Пожарный Российской Империи. Том I

— Я предлагаю во время тушения назначать одного начальника на месте. До отбоя. Потом можете снова делить людей по ведомствам и судить этого начальника здесь.

— Разумеется, начальником вы видите себя, — сказал казначей добровольного общества, не поднимая головы от папки.

— На Татарской видел. На следующем пожаре им может быть Рыбин или тот, кто прибыл первым и знает участок. Но имя должно быть одно. И команда в Заисточье нужна своя. Не после того, как обоз спустится с площади, а там, где загорелось.

Я не собирался предлагать команду. По дороге в думу думал только не дать им похоронить два очага под спором о минутах. Но вокруг стола уже третий час двигали одну и ту же вину, а за окном по Воскресенской тянулись телеги с погорельцами. Пока город установит, кому принадлежал рукав, его опять повезут через полгорода, и никто не вспомнит, что головка к насосу не подходит.

— Из кого? — спросил Рыбин.

Не председатель. Рыбин.

— Из местных добровольцев и тех служителей, кого дадите. Небольшой дежурный обоз. Насос, две лошади, рукава, лестница, багры. Своя запись вызовов. На месте — один командует всеми, кто к нему присоединился.

— Служителей у меня лишних нет.

— Дайте двоих.

— Тебя посчитать?

— Если комиссия разрешит.

— Она тебе пока разрешила сидеть у шкафа.

Председатель снова позвонил. На этот раз колокольчик услышали, потому что спорить стали уже со мной.

— Заисточное отделение было упразднено из-за недостатка средств, — сказал член управы. — Помещение пришло в негодность ещё до пожара.

— После пожара стало просторнее, — заметил Мочалов.

— Там нет конюшни.

— Есть стены от конюшни.

— Нет кровли.

— Над одной стойловой ещё есть.

— Господин Рыбин, ваш трубник намерен отвечать на каждую фразу?

— Пока знает ответ.

— Денег на отдельную команду бюджетом не предусмотрено, — продолжил член управы уже громче. — Жалованье, фураж, ремонт, снаряжение. Город принимает тысячи погорельцев. Новое учреждение сейчас невозможно.

— Не учреждение, — сказал я. — Временная команда на тридцать дней. Помещение у вас уже есть. Людей даст район. Снаряжение соберём из уцелевшего. Деньги нужны на фураж и ремонт.

— «Соберём» не является сметой.

— А сгоревшие сто пятьдесят три двора являются?

Он покраснел до бакенбард. Рыбин медленно повернул голову ко мне.

— Корнеев.

— Молчу.

— Уже поздно.

Мансур поднялся со стула. Он всё заседание делал пометки на маленькой дощечке, не в тетради. Теперь положил её на край стола.

— Заисточье даст людей, — сказал он. — Не всех и не навсегда. Семьи выберут тех, кого могут отпустить от работы. Добровольное общество запишет, кто служит и на каких условиях. Пожертвования пройдут через открытый счёт. Если город пожелает назвать это своей командой, город тоже покажет счёт.

— Кто уполномочил вас говорить за весь район? — спросил один из гласных.

— Никто. Поэтому я сказал только то, что уже согласовали дворы у лечебницы. За остальных не говорю.

— Добровольцы не обязаны подчиняться полицейскому служителю.

— Не обязаны, — согласился Мансур. — Потому выберут сами, идти ли к нему.

— А если не выберут?

— Тогда ваша задача станет дешевле.

Баженов закрыл папку. До этого он слушал, не вмешиваясь, и лишь однажды попросил письмоводителя повторить стоимость утраченного насоса. Когда заговорил, председатель даже не потянулся к колокольчику.

— Две лошади дам я, — сказал Константин Яковлевич. — На месяц. С упряжью и кормом. Город не понесёт расхода, а комиссия получит возможность проверить предложение без нового учреждения.

Член управы оживился первым.

— На каких условиях?

— Без платы.

Мансур посмотрел на него.

— Без возврата?

— Лошади не лес, Мансур Галеевич. Через месяц мне желательно получить их живыми.

— Значит, это ссуда имуществом.

— Называйте так.

— Корм тоже ссуда?

— Корм лошадь возвращает хуже.

Кто-то за столом засмеялся. Баженов не улыбнулся. Он повернулся ко мне.

— Команда получит всё сегодня. Моё предложение вам это не меняет.

Он говорил о заводском месте. Остальные не знали суммы, но Вяземский за дверью снова зашуршал. Я посмотрел на Мансура.

— Лошадей принять по описи. Корм взвешивать. В журнале указать, что дал Баженов и кто распорядился.

— Уже лучше, — ответил Мансур. — А право забрать?

— Только по окончании тридцати дней или по решению комиссии. Не по записке с лесного двора.

Баженов чуть приподнял брови.

— Вы распоряжаетесь моими лошадьми до того, как получили команду.

— Проверяю, есть ли повод получать.

— Впишите условие, — сказал он письмоводителю. — И содержание у моего поставщика фуража. Счета направлять комиссии.

Лошади оставались его, овёс отпускал его поставщик, комиссия принимала его счета. В первой же ведомости фамилия Баженова появлялась трижды, моя — под распиской. Я мог отказаться и потом объяснять двенадцати людям, почему исправный насос надо тащить на себе. Подписывать чужой корм мне нравилось не больше, но с ним повозка хотя бы двигалась.

— Принимаем на указанных условиях, — сказал я.

— Вы пока ничего не принимаете, — напомнил председатель. — Комиссия совещается.

Нас выставили в коридор. Рыбин вышел первым, за ним Мочалов. Я задержался, пропуская Мансура, и услышал, как член управы за закрывающейся дверью спросил, можно ли отнести расходы на временную помощь погорельцам, а не на пожарную часть. Вяземский стоял у окна и быстро переписывал заметки. Увидев нас, закрыл блокнот ладонью.

— Решили? — спросил он.

— Решают, — ответил Рыбин.

— Это хуже. Когда не решают, хотя бы знают результат.

Оболенский вышел последним. Левая пола мундира оттопыривалась: трубку он всё ещё носил под ней. Пристав предупредил, что собственная команда не даёт мне права вести следствие, задерживать людей и осматривать склады. Я пообещал ограничиться пожарами. Он не поверил, но спорить не стал — коробка при каждом шаге била его по ребру.

Рыбин подошёл к окну. На площади внизу стояли извозчики, два торговца спорили с городовым, женщина продавала пирожки прямо с корзины. Он смотрел не на них, а дальше, туда, где над Заисточьем ещё поднималась пыль от разборки пожарища.

— Зачем тебе это? — спросил он.

— Что именно?

— Команда. Газета тебя уже похвалила. Баженов работу предложил. От суда пока отпустили. Умный человек выбрал бы одно и сидел тихо.

— Вы бы выбрали?

— Я не умный. Я брандмейстер.

— Тогда знаете.

Рыбин пожевал ус.

— Знаю, что ты вчера полез под чужую балку за Серебряковым. И что сегодня предлагаешь собрать ещё двенадцать человек, чтобы было за кем лезть. Не лучший довод.

— Поэтому нужен журнал. И тот, кто сможет приказать мне выйти.

Он посмотрел на меня сбоку. Про Лёху я не говорил. Рыбин слышал только странную просьбу человека, который два дня назад никого не слушал.

— Мне двоих лишних взять неоткуда, — сказал он. — Мочалова дам на неделю. Потом вернёшь.

— А Яшку?

— Яшка не имущество, чтобы его давать. Он уже внизу ждёт.