Пожарный Российской Империи. Том I

— Он за жеребёнком пошёл, — сказала какая-то женщина. — В дальний хлев.

Саитов выругался по-татарски и двинулся к воротам. Я поймал его поперёк груди.

— Покажи где. Пойдём вдвоём.

— Мой племянник.

— Поэтому ты останешься снаружи и покажешь выход, если нас развернёт дым.

Он попробовал скинуть мою руку. Силы у него были, но Мансур обхватил его сзади за плечи.

— Корнеев прав, Хабибулла-абзый. Ты нужен семье живым.

— А мальчик кому нужен?

— Мне, — сказал я. — Федька, со мной.

В дальнем дворе уже горела межа. Огонь шёл по забору на уровне плеч, потрескивал, как очередь из мелкокалиберной винтовки. Мы пригнулись и пробежали к хлеву. Дверь была открыта, внутри бился жеребёнок, привязанный слишком коротко. Рашид лежал у его задних ног и прикрывал голову руками. Конь лягал стену, доски дрожали; подойти спереди мешала кормушка, сзади — копыта.

— Верёвку режь! — крикнул я.

Федька сунулся внутрь, жеребёнок ударил. Копыто прошло возле его виска и вышибло щепу из косяка.

— Не лезь! Топор дай.

Я просунулся сбоку, насколько позволяла кормушка, и рубанул по привязи. С первого раза промахнулся: чужое тело ещё не привыкло к длине рук, а дым ел глаза. Со второго перерезал половину. Жеребёнок рванулся, верёвка лопнула; животное пронеслось мимо, задев меня плечом, и исчезло во дворе. Федька вытащил Рашида за ворот. Мальчик был в сознании, только оглушён и страшно зол.

— Он бы сгорел! — заорал он, отбиваясь. — Дядь, пустите, он убежит!

— Пусть, — прохрипел я. — У него сегодня отпуск.

На обратном пути загоревшаяся доска рухнула поперёк прохода. Федька с мальчишкой успели проскочить. Я задержался на шаг, поднял руку, и этот один шаг вдруг стал тем самым, из другого склада, из другого года. Лёха уже был у ворот, уже мог выйти, но увидел, что я остался под стеллажом, и вернулся. Он снял перчатку зубами, потому что пальцы не слушались, и крикнул: «Саныч, я здесь». Двадцать три года — возраст, когда человек произносит это так, будто одним присутствием способен отменить обрушение.

Доска ударила по земле. Искры лизнули штаны. Я не стал искать умный путь и прыгнул через неё, обжёг ладонь, содрал колено. На улице Саитов вырвал Рашида у Федьки и ударил по затылку — сперва мальчишку, потом, подумав, жеребёнка, который прибежал следом и остановился возле ворот. Мансур молча перевёл щепку из одной кучки в другую.

— Все? — спросил я Раю.

Она пересчитала, кивнула и сказала:

— Теперь все.

— Запомни эту девочку, Яшка. Она тебе должность спасла.

— У меня нет должности.

— Вот именно.

Яшка хотел ответить, но увидел мою ладонь.

— Обожглись?

— Нет, покраснел от счастья. Верёвки сюда.

Дальше разговоры кончились. Верёвку закинули за печную трубу Саитова, вторую закрепили на стропилах со двора. Люди налегли. Труба устояла, зато оторвался наличник и прилетел Мочалову под ноги. Он поднял резную доску, рассмотрел и отдал хозяину.

— Крепко строил.

— Отец строил, — ответил Саитов.

Больше он ничего не сказал. Полез на верёвку рядом с нами.

Крыша поддалась не сразу. Тес скрипел, гвозди визжали, из щелей сыпалась труха. Мы тянули, пятясь по грязи, и в какой-то момент весь скат поехал к нам. Люди бросили верёвку кто раньше, кто позже. Край крыши ударился о землю, разлетелся, накрыв двоих. Одного вытащили сразу. Второй, молодой работник красильни, прижал к животу руку и смотрел на торчащий из ладони гвоздь с оскорблённым удивлением.

