеров, мешающих вам созерцать лицом к лицу демона игры. Вечер — это поистине кусок ансамбля, в котором целая труппа кричит, где каждый инструмент оркестра модулирует свою фразу. Здесь вы видите множество уважаемых людей, ищущих рассеяния и платящих за удовольствие спектакля из гурманства, или, как в мансарде, куда они идут покупать по низкой цене мучительные сожаления на три месяца.

Но можете ли вы представить весь бред и силу человека, ожидающего открытия игорного дома?

Между игроками утра и игроками вечера существует разница, как есть разница между равнодушным мужем и восторженным любовником, замирающим под окнами его избранницы. Утром просто приходит пульсирующая страсть и нужда в своем искреннем ужасе. В этот момент вы можете восхищаться истинным игроком, игроком, который не ел, не спал, не жил, не думал, так что был грубым жгутом для кнута своего хлыста; так он страдал, работая для зуда тридцати или сорока ударов. И в этот проклятый час вы встретите глаза, пугающе спокойные, лица, очаровывающие вас, взгляды, поднимающиеся на карты и пожирающие их.

Игорные дома более возвышенны в начале игры. Испания со своими быками, Рим со своими гладиаторами, Париж, гордящийся своим Пале-Роялем, где раздражающая рулетка дает удовольствие видеть бегущую рекой кровь, без того чтобы ноги рискнули поскользнуться на паркете. Попробуйте бросить скрытый взгляд на эту арену. Войдите… Какая обнаженность! Стены, покрытые толстой бумагой в человеческий рост, предлагают единственный образ, могущий освежить душу. Там вы не найдете даже гвоздя, чтобы облегчить суицид. Паркет изношен и грязен. Продолговатый стол занимает центр зала. Простота соломенных стульев, вдавленных вокруг использованного, с позолотой ковра, объявляет о безразличном любопытстве к роскоши у этих людей, пришедших погибнуть для удачи и для роскоши. Это антитеза человеческому, открывающему себя повсюду, где душа властно реагирует на саму себя. Влюбленный хочет одеть свою любовницу в шелк, завернуть ее в мягкую ткань Востока, и большую часть времени он владеет ею, как гравер. Амбициозный мечтает быть на пике власти, сплющиваясь в грязи прислужничества. Торговец, росший в глубине промозглого и нездорового магазина, воздвиг огромное здание, где его сын, молодой наследник, будет охотится на братских торгах. Наконец, существует ли вещь более неприятная, чем дом удовольствий? Удивительная проблема! Всегда в противоборстве с самим собой, обманывая надежды своими настоящими пороками, и эти пороки — будущим, которое ему не принадлежит, человек запечатлевает черты характера из непоследовательности и слабости. Там ничего не случится, кроме несчастья.

В момент, когда игрок вошел в гостиную, там уже находились несколько игроков. Три лысых старика сидели небрежно вокруг зеленого стола. Их желтоватые лица были бесстрастны, как у дипломатов с пресыщенными душами и сердцами, задолго до этого разучившимися биться, даже подвергая опасности личное имущество жены. Юный итальянец с черными волосами оливкового оттенка спокойно положил локоть на край стола, и, казалось, слушал тайные предчувствия, которые судьбоносно кричали игроку:

— Да!

— Нет!

Эта южная голова дышала золотом и огнем. Семь или восемь зрителей, стояли, аккуратно образуя галерею; они ждали сцены, приготовившей удар судьбы, лица актеров, движение серебра и игровых грабель. Праздные, молчаливые, неподвижные, внимательные были там, как народ в время казни, когда палач отсекает голову. Высокий сухой человек в потертой одежде в одной руке держал запись, а в другой — булавку, чтобы отметить ходы на Красное и Черное. Это был один из современных Танталов, который жил на доходы от всех наслаждений своего века, один из скупцов без сокровищ, игравший воображаемой ставкой, тип рассудительного безумца, утешающего себя в горестях, неживший химеру, поступающий, наконец, с пороком и опасностью, как юный священник с Евхаристией, когда произносит белую мессу. Перед лицом банка и одного или двух утонченных игроков, экспертов успеха в игре, напоминавших старых рабов, которые не пугаются больше галер; они пришли сюда, чтобы рискнуть тремя ходами и немедленно унести возможный выигрыш, которым они жили. Два старых гарсона, скрестив руки, небрежно прогуливались по зале и время от времени смотрели через окно в сад, как будто чтобы в качестве знака показать прохожим свои плоские лица. Крупье бросил на понтёров тот презрительный взгляд, который убивает, и сказал тонким голосом: «Делайте игру!» — когда молодой человек открыл дверь. Молчание становилось более глубоким, и головы повернулись к новичку, пришедшему из любопытства. Неслыханная вещь! Старики потупились, служащие окаменели, зрители, вплоть до фанатичного итальянца, испытующе смотрели на незнакомца с каким-то ужасным чувством.

