Пожарный Российской Империи. Том I

— Вы нанимаете команду для своих складов, — ответил я. — А я пока должен разобраться с городом.

— Город вас отстранил.

— Взаимно.

Теперь он улыбнулся, едва заметно.

— Это проходит. Завтра пожарная комиссия будет искать человека, на которого можно положить вину и работу одновременно. Иногда им везёт найти одного.

— Вы уже знаете, что будет комиссия?

— Я в ней состою.

Я запомнил. Баженов торговал лесом и керосином, занимался страхованием, а завтра должен был сидеть в пожарной комиссии и читать бумаги, которые мы только что собрали. К надрезам на засовах его фамилию не пришьёшь. Зато за одним столом он узнает про сгоревшие склады, выплаты, будущие заказы и то, кого полиция считает подозреваемым. Отсюда могла взяться осведомлённость, не требующая ни поджога, ни слежки.

— Предложение останется, — сказал он. — Если передумаете, приходите на лесной двор у реки. Спросите меня или Петра Андреевича Руднева, он ведёт страховые осмотры и пожарное хозяйство.

Имя прозвучало между прочим. Я повторил его, чтобы не потерять: Пётр Андреевич Руднев. Баженов уже обернулся к комиссии. Вяземский оказался возле меня раньше, чем купец дошёл до стола.

— Сколько предложил?

— Спросите у него.

— Он скажет, что разговор частный.

— Значит, у вас появился повод уважать частную жизнь.

— Вы отказались?

Я поднял мешок, который Баженов отнёс к навесу, и передвинул дальше от прохода. Вера увидела из двери, но кричать при раненых не стала. Только показала пальцем на лавку. Я сделал вид, что не заметил.

— Николай, пластинки.

Он посерьёзнел.

— В редакции. Стекло целое. Проявлю после обеда.

— Когда покажете?

— Когда на них появится что-нибудь кроме тумана и моей ошибки.

— Полиции покажете первой.

— Нет. Первым посмотрю я. Потом решу.

— Если там повозка, решение уже принято.

Вяземский сунул карандаш за ухо.

— Вот поэтому вы плохой газетчик. Сначала надо узнать, что видно. Потом — кому это выгодно. И только после — что печатать. Я до этой премудрости дошёл вчера вечером, мне ещё непривычно.

Он ушёл вслед за Баженовым, вылавливая вопросы про лес и условия кредита. Я сел на край лавки. Не потому, что Вера приказала, а потому, что ноги решили поддержать медицину. Аграфена Петровна принесла миску каши, поставила рядом и спросила, кто был господин в тёмном сюртуке.

— Предлагал работу.

— Взял?

— Нет.

— Сколько?

— Сорок пять.

Она села рядом. Некоторое время мы молча смотрели, как разгружают телеги.

— Дурак, — сказала Аграфена Петровна без злости. — Хорошо хоть это помнишь.

— Вы бы хотели, чтобы я согласился?

— Я бы хотела, чтобы лекарь не ждал. Но у человека, который так быстро называет цену чужому сыну, работа обычно дороже денег. Ешь.

Я съел кашу. Она успела остыть, в крупе попадалась шелуха. Вокруг продолжали спорить о весе, месте для мешков, расписках, долговом лесе и том, чьё имя следует написать в газете крупнее. Пока они спорили, два возчика уже раздали одеяла семьям у северной стены, а мальчишки откололи от баженовской доски синюю щепку и гоняли ею по грязи. Мансур поймал одного, отобрал щепку и заставил нести хлеб.

***

Протокол осмотра Оболенский заставил меня читать после десяти вечера. К этому времени две банки, засовы и корзины с бумагами лежали в полицейской части, Вяземский заперся в редакционной тёмной комнате, а я успел дважды уснуть сидя у лечебницы и один раз проснуться оттого, что Вера затягивала мне новый бинт. Пристав прислал Титова с запиской: «Явиться и удостоверить точность показаний». Внизу мелко добавил: «Без самовольных толкований». Я пришёл из любопытства, какое из двух распоряжений нарушу раньше.

В канцелярии горели две лампы. Одна коптила, вторая освещала в основном собственный абажур. Письмоводитель переписывал протокол набело, Оболенский сидел напротив и правил поля. Титов принёс чай в стаканах; один поставил мне, второй приставу, третий оставил себе и не успел сделать ни глотка — его тут же отправили проверить дежурного у шкафа.