— К лечебнице его, — приказал я.

— Да я сам…

— Конечно. С гвоздём удобнее держаться.

Мансур подхватил парня под здоровый локоть. Оболенский всё ещё стоял у ворот с исписанным листком. Пыль осела на его мундире, сделав пристава похожим на мельника. Он взглянул на раненого, на рухнувшую крышу и подошёл ко мне.

— Вы обещали порядок.

— Я обещал разбор. Порядок вы придумали сами.

— Сколько людей сейчас во дворе?

Я обернулся к Яшке. Тот уже держал уголь наготове.

— Девятнадцать! — крикнул он. — Двадцатый Мансур Галеевич вышел с раненым!

Пристав помолчал, затем расправил измятый листок.

— Хорошо. Продолжайте в тех же пределах. Константинов, останетесь здесь и будете записывать раненых. Если Корнеев полезет ломать третий двор — остановите.

Молодой полицейский вытянулся.

— Каким образом, ваше высокоблагородие?

Оболенский посмотрел на топор у меня в руке.

— Разумным, — сказал он и отошёл.

Второй дом лёг быстрее. Марфа Петровна сама указала, куда цеплять крюки, потому что покойный муж менял задние балки и она помнила, какая сгнила. Когда передняя стена наклонилась не во двор, а на улицу, именно Марфа первой заметила и шарахнула меня сковородой по плечу. Не сильно, предупреждая. Мы перебросили верёвку, натянули сбоку и свалили стену внутрь. Поднялось облако пыли, смешалось с дымом. На несколько секунд исчезли люди, насос, небо; я слышал только кашель и крик Яшки, требовавшего всем отметиться.

Из облака вышли семнадцать. Вошли восемнадцать.

На этот раз искать долго не пришлось. Не хватало самого Федьки. Он отозвался из-под обломков, не голосом — постучал багром по доске. Мы с Мочаловым подняли край стены, двое вытащили его за ноги. Левое плечо висело ниже правого, лицо стало белым под сажей.

— Не сломано, — сказал он, едва отдышавшись.

— Ты ещё скажи, что не твоё.

— Вывих. Дёрнуть надо.

Мочалов пощупал плечо. Федька взвыл и попытался ударить его здоровой рукой.

— Точно вывих, — заключил Мочалов. — Раз дерётся, жить будет.

— В лечебницу. И не дёргать здесь.

— Там баба дёрнет, — мрачно пообещал Федька.

— Там сестра милосердия.

— Я про неё и говорю.

Разрыв получился уродливый. В центре лежали две развороченные усадьбы, торчали печные трубы, по краям дымили остатки заборов. Проулок мы расширили, но земля была завалена досками, сундуками, клетками, узлами и людьми, которые немедленно начали переносить спасённое обратно, словно огонь мог не заметить их уверенности. Я приказал всё убрать за лечебницу. Марфа Петровна назвала меня грабителем, взвалила на спину тюк и пошла первой.

Пламя дошло до края разобранных дворов через несколько минут. Оно выскочило из соседнего сарая, ударило в стоящую стену Саитова и поднялось выше трубы. Стена пока прикрывала нас от прямого жара, как мы и рассчитывали. Не рассчитывали мы на то, что под ней окажется сложено берёзовое полено на полене. Дрова занялись разом.

— Растаскивать! — крикнул я.

— Поздно, — отрезал Мочалов. — Водой прижмём.

— Воды мало.

— А рук ещё меньше. Качай!

Он был прав. Я встал к рычагу рядом с работниками. Насос скрипел на каждом ходе и норовил уехать назад. Из ствола шла то струя, то кашель. Федьку заменил Саитов; он держал рукав с Ибрагимом, направляя воду в основание огня. Пар обжигал лица. Доски под ногами дымились, их забрасывали землёй. Кто-то сзади сунул мне мокрую тряпку. Я обмотал ладонь, не глядя.

