Пожарный Российской Империи. Том I

Я посмотрел на Яшку. Тот продолжал писать, морщась от каждого громкого звука. На виске проступила кровь сквозь тряпку.

— Подойди, — позвал я.

Он сунул дощечку Рае и поднялся, придерживаясь за стену.

— Я нормально, Андрей Сергеич.

— У тебя кровь из уха.

Яшка быстро провёл пальцами по шее, посмотрел на красное и спрятал руку за спину.

— Не моя.

— Конечно. Чужая сама заползла.

— Я работать могу.

— Считать можешь. На крышу не полезешь.

— Да что там считать? Все вернулись, кроме Федьки. Он на дальнем сарае.

— Почему раньше не сказал?

— Так он только что не вернулся.

Логика железная. Я попросил показать сарай. Яшка ткнул пальцем через два двора. На крыше действительно ползал огромный мужчина с багром. Спускаться он не торопился, зато был виден. Пока.

— Если пропадёт из виду — орёшь.

— Вы сами-то как дверь угадали? — Яшка не уходил. — Я рублю, вы изнутри кричите, будто видите. Там же дым.

— Дым иногда говорит.

Он фыркнул:

— Не врите.

— Тянуло внутрь. Когда открыл, дом получил воздух.

— Так люди же за дверью были.

— Поэтому сначала ищут другой выход. Окно, стену, что угодно. Потом рубят.

Яшка помрачнел. В голове он возвращался к каждому удару. Я видел это по тому, как дёргался угол рта.

— Я хотел быстрее, — произнёс он наконец.

— Все хотят быстрее. Огонь особенно.

— Вы меня теперь трусом считаете?

— Нет. Дураком.

Он вскинулся, но я поднял руку.

— Трус бы не полез. Умный полез бы иначе. Выбирай, кем хочешь стать.

Яшка долго смотрел на меня. Потом буркнул, что Федька всё ещё на крыше, и вернулся к дощечке. Обиделся. Отлично. Обиды иногда хватает до первого урока, страх выветривается быстрее.

С запада донёсся тяжёлый стук колёс и свистки. Я обернулся, ожидая увидеть автоцистерну, и на долю секунды даже поверил, что весь этот балаган закончился. Но по дальней улице пронёсся ещё один конный обоз — красная телега, бочка, лестницы. Люди на ней кричали, прохожие шарахались в стороны. Ни сирены, ни рации, ни нормальной дороги. Лошади выжимали из себя всё, а обоз всё равно двигался медленнее нашего старого «Урала» на холостом ходу.

— Они к нам? — спросил я Мочалова.

— Нет. На Воскресенскую. Там Фуксманов дом горит.

— Давно?

— Раньше нашего. Потому Рыбин всех туда и увёл.

Через улицу прибежал человек в круглой шапочке, без ведра, зато с новостями.

— Григорий Фомич! У Ямской ещё пошло! Сарай, за ним кожевня. Одни велят дом разбирать, другие хозяина ищут. Скорее!

— Сколько горит? — спросил я.

Он посмотрел на меня, узнал и сразу сморщился.

— Тебе что?

— Сколько домов?

— Один. Может, два. Я не считал.

— Вода там есть?

— Какая вода? Бочка у кожевни, да хозяин ключ унёс.

— Вот и найдите хозяина. Двух людей пошлём предупредить дворы по ветру. Сено с чердаков снять, бочки наполнить, детей вывести.

— Вывести куда? Воры всё растащат.

— Пускай сначала останется что тащить.

Он недовольно засопел. Для людей пожар ещё был чужим, пока не добирался до их ворот. И каждый хотел получить приказ, который спасёт именно его дом, ничего не сломает, не промочит и не потребует открыть сарай посторонним. Я сам двадцать лет слушал одно и то же, только вместо сундуков люди требовали вынести телевизор, документы, сейф, кошку и «одну очень дорогую коробку» из спальни. Времена менялись, список — не особенно.

— А кто ответит, если разворуют? — не отставал посыльный.

— Корнеев ответит, — сказал Мочалов раньше меня. — Ему привычно.

Посыльный криво ухмыльнулся. Видимо, шутка имела прошлое, которого я не знал.

