Пожарный Российской Империи. Том I

Дом стоял на склоне, фасадом к улице. Передняя половина почти уцелела: выбиты окна, закопчены стены, с кровли содрали обгоревший тёс. Сильнее выгорели кухня и две дворовые пристройки, соединённые узким проходом. Там успели поработать и огонь, и пожарные, и хозяева. Землю перемесили сапогами, залили водой, засыпали штукатуркой. Отдельно лежали битые бутылки, подкова, дверная петля и дохлая курица. В нашем времени место такого пожара закрыли бы лентой, поставили охрану и начали с общей съёмки. Здесь общей съёмкой служил Вяземский, если его удавалось поймать до того, как он придумывал заголовок.

Оболенский вошёл следом и остановился на чистом участке у ворот.

— Показывайте.

— Сначала надо понять, что уже унесли.

— Для этого я взял показания хозяина и работников.

— До или после того, как они сожгли половину показаний в печи?

Рабочий с луком обиделся:

— Мы своё не жгли. Мы хозяйское.

— Вот и первая точность за утро, — сказал я. — Кто трогал заднюю дверь?

Мужики переглянулись. Один поднял руку, потом заметил, что остальные не торопятся, и вытер ею нос.

— Петлю снимал. Железо целое.

— Где дверь?

— Вон.

Он показал на кучу досок у сарая. Верхние успели очистить от гвоздей. Я присел возле кучи и получил от бока такое напоминание о возрасте прежнего тела, что пришлось опереться рукой о землю. Оболенский заметил, но промолчал. Вместе с Титовым мы вытащили дверь. Нижний край обгорел, доски в середине были вогнуты внутрь. На внутренней стороне сохранился железный засов — плоская полоса толщиной в палец, скользившая в две скобы. Одна скоба держалась, вторая висела на одном гвозде. Дерево вокруг неё было светлее, чем остальная дверь.

— Чистили? — спросил я.

— Я железо хотел снять, — признался рабочий. — Топором обстучал.

— Топор покажи.

Он принёс широкий плотницкий топор с выщербиной на лезвии. Следы вокруг скобы были тупыми, свежими. Но на самом засове, возле места, где он входил во вторую скобу, шли два узких косых надреза. Их затянуло копотью, в углублениях сидела чёрная жирная грязь. Топор такой след оставить не мог. Я провёл ногтем рядом, не касаясь надрезов, и позвал Оболенского.

— Это сделали до пожара.

— Почему?

— Копоть внутри. После огня там был бы чистый металл. И резали не вчера топором. Ножовка или тонкий напильник.

Пристав присел, придерживая полы мундира. Он не стал соглашаться, достал из кармана увеличительное стекло и долго рассматривал металл. Титов переступал рядом с ноги на ногу, потом не выдержал:

— Зачем засов пилить, если дверь всё равно выбили?

— Чтобы выбить с первого удара, — сказал я. — Или открыть, не поднимая шума. Надрез ослабляет металл. Тут ударили снаружи, скоба вырвалась вместе с деревом.

— Пожарные могли.

— Могли. Кто вошёл через эту дверь?

Оболенский листал показания.

— Работник Фуксмана утверждает, что дверь была открыта, когда он прибежал со двора. Первый трубник — что сломал её багром. Ещё двое вообще не помнят двери.

— Отлично. Трое показаний, четыре двери.

— В доме их больше, Корнеев.

— Тогда у нас есть запас.

Пристав велел Титову зарисовать засов и записать размеры надрезов. Титов приложил к железу бумажную линейку, которую принёс Оболенский, нахмурился и начал выводить скобу так старательно, что она получилась похожа на гуся из вчерашнего коридора. Рабочие толпились за спиной. Один подсказал, где дорисовать петлю, другой предложил добавить дверь для ясности. Титов посоветовал им вернуться к луку.

Я занялся проходом между кухней и сараем. По словам хозяина, пожар начался в дворовой пристройке, где держали ламповое масло, тряпьё и пустую тару. Сам по себе набор не требовал поджигателя; достаточно было плохо погашенной лампы. Только лампа нашлась на гвозде у входа — закопчённая снаружи, с целым стеклом и фитилём, втянутым в горелку. Её могли повесить после, могли заменить, могли забыть другую. Каждое «могли» откусывало от уверенности кусок, пока от неё не оставалась одна привычка подозревать.