Огонь ел собственный воздух, ревел за стеной, но перескочить сразу не мог. Первый порыв мы выдержали. Потом ветер изменился — не направлением, всего на несколько градусов, однако этого хватило, чтобы пламя обогнуло трубу и потянулось к проулку. На крыше лечебницы загорелась голубятня.

— Вот теперь началось, — сказал Мочалов.

***

К лечебнице я бежал через людей, лежанки и выставленные прямо на улицу столы. Двери дома были распахнуты, из них выносили тюфяки. Под яблонями во дворе сидели и лежали раненые: обожжённые, ушибленные, один старик в нижней рубахе держал перед собой здоровую и обожжённую ладони, сравнивая, словно не мог решить, какая ему нравится меньше. Егор, тот самый приказчик Кривенкова, лежал на снятой двери. Штанина была разрезана, голень перетянута лубками. Рядом Пахом держал его за плечо и шептал что-то бессмысленное, успокаивая скорее себя.

Женщина в сером платье стояла на коленях перед работником с гвоздём в ладони. Волосы у неё выбились из-под косынки и прилипли к вискам. Она обрезала ткань вокруг раны, не слушая его рассказ о том, что гвоздь вошёл неглубоко.

— Глубину мы измерим без вашего мнения, — сказала она. — Держите руку ровно. Мансур Галеевич, если он ещё раз дёрнется, сядьте ему на грудь.

— Я тяжёлый.

— Тогда он быстро проникнется благоразумием.

Мансур заметил меня и кивнул на крышу. Голубятня уже горела, птицы метались над двором.

— Вера Николаевна, — позвал он. — У нас посетитель.

Женщина подняла голову. Серые глаза, острый усталый нос, у щеки пятно чужой крови. Смотрела она на меня без удивления и без радости, как врач смотрит на дополнительную травму, которую пока не успели занести в журнал.

— Корнеев, — сказала она. — Значит, слухи не ошиблись. Вы всё-таки явились туда, где горит.

— Сам переживаю.

— Переживать будете позже. Что с крышей?

Я ожидал вопросов о прежнем Корнееве, но она уже повернулась к гвоздю. Пришлось говорить по делу.

— Голубятню сбросить. Доски вокруг снять на два аршина, крышу проливать изнутри. Всех, кто может идти, вывести за дом. Лежачих оставить у северной стены, там дым позже ляжет.

— Почему не вынести всех?

— Во дворе через минуту посыплются головни. Понесёте лежачих дальше — потеряете людей на дороге.

— А если ваш разрыв не удержит?

— Тогда понесём. Но не сейчас.

Вера выпрямилась. Она была ниже меня и, вероятно, легче вдвое, однако разговор почему-то сразу пошёл так, будто доказывать право распоряжаться здесь должен я.

— У меня двенадцать лежачих, четверо с ожогами, один с раздробленной голенью, две женщины без сознания от дыма. Ещё люди идут. Сколько времени вы покупаете своими разрушенными домами?

— Не знаю. Может, час. Может, пять минут.

— Наконец-то точный ответ.

Она подозвала двух помощниц, приказала перенести воду под крышу, а тюфяки — к северной стене. Никто не переспросил. Федьку уже усадили возле крыльца. Увидев Веру, он прижал повреждённую руку к боку и попытался незаметно отползти.

— Фёдор! — окликнула она.

— Я не к вам, Вера Николаевна. Я мимо.

— Раз уж мимо, оставьте плечо.

— Само встанет.

— Безусловно. Года через два.

Она кивнула Мансуровым работникам. Те с явным удовольствием придержали Федьку. Вера ощупала сустав, велела ему смотреть на меня и спросила:

— Корнеев, вы зачем снесли дом Звонарёвой передней стеной?

— Не передней. Боковой.

— Госпожа Звонарёва утверждает, что передней.

— Через час разберёмся, какая где была.