Нужно быть очень несчастливым, чтобы к вам испытали жалость, очень слабым, чтобы вызвать симпатию, очень гадким, чтобы породить дрожь в публике, где страдание должно быть немо, нищета весела, а отчаяние почетно! Ну, ладно! Все эти чувства расшевелились в холодных сердцах, когда вошел молодой человек. Но разве не могут палачи немного заплакать при виде святых дев, чьи русые головы будут отсечены по революционному сигналу?

С первого взгляда игроки прочитали на лице новичка какую-то ужасную тайну: в юных чертах отпечаталась туманная грация, его взгляд показывал мучительные усилия, тысячи обманутых надежд! Мрачное бесстрастие самоубийцы придавало его лбу матовую и болезненную бледность; горькая улыбка нарисовала легкие складки в уголках его рта, и его физиономия выражала смирение, которое было видеть тяжело. Какая-та гениальная тайна мерцала в глубине его глаз, охваченных, может быть, усталостью наслаждения. Было ли это распутство, которое грязью отпечаталось на его некогда чистом и ясном лице, ныне испорченном? Врачи, без сомнения, определили бы у него поражение сердца, заметили бы желтизну, обрамлявшую веки, и красноту, которой отмечены щеки, так что поэты захотели бы признать это знаками опустошения от науки, следами ночей, проведенных при свете студенческой лампы. Но страсть, более смертельная, чем болезнь, и болезнь, более безжалостная, чем наука и гений, изменили эту юную голову, напрягли эти живые мускулы, завладели этим сердцем, расцветшим от оргий, научных занятий и болезни. Как знаменитого преступника, пришедшего в баню, осуждавшие принимают с уважением, так все человеческие демоны, эксперты в муках, приветствуют неслыханное страдание, глубокое уязвление, которое нащупывает их взгляд, когда они распознают величие принца в элегантной нищете его одежд, в величии его молчаливой иронии. Молодой человек был одет в хороший фрак, но сочетание его жилета и галстука было слишком искусно, чтобы можно было предположить под ними белье. Его руки, похожие на руки женщины, были сомнительной чистоты: наконец, в течение двух дней он уже не носил перчаток!

Если крупье и гарсоны зала затрепетали, оттого что очарование невинности расцвело под остатками тонких и грубых форм, в этих русых редких волосах, естественно завивавшихся. Это лицо двадцати пяти лет имело пороки, возникшие не иначе как от несчастного стечения обстоятельств. Свежая жизнь юности еще боролась в нем с бунтом беспомощности. Сумерки и свет, небытие и существование сражались там, всякий раз создавая изящество и ужас. Молодой человек выглядел там, как ангел без лучей света, сбившийся со своей тропы. Так все профессора, искусные в пороке и позоре, напоминают старую беззубую женщину, принимающую жалостливое выражение при виде молодой девушки, предлагавшей себя для разврата, готовые закричать новичку: «Уходите!»

Тот подошел прямо к столу, и, стоя, безо всякого расчета кинул на ковер лежавший в руке золотой, покатившийся на Черное; потом, как сильные души, испытывающие отвращение к придиркам, он бросил на крупье спокойный и бурный взгляд. Интерес к его игре был так велик, что старики не ставили; но итальянец, охваченный страстным фанатизмом и мыслью, которая заставила его улыбнуться, понтировал своей кучей золота, в противовес игре незнакомца. Метавший банк забыл произнести хрипло и неотчетливо фразы, бывшие в долгом обращении в игре: «Делайте ставки! Ставки сделаны!» Крупье разложил карты, желая, казалось, удачной игры последнему пришедшему, безразличный к тому, будет ли он в проигрыше или в выигрыше, занимаясь этими сомнительными удовольствиями. Каждый из зрителей хотел видеть драму или последнюю сцену благородной жизни в судьбе этого золотого; их глаза остановились на роковом, устало сияющем картоне; но, несмотря на внимание, с которым поочередно смотрели на молодого человека и на карты, они не смогли заметить никаких знаков эмоций на холодном и замкнутом лице.