Под сломанной ступенью лежала пакля. Большую часть залило водой, но ближе к стене она слиплась в плотный чёрный ком. Я поддел край щепкой. Внутри волокна остались рыжими и влажно блестели. Запах был знакомый — керосин, но не чистый. Чистый к утру почти ушёл бы, особенно после жара. Здесь держалась тяжёлая масляная нота, такая бывает у смеси, которой пропитывают ветошь, чтобы она не высохла раньше времени. На пожарах в гаражах я встречал и хуже: бензин с отработкой, растворитель с машинным маслом, всё, что горит долго и не требует ума. Назвать состав по носу я не мог и не собирался.

— Банку, — сказал я.

Титов полез в сумку и вынул две стеклянные банки с жестяными крышками. На одной ещё виднелась половина огурца, нарисованного синей краской.

— Мыли?

— Кипятком. Письмоводитель ругался, у него обед был.

— Правильно ругался. Дай чистую щепку.

Оболенский перехватил мою руку.

— Вы ничего не берёте самовольно.

— Поэтому прошу Титова.

— Вы приказали.

— Он может отказаться.

Титов посмотрел на пристава, потом на меня.

— Могу?

— Нет, — одновременно ответили мы с Оболенским.

Пристав снял перчатку, сам отделил кусок пакли щепкой и опустил в банку. Титов записал место, время и кто присутствовал. Крышку обвязали бечёвкой, на узел Оболенский капнул сургучом. Я попросил взять отдельно щепу из ступени, где остался тёмный жирный след. Пристав спросил, что это докажет.

— Ничего. Если повезёт, покажет, чем пропитали паклю. Если не повезёт, у вас будет банка с мусором.

— У меня уже есть кабинет с мусором. Одной банкой больше.

Рабочий с луком кашлянул, пряча улыбку. Оболенский сделал вид, что не заметил.

Из передней половины вышел Фуксман. Невысокий, в длинном сюртуке, на который за ночь налипла белая пыль, с перевязанным запястьем. До этого он разговаривал с хозяином работников и ждал, когда полиция устанет. Не дождался.

— Павел Львович, мне сказали, вы снова остановили разбор. Балки тянут стену. Если рухнет передняя часть, я предъявлю городу счёт.

— Предъявите, — ответил Оболенский. — До окончания осмотра ничего не вывозить.

— Осмотр проводят через двое суток после того, как здесь прошёл весь Томск?

— Поэтому закончим быстро.

Фуксман увидел меня у ступени. Его лицо изменилось ненамного, но достаточно.

— Корнеев. Вы должны были приехать сюда семнадцатого.

— Должен был.

— Вместо этого оказались у Кривенкова до сигнала. Любопытный выбор.

— Вы меня ждали?

— Рыбин прислал записку, что направляет человека. Потом начался пожар, а человек не приехал. Я запомнил.

Оболенский поднял голову от банки.

— Записка сохранилась?

— Контора выгорела. Если вы найдёте её среди вашего мусора, я буду впечатлён.

Фуксман говорил со мной без крика, но правое запястье придерживал левой рукой, и пальцы то сжимались, то отпускали бинт. Он лишился части дома, товаров и конторских книг. Ему было не до моей новой памяти. Я спросил, кто знал о записке Рыбина.

— Приказчик, жена, двое служащих. И любой, кто вошёл в лавку, пока она лежала на столе. Вы ищете человека, который знал, что команда должна приехать?

— Ищем то, что осталось, — поправил Оболенский.

— Осталась передняя половина дома. Пока её не разобрали ваши люди.

Он ушёл, не попрощавшись. Работники проводили хозяина глазами и сразу стали тише. Один сунул в карман выдернутый гвоздь, потом заметил взгляд Оболенского и положил обратно. До этого приказ пристава они обсуждали, теперь молча отошли от разобранного пола.

На улицу поднялся Вяземский с треногой на плече. Он запыхался, ботинки промокли, светлая прядь приклеилась ко лбу. Рядом шёл Дмитрий Суханов. Каланчист без своей высоты казался не на месте: всё время искал глазами крышу, угол, просвет между домами. Вяземский поставил аппарат у ворот и начал раскладывать ножки.

— Вас кто позвал? — спросил Оболенский.

— Никто. Это одно из преимуществ дурной репутации: люди сами рассказывают, где вам не рады.

— Снимать нельзя.

— Почему?

— Осмотр.

— Я сниму осмотр. Через год вы будете благодарны.

— Через год я найду другую причину запретить.