Федька повернул голову на звук моего голоса. Вера потянула его руку и одновременно упёрлась коленом. Раздался глухой щелчок. Федька открыл рот, но несколько секунд не мог подобрать ругательство, достойное случая.

— Вот, — сказала Вера. — Уже полезнее разговора с начальством. Косынку ему.

— Я не начальство.

— Это заметно. Начальство обычно приходит после пожара.

С крыши закричали. Голубятню пытались свалить багром, но крюк застрял. Я отдал топор ближайшему работнику, показал, куда рубить стойку, и полез на чердак. Вера поймала меня за обожжённую ладонь. Боль пришла с опозданием, резкая, до локтя.

— Куда?

— На крышу.

— С этой рукой вы удержите только ложку. И то недолго.

— Там люди не знают, что рубить.

— Так скажите им снизу. Или у вас распоряжения действуют лишь в сопровождении личного подвига?

Я выдернул руку резче, чем следовало.

— Подвиг закончился утром. Сейчас работа.

Она чуть прищурилась. Попал я не в неё — в себя, и оба это услышали.

— Тогда работайте головой, Андрей Сергеевич. Руку я заберу позже.

Лезть на крышу всё равно пришлось, но не мне. Саитов выбрал двух лёгких парней, знавших стропила этого дома, и отправил их наверх. Я командовал из двора, запрокинув голову. Стойку подрубили, верёвку пропустили через слуховое окно. Голубятня свалилась во двор вместе с горящими рейками. Её растащили крючьями и залили тремя вёдрами — почти роскошь.

К тому времени к лечебнице добрался дым. Он шёл низко, бил в глаза, прятал улицу по колено, потом по пояс. Люди снова начали метаться. Какая-то женщина ворвалась во двор, таща за руки двух детей, и потребовала спасти сундук. За ней прибежал мужчина с самоваром. Самовар был раскалён, хозяин держал его через подол рубахи и не замечал, что обжигается.

— К северной стене! — кричал я. — Проход не занимать! Вещи за ворота не ставить!

— Там воры!

— Здесь огонь.

— Воры хуже!

Спорить с этим мировоззрением было поздно. Я отобрал самовар и бросил в бочку с грязной водой. Хозяин завыл, будто утопили родственника, полез следом. Мочалов, появившийся из дыма, ухватил его за ворот и вытащил.

— Насос встал, — сказал он мне.

— Совсем?

— Нет, отдохнуть прилёг. Манжета вывернулась. Дай полминуты.

— У тебя четверть.

— Тогда стой рядом и считай, мне легче станет.

Он опустился на колени прямо в грязь и снял крышку цилиндра. Я ничего не мог ему предложить, кроме дыма и советов, поэтому пошёл проверять проулок. Стена Саитова горела насквозь. За ней рушился соседний сарай. Разрыв держал прямое пламя, но головни летели поверх нас и сыпались на лечебницу, дальше, на сады, на дома за северной стеной. Сразу пять крыш дымили. На каждой были люди с вёдрами, и на каждой они считали свой дом центром города.

У проулка меня встретил Оболенский. Мундир он всё-таки расстегнул, волосы прилипли ко лбу, в руке вместо перчатки держал багор.

— С Воскресенской прислали одну бочку, — сказал он. — Остальные останутся там. Рыбин считает, что огонь у Фуксмана ещё опасен.

— Он прав.

Пристав явно ждал другого ответа.

— Вы даже не спросите, почему вам не помогают?

— Потому что у них свой пожар. Бочку сюда. Лошадей за лечебницу, у разворота не ставить. И нужен человек на перекрёстке, чтобы не пускал повозки в дым.

— Вы опять распоряжаетесь полицией.

— Можете считать просьбой, если так быстрее.

Оболенский посмотрел на свой багор, словно только сейчас заметил его в руке.