— Красное, пара, ушло, — официально произнес крупье.

Тип глухого стона вырвался из груди итальянца, когда он увидел, как одна за другой упали сложенные ассигнации, которые запустил в него метавший. Что касается молодого человека, он не понял своего разорения в момент, когда ведущий игру повернулся к нему, чтобы вернуть последнюю монету. Слоновая кость заставила издать сухой шум монет, которые быстро, как стрела, соединились с кучей золота, разложенного перед кассой. Незнакомец тихо закрыл глаза; его губы побелели; но он сразу поднял веки, его рот опять стал красным кораллом, и в духе англичанина, для кого жизнь не имела больше тайн, он исчез, не прося утешения, под одним из душераздирающих взглядов, какие достаточно часто в отчаянии бросают игроки в галерее. Сколько событий разворачивается за доли секунды или за пару из них!

— Вот, без сомнения, его последний картуш4! — улыбаясь, сказал крупье после молчания, в течение которого он взял монету двумя пальцами, чтобы показать своим ассистентам.

— Этот кипящий ум бросится в воду, — проговорил завсегдатай, глядя вокруг себя на игроков, которые сами все знают.

— Ба! — воскликнул гарсон, беря щепотку табака.

— Если бы ему подражали? — сказал один из стариков своим коллегам, указывая на итальянца.

Все посмотрели на счастливого игрока, чьи руки трепетали, пока он считал банковские билеты.

— Я услышал голос, — сказал итальянец, — который крикнул мне в ухо: «Игра будет против отчаяния этого молодого человека».

— Это не игрок, — сказал банкир, иначе бы он сгруппировал бы свое золото в три кучки, чтобы дать себе больше шансов.

Молодой человек ушел, не потребовав своей шляпы; но старый лакей, отметив плохое состояние его одеяния, вернул ему ее, не произнеся ни слова. Машинальным движением игрок вернул свою карточку и спустился по лестнице, насвистывая арию di tanti palpiti5 и дыша так слабо, что едва сам слышал приятные ноты.

Вскоре он находился уже под галереей Пале-Рояль, дошел до улицы Сан-Оноре, взял направление на Тюильри и нерешительным шагом пересек сад. Он шел, словно посреди пустыни, сломленный людьми, которых он не замечал, слыша среди людских выкриков только голос смерти; наконец, потерявшись в немом размышлении, как некогда схваченный преступник на телеге, ехавшей от Дворца к площади Грёв, красной всей кровью, пролитой с 1793 года.

В самоубийстве существует что-то великое и ужасное. Падения множества людей безопасны, как для детей, падающих слишком с низкой высоты, чтобы разбиться; но, когда разбивается взрослый человек, он должен оказаться довольно высоко, чтобы подняться к небесам и узнать какой-то недоступный рай.

Непримиримыми должны быть ураганы, заставляющие просить мира душе с пистолетом во рту. Сколько молодых талантов, удерживаемых в мансарде, исчезли и погибли от ошибки друга, из-за отсутствия женщины-утешительницы, среди миллиона существ, в присутствии толпы, которая оставила наскучившее ей золото. Стоит задуматься: самоубийство приобрело гигантские пропорции. Между добровольной смертью и плодотворной надеждой, чей голос звал молодого человека в Париж, один Бог знает, сколько схватывалось мнений, сколько беззащитной поэзии, отчаянных и сдерживаемых криков, бесполезных попыток и провалившихся шедевров. Каждое самоубийство — это возвышенное меланхолией стихотворение. Где найдете вы в океане литературы, плывущей в этом потоке, книгу, которая может побороть гения подобного сообщения: «Вчера, в четыре часа, молодая женщина бросилась в Сэну с Моста Искусств».