— Читайте, — сказал Оболенский.

Я начал. Он записал всё осторожнее, чем происходило. Надрезы не были одинаковыми, а «имели сходное расположение и могли существовать до воздействия огня». Пакля не содержала одну смесь — «издавала сходный запах нефтяного продукта с маслянистой примесью». Повозку видели не одну, а две похожие. Вяземский не обещал показать пластинки, а сообщил об их возможном наличии. Из уверенной истории получался человек, который клянётся, что ничего не знает, но согласен повторить под присягой.

— Здесь, — сказал я, ткнув в строку, — дверь у Кривенкова указана как складская. Это дворовая дверь заднего склада.

Письмоводитель исправил.

— Ещё?

— Фуксман сказал, что ждал меня по записке Рыбина. В протоколе нет.

— Это в отдельном показании.

— А здесь почему не сослались?

Оболенский снял очки и потёр переносицу.

— Потому что протокол осмотра описывает осмотр. Показание Фуксмана описывает его слова. Если смешать, суд решит, что записку нашли мы.

— Суд у нас уже есть?

— Если работать как следует, может появиться.

Я продолжил читать. Придраться было трудно. Пристав не выбросил неудобные версии: Корнеев мог подпилить засов у Кривенкова, керосин мог храниться законно, повозки могли оказаться разными. Рядом стояли факты, из-за которых эти версии плохо уживались. В нашем времени такую бумагу назвали бы скучной. После двух дней рядом с Вяземским скука начала вызывать доверие.

Титов вернулся без чая.

— Дежурный на месте. Шкаф опечатан.

— Кто дежурит? — спросил я.

— Городовой Рябов.

— Тот, который вчера спал у входа?

— Он не спал. Глаза закрывал от дыма.

Оболенский посмотрел на молодого полицейского.

— Это Рябов вам объяснил?

— Так точно.

— Завтра будет закрывать глаза во дворе. Смените через час.

За окном заржала лошадь. Потом в коридоре быстро прошли шаги, кто-то распахнул наружную дверь. Письмоводитель поднял голову, прислушался и снова склонился над строкой. В полицейской части постоянно хлопали двери: приводили пьяных, выпускали трезвых, носили бумаги, искали тех, кто носит бумаги. Я дочитал страницу до конца и услышал кашель. Не человеческий — хриплый, надсадный, сразу несколько лошадей в конюшне.

— Что там? — спросил Оболенский.

Из коридора крикнули:

— Дым во дворе!

Титов бросился к двери. Письмоводитель встал, опрокинул чернильницу и успел поймать её у самого края. Оболенский схватил лампу.

— Лампу оставьте, — сказал я.

— Темно.

— Поэтому и оставьте. В дым с огнём не ходят.

Он поставил лампу, и мы вышли. В коридоре уже бежали городовые. Задняя дверь была открыта, от двора тянуло серым дымом и жжёной шерстью. Кто-то кричал про сено. Рябов, тот самый дежурный у шкафа, пронёсся мимо с ведром. За ним ещё двое. На посту остался стул, прислонённый к стене.

Я остановился.

— Где шкаф?

Титов показал на соседнюю комнату.

Дверь туда была закрыта не до конца.

Оболенский понял одновременно со мной. Он рванулся первым, я поймал его за рукав.

— Сбоку.

— Это моя часть, Корнеев.

— А за дверью может быть человек с ломом.

— Поэтому сбоку, — неожиданно согласился он.

Титов прижался к другой стене. У него не было оружия — шашку он оставил в канцелярии. Я поднял с пола тяжёлую деревянную подставку для зонтов. В нормальном учреждении она служила бы для зонтов. Здесь в ней стояли две палки, чужая сабля без ножен и метла.

Из комнаты донёсся тихий металлический щелчок. Потом ещё один.

Я толкнул дверь подставкой. Она прошла на ладонь и упёрлась во что-то мягкое. С той стороны выругались, дверь дёрнули на себя. В щели мелькнул серый рукав. Я ударил снова, сильнее. Человек отступил, и мы вошли.

Комната была узкая, без лампы. Свет из коридора падал на шкаф у дальней стены. Дверцы открыты, сургучная печать сорвана. Перед шкафом стоял мужчина в коротком сером пальто и чёрной шапке. Нижнюю половину лица закрывал платок. В правой руке — плоский железный ломик, в левой, затянутой кожаной перчаткой, — коробка с трубкой.