— Да, — ответил я. — Я. Теперь беги.

Он всё-таки побежал, прихватив ещё одного добровольца. Мочалов остался рядом.

— Зря, — сказал он.

— Что именно?

— Обещал. Ты не знаешь, сколько тут желающих повесить на Корнеева ещё и собственную пропавшую ложку.

— А ты знаешь?

— Я знаю, что прежний ты молчал, когда надо было говорить, и говорил, когда лучше бы заткнуться. Нынешний пока делает наоборот. Посмотрим, надолго ли.

До разговора о прежнем Корнееве мы не добрались. По улице пронеслась лошадь без седока, за ней бежал мальчишка с обрывком поводьев. Над домами ударил новый колокол, ему ответил другой. Дымы уже не стояли отдельными столбами — ветер размазывал их над крышами, и в этом тёмном потолке появлялись красные прожилки.

— Где мы? — спросил я.

Мочалов медленно повернулся.

— Совсем не помнишь?

— Название улицы.

— Татарская. Заисточье.

Томск я узнал раньше, просто не хотел признавать. Воскресенская гора темнела на западе там же, где должна. Рельеф совпадал. Даже ветер шёл от реки знакомо, с сыростью, только между мной и горой не было ни каменных многоэтажек, ни проводов, ни нормальных улиц. Деревянный город, который я видел на старых фотографиях, встал вокруг и теперь горел.

— Число какое?

— Ты издеваешься? — Мочалов ощупал взглядом мою голову, будто искал трещину.

— Число, Григорий Фомич.

— Семнадцатое мая.

Внутри стало холодно, несмотря на огонь.

— Год?

Яшка услышал и засмеялся. Смех вышел нервный, оборвался кашлем.

— Тысяча девятисотый, Андрей Сергеич. А вы какой потеряли?

Не помню, откуда я знал про этот пожар. Скорее всего, из старого материала для занятий. Такие справки дают молодым, чтобы они понимали: до гидрантов, нормальной связи и выездов по номеру город горел не домами — кварталами. Фамилия Фуксмана. Татарская улица. Второй очаг, пока основные силы на первом. Сильный ветер. Шесть часов. Дальше в памяти лежали цифры, но ни одной полезной: сколько дворов сгорело, сколько людей осталось без крова. Куда сейчас первым понесёт огонь, там не писали.

Мочалов что-то спросил, я не услышал. Над дальним сараем взлетела крыша — не целиком, доски и горящая солома. Ветер подхватил их, понёс на улицу. Первая головня ударилась о бочку возле моего колена. Вторая упала на повозку, конюший сбил её шапкой. Потом посыпались десятки.

Люди в цепочке начали задирать головы. Вёдра остановились. Кто-то закричал, что загорелось за мечетью; ему ответили со стороны кожевни. Яшка вскочил, забыв про разбитую голову, Рая схватила его за полу и едва не свалилась сама. Мочалов смотрел поверх крыш, борода у него шевелилась от ветра.

— Плохо, — сказал он, зачем-то проверяя рукой подпалённый рукав. — Насос один. Воды на два качка. Людей не хватит.

— Всё вижу, — ответил я. — Не перечисляй, настроение испортишь.

Я стянул с себя обгоревший ремень, тот самый, который едва не оставил меня под балкой, и бросил Яшке.

— Затяни повязку. И считай дальше. Мочалов, насос на перекрёсток, лошадей развернуть мордами от огня. Полную бочку не ждём — половины хватит, чтобы начать. Акулина! — Женщина с детьми обернулась. — Кого знаешь по дворам, отправляй стучать в ворота. Сначала дети и старики, потом сундуки. Кто спорит — запоминай дом, вернёмся последними.

— Не вернёмся, — мрачно заметил Мочалов.

— Тогда хотя бы напугаем.

Он оскалился — не улыбнулся, именно оскалился — и пошёл к лошадям. Люди ещё смотрели на огненный дождь, ждали чего-то. Наверное, набата погромче, настоящего начальника, помощи с Воскресенской. Я снова ударил топором по ободу бочки. Рая зажала уши, Яшка выругался, лошади шарахнулись. Зато цепочка ожила.