Вяземский уже накрыл аппарат тканью. Я попросил его снять общий вид двора, дверь с засовом и ступень, пока туда снова не наступили. Оболенский повернулся ко мне, но спорить при рабочих и Фуксмане не стал. Только предупредил журналиста, что пластинки понадобятся полиции.

— Понадобятся — попросите, — ответил Вяземский из-под ткани. — Отбирать будете после того, как я напечатаю, что отобрали.

Суханов дождался щелчка затвора и сказал:

— Я про телегу вспомнил.

Титов перестал подписывать банку.

— Вчера вы сказали, особенной не видели.

— Не видел. Она обычная была.

— Тогда что вспомнили?

Каланчист посмотрел вниз по Воскресенской. Улица уходила к площади, дальше крыши спускались к Заисточью. С этой точки я видел только трубы и верхушки деревьев; с каланчи ему открывалось больше.

— Возле Фуксмана стояла грузовая. Серый коренник, заднее левое колесо кожей стянуто. Когда обоз Рыбина поднялся, она вниз пошла. Потом, когда дым за мечетью поднялся, ту же видел на краю Татарской.

— Ту же или похожую? — спросил Оболенский.

— Похожую. Коренник серый, колесо стянуто. Только доски с номером не было.

— Почему вчера не сказали?

Суханов пожал плечами.

— Вы спрашивали, особенная ли. Без номера половина ломовых ходит, пока городовой не поймает. Кожей колёса тоже стягивают. Особенного ничего.

— А теперь?

— Теперь вы второй раз спрашиваете.

Вяземский вынырнул из-под ткани.

— Серый конь, стянутое колесо, без номера. Прекрасно.

— Что прекрасно? — спросил я.

— Я снимал толпу у первого пожара. Две пластинки, может, три. На одной как раз улица вниз.

— «Может»?

— Андрей Сергеевич, фотография — не ваша щепка. Пока не проявишь, она умеет хранить любую тайну, включая отсутствие снимка.

— Когда проявите?

— Если пристав не отберёт аппарат — к вечеру. Если отберёт, никогда.

Оболенский велел Титову записать показания Суханова заново, с описанием повозки и словами «сходные признаки». Каланчист продиктовал, где видел её в первый раз, где во второй, и трижды повторил, что не ручается за одну и ту же телегу. Это раздражало Вяземского, зато нравилось приставу. Я смотрел на заднюю дверь. В 2026 году засов упаковали бы отдельно, паклю отправили на исследование, а повозку прогнали по городским камерам. Здесь Титов рисовал железку на колене, образец лежал в огуречной банке, а главная городская камера спорила с приставом и требовала не трогать аппарат. Приходилось работать тем, что было.

До Татарской добрались ближе к девяти. Подъём и спуск разбудили бок окончательно, в сапоге хлюпала вода. Титов предложил извозчика, но Оболенский отказался: казённая повозка была занята, а частному пришлось бы объяснять маршрут. Вяземский ехал мимо нас на пролётке, держал аппарат на коленях и не предлагал места. Я запомнил.

У двора Кривенкова расчистка тоже шла. Иван Кузьмич поставил у ворот двух приказчиков, и те не пускали даже городовых, пока не появился пристав. Сам хозяин стоял посреди двора в старом жилете, сапогами на ещё тёплых кирпичах. От конторы остались печь, кусок боковой стены и провал в подполье. Там, где лежали книги и закладные, копались четверо. Кривенков встретил нас так, будто за ночь успел придумать новые обвинения и теперь боялся не уложиться до обеда.

— Я запретил ему входить, — сказал он, показывая на меня.

— Вы не можете запретить участнику осмотра, — ответил Оболенский.

— Он подозреваемый!

— Поэтому ничего не будет брать руками. Вы тоже.

Кривенков раскрыл рот, но пристав прошёл мимо. Я задержался.

— Где задний склад?

— Сгорел.

— Вижу. Дверь где была?

— Вы были здесь семнадцатого. Сами и вспоминайте.

— Я тогда больше потолок рассматривал. Он падал.

Один из приказчиков не удержался и хмыкнул. Кривенков обернулся, и тот полез в яму с таким усердием, что чуть не съехал туда головой.