— Константинов! — позвал он. — Перекрыть перекрёсток. Бочку поставить у северных ворот. И никого не задерживать без моего приказа, даже если Корнеев начнёт ломать третий дом.

— Я не начну.

— Почему-то это меня не успокаивает.

В проулок вбежал Ибрагим с мокрым тулупом на плечах. Он сообщил, что занялся навес у задней стены лечебницы. Мы двинулись туда. Навес стоял вплотную к дровяному сараю, а тот — к дому. Под крышей висело бельё; оно уже тлело, белые простыни покрывались бурыми дырками. Женщины пытались снимать их с верёвок.

— Бельё бросить! Навес валим наружу!

— Чистое же! — возмутилась одна.

— Скоро снова стирать.

Мы подрубили два столба. Третий оказался дубовым, топор отскакивал. Ибрагим накинул цепь, люди потянули. Навес накренился и застрял на стене сарая. Огонь побежал по стропилам прямо к карнизу лечебницы.

В тот момент со стороны улицы закричали, что горит дом за проулком. Потом ещё один голос назвал другую крышу. Я видел оба дыма. Если отправить туда людей и воду, лечебница останется с одним Мочаловым и сломанным насосом. Если оставить — два дома сгорят. В одном дворе у ворот стояла женщина с младенцем и смотрела на меня, уже понимая, что я выбираю.

— Корнеев! — крикнул Оболенский. — Куда бочку?

Я показал на лечебницу. Женщина у ворот ничего не сказала — прижала ребёнка к груди, повернулась и пошла к своему дому. За ней двинулись соседи с вёдрами, и это было хуже ругани.

— Там люди, — произнёс Мансур.

— Людей пусть выводят. Дома не удержим.

— Я понял. Они — нет.

— Объясни.

Мансур посмотрел на меня устало и зло. Впервые его спокойствие дало трещину.

— Я могу объяснить, почему надо отдать свой дом. Не могу сделать так, чтобы это не было твоим решением.

— Моим, — согласился я. — Скажи именно так.

Он задержался на секунду, затем побежал за женщиной. Я остался у навеса, чувствуя, как выбор уже укладывается мне на плечи рядом со всеми предыдущими. В две тысячи двадцать шестом я тоже выбирал. Склад или отход. И решил, что у нас есть ещё полторы минуты, потому что термокамера показывала терпимую температуру у двери. Я не учёл банки с растворителем за гипсокартоном. Лёха вернулся за мной, а не за складом; бумага потом написала, что звено действовало в условиях внезапного развития пожара. У бумаги вообще великолепный характер. Она никого не обвиняет, пока внизу стоит правильная подпись.

— Тяни! — заорал я, чтобы не слышать собственную память.

Навес оторвался от стены. Люди повалились назад, цепь хлестнула по земле. Горящие стропила рухнули во двор. Мы растащили их баграми. Бочка с Воскресенской пришла вовремя: лошади были белыми от пены, возчик — чёрным от сажи. Он не стал спрашивать, кому вода нужнее. Мочалов починил насос, соединил рукав и ругался над несовпадающей гайкой так яростно, будто именно резьба устроила пожар. Пришлось стянуть соединение мокрой кожей. Вода ударила по карнизу, пар накрыл двор.

Дальше время распалось. У пожара есть часы, но нет минут; помнишь не порядок, а отдельные куски. Чей-то мокрый рукав на лице. Песок во рту. Мочалов, лежащий животом на насосе и прижимающий ладонью течь. Вера, которая выводит женщину из дыма, одной рукой поддерживая её под спину, другой тащит ящик с бинтами и ещё успевает ругать меня за незабинтованную ладонь. Марфа Петровна на крыше лечебницы, хотя я трижды приказал ей спуститься. Яшка под стеной, пересчитывающий не людей, а щепки, потому что люди лгут, а щепки пока нет. Рая рядом, серьёзная, грязная, с уснувшим братом на коленях.