— Положи, — сказал Оболенский.

Мужчина бросил коробку. Не нам — в окно.

Я шагнул наперерез, поскользнулся на рассыпанных бумагах и успел подставить плечо. Коробка ударилась о стену, упала на пол. Незнакомец пошёл следом, с размаху двинул ломиком. Я закрыл голову деревянной подставкой; железо раскололо край, отдача пробила руки до локтей. Вторым движением он ударил в бок. Попал туда, где и без него всё держалось на упрямстве. Воздух вышел сразу. Я согнулся, но успел ухватить серое пальто у пояса.

Титов вцепился в другую полу. Незнакомец дёрнулся, оставив у него в руках две пуговицы, ударил молодого полицейского головой в лицо и рванул к окну. Оболенский перегородил дорогу. На секунду я подумал, что пристав полезет в драку, но тот взял со стола тяжёлую книгу и швырнул. Книга попала в плечо. Мужчина качнулся, развернулся слишком легко для случайного вора и ногой выбил нижнюю раму.

Стекло посыпалось во двор. Он полез через окно. Я снова схватил его, на этот раз за левую руку. Перчатка осталась у меня. Ладонь под ней была обмотана тёмной тканью; большего я не увидел. Незнакомец ударил локтем в подбородок, вывернулся и упал с подоконника наружу. Титов прыгнул следом.

— Стой! — крикнул Оболенский.

Поздно. Во дворе загремели вёдра, заржали лошади, кто-то упал. Я добрался до окна. Дым шёл из-под навеса у конюшни, но сена там не горело. На земле тлела свёрнутая попона, набитая влажной соломой и конским волосом. Её подложили под стену, чтобы дым затянуло к стойлам. Люди поливали навес, лошади рвали привязь. Незнакомец перемахнул через низкий забор и исчез между сараями. Титов добежал до забора, попытался перелезть, зацепился сапогом и повис животом на доске.

— Назад! — заорал я. — Один не лезь!

Он спрыгнул обратно. Из носа у него шла кровь. Двое городовых выскочили на улицу через ворота, ещё один побежал в обход. Шансы догнать человека, который заранее выбрал путь, были небольшие, но Оболенский всё равно отправил людей перекрыть переулок и проверить извозчиков.

Я опустился возле коробки. Крышка раскрылась, бечёвка лопнула. Металлическая трубка лежала внутри, обёрнутая в бумагу. Рядом валялась сургучная печать.

— Не трогайте, — сказал Оболенский.

— Даже не собирался.

— Вы уже возле неё на полу.

— Меня сюда положили.

Он хотел ответить, но увидел, как я держусь за бок. Позвал Титова. Тот вернулся, зажав нос платком.

— Ладыгину доставьте.

— Не надо.

— Это не медицинское решение, Корнеев. Это моё желание закончить протокол без трупа в комнате.

Титов побежал. Оболенский велел никого не впускать, поднял коробку за края чистым листом и поставил на стол. Мы осмотрели шкаф. Замок не сломали. На металле не было свежих царапин, деревянные дверцы тоже целы. Печать срезали тонким ножом, ключ повернули как положено.

— У вас два ключа, — напомнил я.

— Было два.

— Где второй?

— У письмоводителя.

Из коридора донёсся его голос: он клялся, что никуда не уходил. Оболенский вышел, привёл его сам. Письмоводитель показал связку. Ключ висел на месте. Его сравнили с замком, потом с ключом пристава. Оба подходили. Копию можно было снять, связку — одолжить, замок — открыть отмычкой без следа. Вариантов хватало, ни один не радовал.

— Кто знал, в каком шкафу трубка? — спросил я.

— Дежурные. Письмоводитель. Титов. Вы. Мочалов видел, как коробку принесли. Кривенков. Работники части могли заметить. Половина посетителей слышала, как вы вчера требовали охрану.

— Значит, тайна надёжная.

— Вы тоже говорили в коридоре.

— Я не знал, что гусь ведёт наружное наблюдение.

Оболенский повернулся к окну. Во дворе тушили попону. Навес намочили, лошадей вывели, одну упряжь пришлось разрезать: мерин так бился, что запутался в постромках. Рябов доказывал конюшему, что спас животное, конюший отвечал, что теперь ему покупать сбрую. Спор слышала вся часть. Несколько минут назад за тем же шумом из коридора ушли дежурные, и шкаф остался без человека.