Задний склад примыкал к конторе. Через него я выводил людей? Нет. В первый час всё смешалось, но дверь, которую рубил Яшка, находилась ближе к жилой половине. Здесь проход был уже, у стены стояли бочки с керосином, пакля, рулоны кожи. Большую часть вынесли до перехода огня. На земле остались железные обручи и тёмные пятна. Кривенков мог хранить керосин с нарушениями, и любой след топлива здесь ничего не доказывал. Зато у дальней стены сохранилась нижняя половина дворовой двери. Верх сгорел, засов упал в золу.

Я попросил багор. Оболенский сам отодвинул две доски, Титов подхватил железо щипцами. На засове были два косых надреза. Не рядом, не примерно в том же месте — там, где металл входил в скобу. Один глубже, другой сорван к краю. В углублениях запеклась копоть.

Титов присвистнул и сразу оглянулся на пристава.

— Не записывайте свист, — сказал Оболенский.

— Я и не собирался, ваше высокоблагородие.

— Уже собирались.

Вяземский опустился на корточки, разглядывая железо.

— Одинаково?

— Похоже, — ответил я.

— Почему у полиции все слова хромают?

— Чтобы до суда дошли.

Оболенский позволил снять засов на месте, потом завернул его в чистую ткань и опечатал. Кривенков наблюдал из-за плеча. Когда увидел надрезы, лицо у него осело, но лишь на секунду.

— Корнеев приходил три дня назад. Мог сам подпилить.

— Мог, — сказал пристав.

— Вот! Запишите.

— Уже записал, что вы это сказали.

— И арестуйте.

— Для этого вы должны объяснить, зачем Корнеев подпилил дверь, дождался пожара, вытащил ваших людей и оставил железо на месте.

— Чтобы героем стать. Газету читали?

Оболенский посмотрел на меня.

— Газету, к сожалению, читали все.

Возле подпечья нашлась вторая пакля. Я помнил это место: там после отбоя Мочалов переворачивал балки, а под одной лежала металлическая трубка. Теперь балку сдвинули, землю перекопали на пол-аршина. Остатки пакли прилипли к нижнему венцу, защищённые упавшим кирпичом. Они пахли керосином и тем же тяжёлым маслом. Оболенский взял образец во вторую банку. Я попросил поставить банки рядом, но не открывать. Даже через стекло цвет был похож: рыжие волокна, чёрные края, жирный налёт на стенке.

— Запишите «одинаковая смесь», — потребовал Вяземский.

— Запишу «сходный запах и внешний вид», — сказал Оболенский. — Состав неизвестен.

— Читатель уснёт.

— Это улучшит вашу газету.

Кривенков услышал про смесь и снова заговорил о своих бочках. Керосин, по его словам, был законный, масло — для кожи, пакля — для упаковки. Всё хранилось отдельно, пока Корнеев не пришёл вынюхивать. Он говорил долго, сбивался, возвращался к двадцати пяти рублям, которых мне не дал, и дважды наступил на один и тот же горячий кирпич. Похоже, откуда взялся огонь, Иван Кузьмич не знал. С остальным разбираться всё равно придётся отдельно.

Я отошёл к провалу конторы. Внизу работники складывали обгоревшие листы в корзину. Края рассыпались в руках, середина иногда сохраняла строки. Закладные, счета, имена. Из-за них сюда полезли двое приказчиков, которых я вытащил. Из-за них же мог понадобиться пожар. Но если кто-то хотел уничтожить бумаги, он выбрал плохой способ: часть уцелела в подполе. Я спросил у Кривенкова, чего не хватает.

— Всего.

— Какие книги были в конторе?

— Торговые.

— Какие именно?

— Вам какое дело?

— Вчера ваши люди за ними чуть не сгорели.

Приказчик в яме перестал шуршать бумагами. Кривенков это услышал.

— Долговая книга, складской журнал, закладные на товар. Довольны?

— Что нашли?

— Не ваше дело.

— Павел Львович, — позвал я.

Кривенков выругался. Пристав подошёл и велел вынести корзины наверх. Хозяин заявил, что полиция грабит погорельца. Оболенский объяснил: бумаги останутся при нём, но сначала их опишут. На спор ушло четверть часа. Работники сидели в яме, держа корзины на коленях, и ждали, кто победит. В итоге Кривенков потребовал расписку на каждый лист. Титов побледнел, увидев объём, но начал нумеровать.

Суханов всё это время стоял у ворот. Он показал мне, откуда на каланче видел дым, провёл пальцем над крышами и уточнил движение повозки. Сначала та стояла ниже дома Фуксмана. После выезда обоза ушла к площади, затем вниз. У Татарской появилась не возле самого двора, а за кожевенной лавкой. Между местами можно было проехать быстрее пожарных: пустая телега спускалась, обоз с бочкой поднимался в гору.