— Чего встали? — заорал я. — Томск потом посмотрите. Вёдра передавайте!

Глава 2. Ветер на Татарской

Вёдра пошли по рукам, расплёскивая больше, чем в них оставалось. Люди толкались, ругались, передавали пустое вместо полного, и где-то на третьем десятке рук наша цепочка окончательно переставала быть способом подачи воды, зато прекрасно работала как способ распространения паники. Баба в красном платке тащила ведро против общего движения, потому что у неё загорелся навес. Двое мужиков сцепились возле бочки: один требовал лить на крышу, второй — на лошадь, хотя лошадь, судя по её взгляду, предпочла бы пристрелить обоих. Я протиснулся между ними, вырвал ведро и плеснул воду на головню, застрявшую под тележным сиденьем.

— На крышу мою! — заорал первый и ухватил меня за рукав. — Она уже дымит!

— Дымишь сейчас ты. Отойди.

Он не отошёл. Пришлось наступить ему на ногу и дёрнуть руку на себя; захват распался, мужик ударился грудью о моё плечо и вдруг понял, что пожарный служитель Корнеев, которого он привык видеть в канаве или за чужой спиной, сегодня огрызается. Это открытие обидело его сильнее, чем сапог на пальцах.

— Ты чего творишь, пьянь?

— Работаю. Сам в изумлении.

Я оттолкнул его к цепочке и полез на телегу. Оттуда улица была видна лучше, хотя радости это не добавило. Огонь уже не сидел во дворе Кривенкова. Он перескакивал через заборы, забирался под тесовые крыши и выдувался из-под них длинными плоскими языками, словно кто-то раз за разом открывал дверцы огромной печи. По ветру, между нами и невысоким домом с белёными наличниками, стояли два двора: первый широкий, с сараями вдоль обеих межей, второй тесный, набитый навесами, дровами и каким-то деревянным хламом до самых ворот. За ними начинался проулок. Дальше виднелась крыша лечебницы — я ещё не знал, что это она, просто отметил одинокий дом, к которому с трёх улиц тащили людей на руках и на дверях.

Слева на кровлю упала горящая дранка. Хозяин полез за ней с голыми руками, сорвался и съехал животом до карниза; снизу его подхватили за сапоги. Пока они втроём выясняли, кто кому сломал нос, рядом загорелась солома. Через минуту заполыхал бы весь чердак. Я спрыгнул, нашёл глазами Федьку с багром и свистнул.

— Край крыши срывай! Не лей сверху — под кровлю подай!

— А рукав где? — отозвался он.

Хороший вопрос. Рукав лежал у нас под ногами, короткий, разбухший и в двух местах перевязанный верёвкой. Насос Мочалов тащил к перекрёстку вместе с шестью людьми, причём трое помогали, двое мешали, а шестой доказывал, что колёса надо катить в другую сторону. Бочка у Сафиных стояла за закрытыми воротами. Посыльный, которого мы отправили за хозяином, не вернулся. Водой пожар теперь можно было только дразнить.

Я снова посмотрел по ветру. Два двора. За ними проулок шириной шагов в десять, если убрать заборы. За проулком лечебница и ещё один ряд домов. Оставить всё как есть — и через четверть часа огонь получит готовый мост. Разобрать сараи, стащить крыши, свалить дома внутрь собственных усадеб, очистить проулок — появлялся шанс. Дерьмовый, дорогой и единственный.

Такое решение на плане рисуется красным прямоугольником. На месте в прямоугольнике живёт человек, у которого в сундуке лежат деньги на зиму, под лавкой спит собака, а наличник над окном вырезал покойный отец. В две тысячи четырнадцатом на Нагорной я приказал трактору снести чужую баню, чтобы огонь не перешёл на дом престарелых. Хозяин сначала ударил тракториста лопатой, потом меня кулаком, а через месяц прислал жалобу на сорока двух листах. Каждый лист был аккуратно пронумерован. Дом престарелых в жалобе не упоминался ни разу.

Здесь жалобу писать было некому. Здесь меня могли прибить той же лопатой до того, как я объясню замысел.