Огонь несколько раз доходил до разрыва и откатывался. Не потому, что мы его победили. Ему просто нечего было есть на земле, а ветер не мог решить, куда тащить пламя дальше. Потом занялся тюк кожи, который Саитов успел вынести и оставил посреди проулка. Тюк горел густым жирным дымом. Хозяин бросился спасать его; Мансур ударил двоюродного дядю по рукам, и они чуть не подрались. В конце оба тащили тюк баграми к огню, чтобы он сгорел подальше от лечебницы.

Вода в первой бочке закончилась раньше, чем мы признались в этом друг другу. Потом лопнул рукав. Мочалов отрезал плохое место ножом, состыковал концы деревянной втулкой и приказал качать медленнее. Мы ещё возились с соединением, когда рухнула печная труба Саитова, та самая, что прикрывала нас от жара. Кирпичи посыпались в проулок. Один ударил молодого Константинова по каске и сбил с ног. Оболенский сам оттащил полицейского за ворот, потом встал на его место и держал проход, не пуская людей к вещам.

За разрывом горел квартал. Иногда дым раздвигался, и я видел улицу дальше: дома стояли открытые, без дверей, потому что хозяева выносили всё; по мостовой двигались телеги, козы, коровы, дети, старики, сундуки. Потом огонь накрывал очередной двор, и люди бежали уже без имущества. Мужчина тащил на спине зеркало в золочёной раме. Упал, разбил его и сел среди осколков. Девочка несла один сапог. Старик катил пустую бочку, хотя воды в ней не было и набрать было негде. Рядом женщина поставила на землю самовар, аккуратно расправила под ним скатерть и только после этого заплакала.

Я узнавал такие лица. В моём времени одежда была другой, вместо сундуков люди выносили телевизоры, но после пожара человек всё равно ищет простое действие: поставить чашку, проверить телефон, закрыть дверь, которой уже нет. Ему нужно доказать рукам, что жизнь ещё подчиняется привычкам. Слова в этот момент мешают. Поэтому я ничего не говорил женщине со скатертью. Просто перенёс самовар подальше от искр и вернулся к насосу.

Лечебница загорелась дважды. Первый раз — карниз, второй — доски чердачного настила. Второй очаг нашли не мы, а Вера: услышала треск над палатой и полезла наверх с фонарём, хотя дым уже спускался по лестнице. Я встретил её у выхода. Она тащила за ворот перепуганного подростка-помощника, который полез следом без разрешения.

— Все вышли? — спросил я.

— Из палаты — да. С чердака — этот и я.

— Кто входил ещё?

— Никто.

Я посмотрел на Яшку. Тот поднял две щепки и переложил их в правую кучку.

— Сходится, — сказал он.

Вера проследила за его рукой.

— Кто это придумал?

— Рая.

— Умная девочка.

— Я тоже участвовал, — обиделся Яшка.

— Тогда девочка ещё умнее, раз сумела привлечь вас к полезному делу.

Яшка надулся. Вера взяла у меня топор, проверила лезвие большим пальцем и протянула обратно.

— На чердаке тлеет у трубы. Если пролить сверху, вода уйдёт по доскам. Надо вскрыть пол возле лежанки.

— Вы врач или пожарный?

— Я человек, которому жалко лечебницу. Вы, кажется, сегодня изображаете то же самое.

На чердак пошли Саитов и Мочалов. Я остался внизу и подавал воду. Раньше это показалось бы мне уступкой, почти трусостью. Командир должен видеть опасное место собственными глазами — так я объяснял себе каждый лишний вход. На самом деле мне нравилось, когда решение зависело только от меня. Тогда, если всё получалось, не надо было делиться правотой. Если не получалось — погибал тоже красиво и мог уже ни перед кем не объясняться. Лёха лишил меня этой удобной развязки: умер вместо меня.

— Корнеев, не спи! — крикнул сверху Мочалов. — Воду!