— Возница? — спросил я.

— В тёмной одежде. Сверху не разберёшь.

— Один?

— На козлах один. В телеге было накрыто.

Вяземский щёлкнул пальцами.

— На снимке будет. Я ставил аппарат лицом к спуску.

— Или не будет, — напомнил Оболенский, не отрываясь от корзин.

— Павел Львович, вы когда-нибудь позволяли себе надежду?

— В детстве. Последствия помню.

Вяземский собрал треногу. Перед уходом он попросил меня посмотреть на засов ещё раз и встать рядом для масштаба. Я отказался. Он снял Титова. Полицейский узнал об этом после щелчка и потребовал уничтожить пластинку. Журналист обещал подумать, когда проявит.

К полудню Титов нёс обе банки в сумке, Оболенский держал свёртки с засовами, а корзины с бумагами повезли в часть на телеге Кривенкова — под расписку, за которую письмоводитель заранее возненавидел весь задний склад. Вяземский шагал рядом и перебирал заголовки вслух. Оболенский запретил ему печатать про надрезы до проверки. Журналист спросил, чем запрет подкреплён. Пристав ответил — здравым смыслом. На этом они разошлись: Вяземский к редакции, Оболенский к телеге, оба уверенные, что последнее слово осталось за ним.

***

У лечебницы стояли четыре новые телеги. Три привезли хлеб, крупу, холст и солому для тюфяков. На четвёртой лежали свёрнутые одеяла, поверх них прибили белую доску: «От К. Я. Баженова погорельцам Заисточья». Доска была чистая, свежая, буквы вывели синей краской. Пыль ещё не успела на неё сесть. Возчики разгружали медленно, чтобы прохожие успевали прочитать фамилию.

Во дворе собралась благотворительная комиссия. Я понял это по столу, накрытому зелёным сукном, чернильнице и людям, которые ничем не помогали разгрузке. Один чиновник держал ведомость, второй пересчитывал мешки, третий объяснял, почему пересчёт относится не к нему. Мансур стоял между ними и телегами, проверяя вес каждого мешка на лавочных весах. После двух суток без сна он выглядел почти свежим, только говорил ещё тише, чем обычно. Когда чиновник потребовал пропустить груз без взвешивания, потому что жертвователю неудобно ждать, Мансур предложил чиновнику самому принять недостачу на своё имя. Удобство закончилось.

Баженов находился у стола. Я ожидал увидеть пузатого купца в дорогой шубе, хотя май и шуба плохо сочетались. Вместо этого перед комиссией стоял сухощавый мужчина лет сорока восьми, выше меня, в тёмном сюртуке без лишней отделки. В волосах над висками седина, борода короткая, аккуратная. Он не размахивал руками и не поправлял чиновников. Когда ему подали перо, он прочёл строку над местом подписи, попросил вписать стоимость перевозки отдельно и только потом расписался.

Вяземский уже был здесь. Аппарат он оставил в редакции, зато блокнот держал открытым.

— Константин Яковлевич, повторите сумму для читателей.

— Пятьсот рублей деньгами, — сказал Баженов. — Лес и кровельное железо будут отпущены со склада по отдельной ведомости. Сейчас важнее пища и сухое место.

— На каких условиях лес?

— Без процентов.

Мансур поднял голову от весов.

— Это не значит без возврата.

Баженов посмотрел на него без раздражения.

— Часть — пожертвование. Часть — в долг тем, кто захочет строиться сразу. Условия напишем до выдачи, не после.

— Кто определит цену?

— Городская комиссия и представители погорельцев.

— Представителей выберут погорельцы?

— Иначе слово лишнее.

Мансур кивнул и вернулся к весам. На одобрение это не походило, но спор отложил. Баженов подписал ещё две бумаги. Комиссия зашевелилась, потому что крупное пожертвование превращало их присутствие в работу.

Вера вышла из лечебницы с окровавленным полотенцем в руках. Белый передник сменился серым, волосы выбились из-под косынки. Она увидела стол, доску на телеге и спросила:

— Кто распорядился поставить мешки у входа?

Чиновник с ведомостью улыбнулся ей так, как улыбаются женщине перед объяснением сложных государственных дел.

— Милостивая государыня, здесь помощь пострадавшим.

— Здесь носилки проходят.

— Мы сейчас закончим.