— Мочалов! — крикнул я.

Он отпустил дышло насоса, рявкнул на помощников и подошёл, вытирая ладони о штаны.

— Если опять передвигать, я тебя самого на колёса положу. Насос не срамная девка, по всей улице его не таскают.

— Эти два двора надо положить.

Мочалов проследил за моим пальцем. Лицо у него стало неподвижным.

— Дом Саитова и дом Звонарёвой.

— Чей — потом. Крыши на землю, сараи внутрь, заборы убрать. Здесь держим край, иначе всё пойдёт к тому белому дому.

— Лечебница там.

— Тем более.

Он почесал бороду двумя пальцами, оставив на ней чёрную полосу. Я ждал спора. Мочалов спорить любил, но с огнём дел у него было больше, чем со мной, поэтому он только спросил:

— Хозяев кто уговаривать станет?

— Ты знаешь их лучше.

— Потому и не стану. Саитов упрямый, а Марфа Петровна ещё упрямее. Она прошлой осенью землемера с крыльца спустила.

— За что?

— Начал мерить.

— Справедливо. Давай людей с баграми.

Мочалов поймал меня за локоть. Пальцы у него были сильные, пропитанные машинным маслом, хотя откуда в этом веке на ручном насосе взялось столько масла, я не представлял.

— Андрей, — произнёс он без отчества. — Чужой дом без слова хозяина начнёшь ломать — люди цепочку бросят и тебя на этой цепи повесят. Огонь подождёт. Они — нет.

— Огонь не подождёт.

— Тогда ищи того, кому здесь верят.

За воротами Сафиных что-то грохнуло, послышался мужской голос, и створка наконец распахнулась. Из двора выкатили бочку на низких колёсах. Следом вышел широкоплечий человек в расстёгнутом сюртуке, без шапки, с закатанными до локтей рукавами. На висках у него блестел пот, но говорил он так, будто пригласил соседей пить чай и теперь слегка недоволен тем, что самовар шумит громче положенного.

— Бочку не опрокидывать. В ней воды на две минуты, а опрокинете за одну. Ибрагим, вторую из красильни. Там щёлочь, сперва вылейте, потом набирайте.

— Мансур Галеевич! — позвал Мочалов.

Человек повернулся к нам, задержал взгляд на моей обгоревшей куртке и подошёл. Лицо у него было спокойное, внимательное, с той неприятной для болтуна привычкой дослушивать каждое слово. Такие люди не перебивают. Они запоминают, где ты сам себе соврал.

— Григорий Фомич. Корнеев, — поздоровался он и чуть наклонил голову. — Говорят, вы сегодня вошли в собственный пожар.

— Слухи торопятся. Я ещё не уверен, что вышел.

Уголок его рта дрогнул, но улыбки не получилось.

— Что нужно?

Я показал два двора и объяснил без слов про красные прямоугольники, трактор и сорок два листа. Ветер подгонял: за моей спиной уже кричали, что занялся второй сарай. Мансур не торопил, только один раз посмотрел на крышу лечебницы и спросил, сколько у нас воды.

— Почти нет.

— Людей?

— Пока кричу — есть.

— А если сломаем и не удержим?

— Тогда два дома снесём сами, остальные сгорят без нашей помощи.

— Хороший ответ, — сказал Мансур. — Плохой, зато честный.

Он подозвал мальчика лет двенадцати и отправил за Хабибуллой Саитовым. За Марфой Звонарёвой идти не пришлось. Она уже бежала к нам, придерживая одной рукой юбку, а другой размахивая чугунной сковородой. Для шестидесятилетней женщины двигалась Марфа Петровна бодро, и я сразу понял, как именно землемер покинул её крыльцо.

— Кто велел ворота ломать? — спросила она, не снижая шага.

— Пока никто, — ответил Мансур.

— Так чего этот пальцем тычет? Корнеев! Ты своё пропил, к моему не лезь.

Она остановилась передо мной. Сковорода была старая, тяжёлая, край оббит. Я невольно прикинул, успею ли закрыться топором, и решил, что не успею. Позади Марфы Петровны показался сухой седой татарин в жилете поверх нижней рубахи. Шёл он медленнее, зато нёс ружьё. Видимо, Хабибулла Саитов тоже предпочитал начинать переговоры с наглядных пособий.