Перед этим парижским лаконизмом, драмами, романами, бледнеет все, даже этот старый фронтиспис: «Сетования о славном короле Каёрнаване, заточенном в тюрьму его детьми»; последний фрагмент потерянной книги, чье единственное чтение заставило плакать Стерна6, который сам оставил свою жену и детей. Незнакомца одолевали тысячи подобных мыслей, проходивших в лоскутьях его души, как знамена, летящие посреди сражения. Он отложил тяжесть своих мыслей и воспоминаний, чтобы остановиться перед какими-то цветами, чьи головки мягко балансировали на ветру посреди массивной зелени; вскоре его охватила дрожь жизни, противившаяся тяжелой мысли о самоубийстве; он поднял глаза к небу: там, в серых облаках толчки ветра, преображенные печалью, тяжелой атмосферой, еще советовали ему умереть. Он вышел к мосту Рояль, вспоминая о последних фантазиях своих предшественников. Он улыбнулся, вспоминая, что лорд Каслри, перед тем как перерезать себе горло, удовлетворил самую смиренную нашу потребность; что ученый Ожер нашел свою табакерку, чтобы перед смертью понюхать табаку. Анализируя эти странности, он говорил сам с собой, когда прижался напротив парапета моста, чтобы позволить пройти силачу из крытого рынка. Тот, имевший слегка выбеленным карман своей одежды, тщательно вытряхнул из него пыль. Дойдя до верха арки, он нехорошо посмотрел на воду.

— Плохое время для плавания, — сказала ему с улыбкой старая женщина, одетая в рубище.

— Грязная и холодная Сэна! — ответил он с улыбкой, полной наивности, свидетельствовавшей о безумии его смелости, но он задрожал вдруг, увидев вдали, у порта Тюильри, помещение с надписью или со словами, написанными буквами высотой в фут: ПОМОЩЬ УТОПАЮЩИМ.

Ему померещился мосье Дашо, вооруженный филантропией, пробужденный и движимый добродетельным веслом, которое ломало головы утопающим, когда, к несчастью, они снова поднимались на воду. Он представил, как возбуждается чужое любопытство, поиски врача, приготовления ингаляций; он читал жалобы журналистов, написанные между радостью праздников и улыбками танцорш; он слышал звон экю, отсчитанных лодочникам за его голову префектом Сэны. Смерть он оценил в пятьдесят франков, но жил он как талантливый человек без поддержки, без друзей, без застолий, без славы, настоящий социальный ноль, бесполезный в Отечестве, не имевший никакого успеха. Смерть при свете дня казалась ему неблагородной, и он решил умереть в течение ночи, чтобы доставить неопознанный труп этому обществу, не ценящему величия его жизни. Однако, он продолжал свой путь, следуя через набережную Вольтер7 ленивой и праздной походкой, чтобы убить время.

Когда он спустился по лестнице, заканчивавшейся на тротуаре моста на углу набережной, его внимание привлекли букинисты, расположившиеся на парапете: мало требовалось ему торговаться с несколькими из них. Он улыбнулся, сунул руки в карманы, собираясь вернуться к своему беззаботному шагу, когда с удивлением услышал фантастическое звучание нескольких монет, зазвеневших в глубине его кармана. Улыбка надежды осветила его лицо, скользнула по губам, по чертам, по лбу, заставив заблестеть в глазах и на темных щеках. Эта искра счастья напоминала огни, бежавшие по остаткам бумаги, уже охваченной огнем; но лицо походило на черный пепел; оно сделалось печальным, когда незнакомец вновь сунул руку в карман, обнаружив в нем всего три больших су.

— Ах, добрый господин! Милость! Милость! Безупречность! Маленькое су на хлеб!

Молодой трубочист, чье надутое лицо было черно, а тело коричнево от сажи, протянул руку к молодому человеку, чтобы вытрясти из него последние гроши. В двух шагах от маленького савойара8 бедный больной позорный старик, страдалец, пренебрежительно накрывшись дырявым ковром, сказал ему грубым глухим голосом:

— Мосье, дайте мне то, что хотите, я помолюсь о Вас Богу.

Но когда молодой человек посмотрел на старика, тот умолк и больше ничего не спросил, признав, может быть, в этой похоронной фигуре ливрею явной нищеты, большей, чем его собственная.

— Милости! Милости!

Незнакомец бросил монету ребенку и бедному старику, покинув тротуар, чтобы пойти близ домов: он не мог больше держаться мучительного зрелища Сэны.

— Будем молиться Богу, чтобы он сохранил ваши дни, — сказали ему двое нищих.