Вера пришла через четверть часа, злая и без пальто. За ней поспевал Титов, одной рукой прижимая к носу уже красный платок. Увидев комнату, разбитое окно и меня на полу, она не стала спрашивать, что произошло. Сначала ощупала бок, заставила вдохнуть, выслушала ругань вместо ответа и только потом повернулась к Оболенскому.

— Кто ударил?

— Неизвестный.

— Где он?

— Скрылся.

— Удобный человек. Никогда не мешает лечить виноватых.

Она велела мне поднять рубаху. Новый синяк лёг поперёк старого. Рёбра, по её мнению, остались целы, но мнение сопровождалось таким нажимом пальцев, что я готов был признаться в переломе ради прекращения осмотра. Титову она вправила нос движением, после которого он сел рядом со мной и перестал считать себя самым пострадавшим.

Оболенский тем временем составлял список тех, кто знал о шкафе. Письмоводитель переписывал сорванную печать, Рябов объяснял из коридора, что покинул пост ради казённых лошадей. Пристав спросил, кто приказал ему бежать. Рябов ответил: все бежали. Оболенский записал и это.

— Трубку здесь не оставлю, — сказал он, когда Вера закончила бинтовать мне бок.

— Утром вы не собирались носить её по городу в кармане.

— Утром шкаф запирался.

Он завернул коробку в новый лист, перевязал, поставил три печати и убрал под мундир. Получилось заметно. Титов предложил казённый мешок. В мешке, по словам письмоводителя, недавно носили селёдку. Пристав отказался.

Вяземский появился ближе к полуночи. Кто-то успел послать в редакцию раньше, чем полиция перекрыла переулок. Журналист принёс конверт с двумя стеклянными пластинками и запахом химикатов. Увидев разбитое окно, он сначала потянулся за блокнотом, потом заметил лицо Оболенского и убрал руку.

— Я не печатать, — сказал он. — Я показать пришёл.

— Что на пластинках? — спросил я.

— Пока тени. Один снимок испорчен, на втором улица есть, телеги есть. Разбирать надо днём, печатать крупнее. Я принёс негативы, потому что после сегодняшнего не хочу держать их один.

Оболенский долго смотрел на конверт, потом позвал ещё двух городовых. Из части вышли все разом: пристав с трубкой под мундиром, Вяземский с пластинками за пазухой, два вооружённых полицейских, Титов с распухшим носом и я, потому что Оболенский решил доставить меня до лечебницы под тем же конвоем. Во дворе всё ещё пахло жжёным конским волосом. Рябов сидел на перевёрнутом ведре и караулил пустой шкаф, дверь которого больше не закрывалась. Письмоводитель догнал нас у ворот с протоколом и потребовал подпись под словами «вещественный предмет не утрачен». Оболенский поставил коробку ему на спину, я расписался, чернильная капля упала на воротник, и он ещё долго тёр её рукавом, не замечая, что размазывает. Вяземский предложил оставить в протоколе место для утреннего продолжения. Вера из темноты велела всем идти быстрее. На спуске Титов дважды чихнул, сбился с шага и едва не ткнул фонарём Оболенскому в спину; после этого пристав отправил его замыкающим, а меня поставил впереди, чтобы я не исчез по дороге.

Глава 5. Команда без хозяина

К тому времени, когда член управы в третий раз потребовал установить, кто именно опоздал к Фуксману, у меня затекла здоровая рука, а больной бок начал дёргать при каждом вдохе. Заседание шло в малом зале думы, где на стене висел портрет государя, под портретом потела высокая голландская печь, а за длинным столом четырнадцать взрослых мужчин выясняли, кто из них первым заметил дым семнадцатого мая. Никто не заметил. Это не мешало каждому подробно объяснять, почему заметить обязан был сосед. Меня посадили у стены между Рыбиным и шкафом с годовыми отчётами. Оболенский устроился ближе к председателю и время от времени придерживал ладонью левую сторону мундира. Там, под сукном, лежала коробка с металлической трубкой. После ночного вора пристав перестал доверять шкафам и заметно проиграл в осанке.

— Городской обоз получил вызов в шесть часов двенадцать минут, — говорил член управы, сухой человек с бакенбардами и красной полосой от воротника на шее. — Это следует из журнала. На Воскресенскую вы прибыли в шесть часов тридцать семь. Двадцать пять минут.