Я подал ведро Саитову. Он вылил половину в щель, вторую мне на голову. Снизу Вера сказала, что это, вероятно, лечебная процедура. Я ответил, что выставлю счёт. Она пообещала записать его рядом с домом Звонарёвой.

К вечеру ветер ослаб. Не сразу, не милосердно — просто перестал рвать дым в клочья. Огонь, лишённый разбега, опустился в развалины и начал доедать то, что лежало. Мы удержали лечебницу и четыре дома за ней. Два следующих сгорели до печей, ещё дальше улица исчезла в сплошном чёрном поле. Я видел это, но чувствовать что-либо сил уже не было. Радость требовала места внутри, а там сидели дым, жажда и женщина с ребёнком, которой я отдал приказ выводить людей из собственного дома.

Последний раз людей собрали у северной стены. Яшка хрипел, голос почти пропал. Он называл имена, Рая передвигала щепки. Не хватало троих. Двое оказались у бочки. Третий — старик в нижней рубахе — ушёл искать козу. Оболенский послал полицейского за ним, но я остановил.

— В дым один не пойдёт. Пусть возьмёт напарника и верёвку.

— Там уже не горит, — возразил пристав.

В этот момент в развалинах осела крыша. Из-под досок выбросило искры.

— Оно просто притворяется вежливым.

Оболенский посмотрел на меня, подозвал Константинова и дал ему второго человека. Через несколько минут они вернулись со стариком. Козу он нёс на руках. Она была жива и кусала спасителя за рукав.

— Теперь все, — сказала Рая.

Яшка сел рядом с ней прямо в грязь. Никто не похвалил его, и это было правильно: если человек делает полезное дело лишь ради похвалы, на следующем пожаре он выберет дело погромче.

***

Когда огонь отступил, город не стал тише. Просто вместо треска пришли кашель, плач, стук топоров по тлеющим балкам и голоса людей, которые искали своих. Над Заисточьем висел дым, густой, рыжий у заката. Он садился на лица и вещи ровным слоем, будто хотел сделать всех одинаковыми. Не получалось. У кого-то остался дом, у кого-то — сундук, у кого-то только чужая скатерть под самоваром.

Я сидел на ступени лечебницы, пока Вера срезала мокрую тряпку с моей ладони. Кожа под ней вздулась на двух пальцах, но ожог был терпимый. Хуже болело плечо после Марфиной сковороды, и ещё голова, в которой весь день звонили чужие колокола.

— Руку не сгибать, — сказала Вера, накладывая мазь. — Завтра перевяжу.

— Завтра она мне понадобится.

— Мне тоже много чего понадобится. Например, целая крыша и лекарства, которые вы залили водой.

— Крыша цела.

— Относительно. Как и вы.

Она затянула повязку чуть сильнее необходимого. Я не дёрнулся, потому что рядом сидел Федька и ждал слабости.

— Сколько раненых?

— У меня сорок один. Тяжёлых семь. Егор останется без ноги, если начнётся гниль. Двое обожжены так, что до утра могут не дожить. Погибших сюда пока не принесли.

— Пока?

— Не просите меня утешать вас, Андрей Сергеевич. Я занята.

Она сматывала остаток бинта аккуратными движениями. На запястье у неё была царапина, волосы пахли дымом. Я спросил:

— Мы раньше знакомы?

Руки у неё остановились.

— Вот, значит, как.

— Головой приложило.

— Вижу. Раньше вы не спрашивали, знакомы ли мы. Вы делали вид, что не знакомы.

— Почему?

Вера завязала узел и только потом посмотрела на меня.

— Это ваш вопрос, не мой. Вы привозили ко мне раненых, спорили о плате и уходили прежде, чем я успевала спросить их имена. Однажды явились сами — с разбитой губой, пьяный, злой — и потребовали зашить без вопросов. Я задала три. После этого вы здоровались со мной через раз. А сегодня распоряжаетесь людьми так, будто всю жизнь занимались только этим. Либо удар был очень удачным, либо прежде вы тщательно скрывали талант.