Подойдя к витрине торговца эстампами, он почти замер, увидев молодую женщину, спускавшуюся из сияющего экипажа. Он с удовольствием созерцал очаровательное существо, чье белое лицо гармонично обрамляла элегантная шляпа из атласа; его соблазнили тонкая талия и красивые движения; ее платье, слегка поднявшееся на подножке, позволило ему увидеть ногу, чьи тонкие контуры рисовались под белыми, хорошо выполненными юбками. Молодая женщина вошла в магазин, она обсуждала покупку альбомов, коллекции литографий и купила все это за несколько золотых монет, сиявших и звеневших на прилавке. Молодой человек, занятый у порога двери рассматриванием гравюр, экспонируемых в часах, живо обменялся с незнакомкой самым пронзительным взглядом, который может бросить мужчина на женщину, в противовес беззаботному взгляду, брошенному на прохожих. С его стороны, это было прощание — с любовью, с женщиной! Но этот последний и мощный запрос не был понят, не взволновал сердца пустой женщины, не заставил ее покраснеть или опустить глаза. Что он был для нее? Еще одно восхищение, вдохновенное желание того, кто вечером подскажет это сладкое слово: «Я была хороша сегодня». Молодой человек быстро прошел с другой стороны и не повернул головы, когда незнакомка садилась в свою карету. Ее лошади ушли, этот последний образ роскоши и элегантности ускользнул, как ускользала его жизнь. Он принялся медленно меланхолически ходить вдоль прилавков, без особого интереса разглядывая товары торговцев. Когда магазины закончились, он начал изучать Лувр, Институт, башню Нотр-Дам, Дворец и Мост Искусств. Эти памятники приняли печальную физиономию, отражавшую серый оттенок неба, чьи редкие прояснения способствовали зловещей атмосфере Парижа, которая, подобно красивой женщине, подчинена необъяснимым причудам уродства и красоты. Там сама природа хотела погрузить его в экстаз страданий.

Став добычей этой злой силы, чье разрушительное действие находит носителя во флюидах, циркулирующих в наших нервах, он почувствовал, что его организм неожиданно пришел к феномену текучести. Мучения этого конца отпечатали в нем движение, подобное волнам, и он попробовал увидеть здания, людей сквозь туман, в котором все плыло и волновалось. Он хотел уклониться от возбуждений, создаваемых в его душе ответных реакций физической природы, и направился к магазину древностей, в стремлении дать пищу своим мыслям или дождаться там ночи, наблюдая за торговлей произведениями искусства. Это была, можно сказать, проба смелости и поиск родства, как у преступников, бросающих вызов силам, отправившим их на эшафот; но сознание приближающейся смерти вернуло молодому человеку уверенность, как герцогине, имеющей двух любовников; и, развязный, он вошел к торговцу редкостями, позволив своим губам застывшую пьяную улыбку. Разве не был он опьянен жизнью или, может быть, смертью? У него снова закружилась голова, и он начал обозревать вещи в странном цвете или легким движением пошевеливался от беспорядочности своего волнения, иногда закипавшего, как водопад, иногда спокойного и вялого, как теплая вода. Он просто спросил разрешения войти в магазин, чтобы по своему обыкновению поискать какие-то редкости. Юный гарсон, со свежим и толстощеким лицом, с русой шевелюрой и в меховом головном уборе, поручил следить за магазином старой крестьянке, типа Калибана9 в женском обличье, занятой чисткой печи, чудеса который были вызваны гением Бернара де Палисси10; потом он беззаботно сказал иностранцу:

— Видите, мосье, видите! У нас внизу достаточно обычные вещи, но, если вы потрудитесь подняться на второй этаж, я могу вам показать прекрасную мумию Каира, кое-что из инкрустированной керамики, скульптуры черного дерева, подлинное Возрождение, недавно привезенные, во всей красе.

В ужасной ситуации, в которой находился незнакомец, болтовня этого гида, его глупые меркантильные фразы становились незнакомца мелочными подразниваниями, которыми узко мыслящие умы убивают гения. До конца неся свой крест, он, казалось, слушал своего проводника и отвечал ему жестами или односложно; но незаметно он завоевал право молчать и мог достичь этого без страха последних размышлений, делавшихся ужасными. Он был поэт, и его душа случайно встретила огромное пастбище мысли; прежде всего, он должен был увидеть кости двадцати миров.