— Следует из переписанного журнала, — ответил Рыбин. Он сидел тяжело, обеими ладонями на коленях, и даже не смотрел на бумагу. — Старый залило. Время в новом ставили после отбоя.

— То есть официальный журнал недостоверен?

— То есть в него капала вода, пока люди качали насос.

— Я спрашиваю о времени.

— А я отвечаю, отчего оно поплыло.

Председатель комиссии звякнул серебряным колокольчиком. Колокольчик был размером с чайный и звенел так вежливо, что спор его не заметил. Рядом с председателем сидел представитель полицмейстера, дальше — двое гласных, казначей добровольного пожарного общества, Баженов и ещё несколько людей, чьи фамилии называли перед началом. Я запомнил не все. Память нового тела подсовывала отрывки — этот торговал железом, тот однажды не дал денег на крышу депо, третий любил проверять конюшни после завтрака, — но соединить лица с именами не получалось. У двери Мансур сидел на отдельном стуле как представитель погорельцев. Ему предлагали место у стены. Он переставил стул ближе к столу, никого не спросив. Вяземского в зал не пустили; его ботинок и край блокнота появлялись в щели всякий раз, когда письмоводитель открывал дверь.

— Господа, — сказал председатель, дождавшись, пока член управы перестанет трясти журналом, — нам требуется установить причины неудовлетворительных действий пожарных сил и определить меры, которые успокоят население.

— Населению нужен кров, — негромко заметил Мансур. — Потом можно успокаивать.

Председатель посмотрел на него поверх очков.

— Вам будет предоставлено слово.

— Я не просил. Я уточнил порядок.

Член управы снова раскрыл журнал. Он уже нашёл виноватое место и боялся потерять.

— Первый обоз ушёл к Фуксману почти полностью. Кто распорядился не оставить резерва?

— Я, — сказал Рыбин.

— Признаёте ошибку?

— Признаю, что к Фуксману сообщили о людях в доме и керосине в пристройке. О втором пожаре не сообщили ничего. Резерв без вызова стоит. С вызовом едет.

— Но резерв не стоял.

— Потому что до этого из двух лошадей одна хромала, а вторую город забрал возить имущество комиссии по благоустройству.

Член управы перелистнул страницу, словно лошадь могла найтись в приложении.

— Временно забрал.

— Она временно и возила кирпич, пока Заисточье горело.

— Кирпич предназначался для противопожарной стены у торговых рядов.

— Хороший кирпич, — сказал Мочалов из-за моей спины. — Не загорелся.

Его тоже вызвали как старшего трубника, но места за столом не дали. Мочалов постоял минуту, нашёл под окном сундук для бумаг и сел на крышку. Теперь говорил оттуда, не снимая фуражки. Председатель нахмурился.

— Кто разрешил трубнику присутствовать?

— Вызывали знающих лиц, — ответил Рыбин. — Он насос знает. Остальные здесь больше по бумагам.

— Прошу соблюдать уважение к комиссии.

— Насос просить не надо, — сказал Мочалов. — Он уважает всякого, кто меняет манжеты вовремя.

Рыбин повернул к нему голову. Мочалов снял фуражку и положил на колени. На этом уважение закончилось.

Представитель полицмейстера прочёл рапорт Оболенского. Там не было ни поджога, ни заговора: два почти одновременных возгорания, сходные повреждения засовов, сходный запах нефтяного продукта, показание каланчиста о двух похожих повозках. О ночной попытке украсть трубку он сказал отдельно и ещё осторожнее. Неизвестный проник в помещение для хранения вещественных предметов, воспользовавшись отвлекающим задымлением конюшни; предмет не утрачен; личность не установлена. По залу прошёл шум. Баженов не переспросил, что пытались украсть. Он только положил палец между страницами своей папки и дождался конца.

— Вы связываете нападение с пожаром? — спросил один из гласных.

— Я связываю его со шкафом, который открыли, и коробкой, которую пытались вынести, — ответил Оболенский. — Остальное требует доказательств.

— Корнеев находился при этом?

— Находился.

— Почему отстранённый пожарный служитель проводит ночи в полицейской части рядом с уликами?

— Потому что читал протокол осмотра.

— Это обычный порядок?

— После пожара такого размера обычного порядка осталось немного.