— Тогда закончите в другом месте.

Баженов первым взялся за край мешка. Возчик подхватил второй, ещё двое начали освобождать проход. Чиновник остался с ведомостью, не найдя в ней подходящей обязанности. Вера проводила Баженова взглядом и заметила меня.

— Вы где были?

— На осмотре.

— Я спрашиваю не для протокола. Бок болит?

— Когда дышу.

— Не дышите. Освободится место — положу рядом с умными людьми, которые тоже решили не лечиться.

Она ушла внутрь. Баженов поставил мешок у навеса, отряхнул ладони и подошёл. Глаза у него были серые, внимательные; смотрел он не на повязку и не на грязную рубаху, а прямо в лицо.

— Андрей Сергеевич Корнеев?

— По документам.

— Газета пишет увереннее.

— Она меня плохо знает.

— В этом вы равны.

Он представился, хотя доска на телеге уже сделала это за него. Руку не протянул, увидев бинт. Вяземский тут же оказался рядом. Баженов попросил его дать нам минуту без записи.

— Я могу не писать, — сказал журналист. — Но слышать не перестану.

— Тогда отойдите так, чтобы слышали хуже.

Вяземский отошёл к столу. Блокнот не закрыл.

— Вы осматривали оба места? — спросил Баженов.

— Был возле обоих.

— Нашли причину?

— Нашли последствия.

— Разумный ответ. Страховое общество потребует определённее, но это уже забота полиции.

Он говорил тихо, из-за чего мне приходилось наклоняться ближе. Возчик за его спиной хотел окликнуть нас, но дождался паузы и только тогда сообщил про порванный мешок. Баженов кивнул, запомнил и продолжил с того же слова, на котором остановился.

— Я видел, как вы распорядились разбирать дворы у лечебницы, — продолжил он. — Не лично. Люди пересказали. Решение дорогое, но правильное.

— Хозяева могут не согласиться с ценой.

— Хозяева редко согласны с ценой потери. Особенно если платят своей.

— Вы предлагаете им лес в долг. Значит, знаете.

Баженов не улыбнулся. Повернулся к телегам, где Мансур заносил вес мешков в свою доску, а чиновник — в ведомость. Цифры у них не совпадали, и оба уже искали, кто украл два пуда между бумагами.

— Знаю. Поэтому и пишу условия заранее. Мне нужен человек для заводской пожарной команды. Лесные склады, керосиновая пристань, две лесопилки. Сейчас там есть насосы и люди, но нет одного начальника. После вчерашнего вас будут либо судить, либо награждать. Город любит делать это с одним человеком по очереди. У меня можно обойтись без обоих развлечений.

— Что нужно защищать первым?

— Людей. Затем производство.

— А соседние дома?

— По обстановке.

— Кто решает?

— Начальник команды. Пока решение не угрожает всему предприятию.

— Тогда решает хозяин предприятия.

Он чуть наклонил голову.

— В конечном счёте хозяин платит.

— Огонь не спрашивает, кто платил.

— Поэтому умные хозяева нанимают людей, которые умеют с ним разговаривать.

Предложение было хорошим. Отдельное жильё, сорок пять рублей в месяц, лошадь для выездов, средства на людей и оборудование. Сорок пять рублей означали аптекаря, дрова, сапоги Мочалову и лекаря для Аграфены Петровны без обещаний на потом. Ещё вчера я не знал, как зовут женщину, а сегодня уже считал, сколько стоит её кашель. Это раздражало сильнее, чем предложение.

— Нет, — сказал я.

Баженов не переспросил. Вяземский у стола поднял карандаш, хотя слышать не должен был.

— Из-за денег?

— Деньги хорошие.

— Из-за подозрений полиции?

— Они за мной пойдут в любое место. Вы получите их вместе со мной.

— Тогда почему?

Возле навеса женщина ругалась с возчиком: в мешке вместо крупы оказалось больше мякины, чем обещали. Мансур разрезал следующий мешок, проверяя рукой. У дверей Вера заставляла двух носильщиков повернуть носилки ногами вперёд. По улице прошли погорельцы с дверью, снятой с чьего-то уцелевшего сарая; на двери лежали узлы и спал ребёнок. Я мог уйти на завод, получить исправный насос и людей, которым платят за подчинение. Мне даже не пришлось бы объяснять, зачем считать вошедших. Только при первом большом пожаре хозяин напомнил бы, чьё имущество дороже соседской крыши.