Оболенский сказал это сухо, но член управы всё равно записал. Я знал этот вид записей: не для памяти, а чтобы позже вынуть нужную фразу и посадить рядом с другой. В 2026-м заседания после крупных пожаров отличались проектором, бутылками воды и тем, что виновного начинали искать ещё до окончания тушения. Здесь обходились чернилами. Результат обещал быть знакомым.

Председатель наконец дал слово добровольному обществу. Казначей сообщил, сколько рукавов, багров и людей оно выставило. Получалось много, пока Рыбин не спросил, сколько рукавов подходило к городским насосам. Казначей назвал все исправными, Мочалов — разными, а запрос на переходные муфты нашёлся в папке самого казначея, где пролежал с зимы.

Потом говорили о колодцах, водовозах, полицейском оцеплении, толпе и приказе разобрать два двора. На дворах спор задержался надолго. Один гласный требовал признать действия необходимыми, второй опасался, что тогда любой пожарный сможет разрушить застрахованный дом, третий предлагал возмещать стоимость из городского запаса и сразу спросил у казначея, сколько там осталось. Казначей ответил неразборчиво. Кривенков прислал письменную жалобу на меня, Мансура, Рыбина, Оболенского, газету и неизвестных лиц, похитивших из его конторы долговые бумаги под видом спасения. Фуксман прислал другую бумагу: требовал выяснить, почему направленный к нему служитель Корнеев не явился до пожара. Обе бумаги председатель положил рядом. Я получался человеком, который одновременно слишком много сделал на Татарской и ничего не сделал на Воскресенской. Для комиссии это было удобно: можно выбрать любую половину.

— Корнеев, — позвал Рыбин, не поворачиваясь. — Встань, когда спрашивают.

Я уже стоял. Бок не позволил сделать это быстро, поэтому со стороны могло показаться, что я раздумывал над подчинением.

— Вы подтверждаете, что самовольно приняли руководство людьми, не состоявшими под вашим началом? — спросил председатель.

— Подтверждаю, что руководил.

— Самовольно?

— Рыбин был на другом пожаре. Дом уже горел. Спросить его не мог.

— Пристав запретил разбирать постройки.

— Запретил. Потом помогал выводить людей из лечебницы.

Оболенский поднял глаза. Я не стал уточнять, что помогать он начал после того, как понял направление огня. Не из великодушия — просто не хотел отдавать комиссии лишнюю правду.

— Считаете свои действия безупречными? — продолжил председатель.

— Нет.

Он приготовился к спору и на мгновение остался без вопроса.

— Какие же ошибки вы признаёте?

За столом сразу стало тише. Рыбин смотрел перед собой. Вяземский перестал шуршать за дверью. Я мог перечислить чужие: поздний вызов, лошадь с кирпичом, несовместимые рукава, каланчиста без связи с улицей. Своих тоже хватало. Я полез под балку за Яшкой, не зная, выдержит ли перекрытие. Долго держал людей у разрыва. Отправил добровольцев туда, где они не понимали команд. В моей прежней жизни объяснение такой задержки уже закончилось похоронами, и от мысли произнести её вслух в этом зале ладонь под бинтом снова зачесалась.

— Я командовал людьми, имён которых не знал, — сказал я. — Не мог проверить, кто умеет работать в дыму, кто только так думает. У нас не было общего сигнала отхода. Насос перенесли без осмотра дороги и чуть не оставили в грязи. Двоих раненых я увидел позже, чем должен был. Дома разобрали правильно. Остальное — как получилось.

— Скромность после газеты, — заметил один из гласных.

— Газета там не работала. Она потом пришла.

В щели двери исчез ботинок Вяземского.

Председатель постучал ногтем по столу.

— Вы признаёте недостаток организации. В таком случае что, по вашему мнению, должна была сделать городская команда?

— Какая именно?

— Городская пожарная команда.

— В городе их несколько. Полицейские слушают Рыбина и приставов. Добровольцы — своё правление. Заводские — хозяев. На одном пожаре вчера распоряжались человек пять, не считая тех, кто кричал громче. Вы спрашиваете, кто опоздал. Они все приехали каждый на свой пожар.

Представитель полицмейстера подался вперёд.

— Пожарная служба подчиняется установленному порядку.

— На улице этот порядок делит один рукав между тремя начальниками.

— Вы предлагаете отменить подчинение полиции?