— Ваши дома через десять минут загорятся, — сказал я. — Если разберём сейчас, расчистим улицу и остановим огонь перед лечебницей.

— А мой дом кто остановит? — Марфа ткнула сковородой мне в грудь. — Ты?

— Нет. — Честность ей не понравилась.

— Тогда прочь пошёл.

— Марфа Петровна, — негромко вмешался Мансур. — В лечебнице ваш Филипп лежал зимой.

— Лежал. За деньги лежал.

— За половину денег. Вторую половину Вера Николаевна вам простила.

— Ей и простила, не тебе.

— Поэтому решать вам.

Он повернулся к Саитову и заговорил по-татарски. Я слов не понимал, слышал только короткие вопросы и такие же короткие ответы. Саитов не сводил глаз с огня. Потом положил ружьё на землю, провёл ладонью по седой бороде и спросил уже по-русски:

— Как ломать будешь?

— Сначала заборы и навесы. Крышу стянем верёвками во двор. Печь и переднюю стену оставим, пока можно, чтобы искру прикрывали. Людей внутрь не загоняю без счёта. Что успеете вынести до команды — ваше. После команды все выходят.

— Сколько времени на вещи?

Я посмотрел на дым над его крышей. Он пока шёл ровно, серой полосой, но первые искры уже били в доски.

— Пять минут.

— Десять.

— Через десять крыша сама упадёт, только не туда.

Саитов поморщился, словно я назвал слишком низкую цену за хорошую лошадь.

— Семь.

— Шесть. И ни одного человека на чердак.

— Шесть, — согласился он и поднял ружьё. — Мансур свидетель. Дом отдал не Корнееву. Отдал улице.

— Я свидетель, — ответил Мансур.

Марфа Петровна посмотрела на обоих с таким презрением, на какое способны только женщины, обнаружившие, что мужчины уже договорились и теперь ждут от них разумности. За её домом из-под соседней кровли выбросило пламя. Ветер прижал его к земле, искры запрыгали по огороду.

— У меня сундук, — сказала она. — Мужнин инструмент. И иконы.

— Вынесем, — ответил я.

— Сам вынесешь.

— Если покажете.

Сковорода опустилась.

— Поломаешь раньше, чем вынесу, я тебя ею убью.

— В очередь встанете. Желающих много.

Она впервые посмотрела мне в лицо, а не на куртку, и коротко хмыкнула.

— Шесть минут, Марфа Петровна, — напомнил Мансур. — Уже пять с половиной.

Тут на улице засвистели. Толпа раздалась, пропуская двух конных полицейских и дрожки. Из них вышел высокий человек в застёгнутом мундире. Он не стал кричать, что было неожиданно: все, кто имел здесь хоть крупицу власти, пытались перекрыть пожар горлом. Этот оглядел насос, бочку Сафиных, вооружённых хозяев, меня и только потом снял перчатку.

— Кто распоряжается?

Люди с удовольствием показали на меня. Даже те, кого я видел впервые.

— Корнеев? — спросил он.

— Пока да.

— Павел Львович Оболенский, пристав Сенной части. На каком основании вы приказываете ломать жилые строения?

— На том, что они через несколько минут всё равно перестанут быть жилыми.

— Это не основание. Прекратите.

Я оглянулся. Яшка у бочки показывал что-то Рае на закопчённой дощечке. Федька с двумя добровольцами уже разматывал верёвку. Мочалов стоял рядом с насосом, словно не слышал разговора, но ручку поправлять перестал.

— Не прекращу.

Сказал я это спокойно, и оттого вокруг стало тише. Пристав сложил перчатку в ладони.

— Вы пожарный служитель, находящийся, насколько мне известно, вне своей команды. Я даю вам прямое распоряжение не портить имущество. Если оно будет нарушено, вас задержат.

— Хозяева согласны.

— Один согласен, — отрезала Марфа Петровна. — Вторая ещё думает.

Оболенский перевёл взгляд на неё, потом на сковороду.

— Думайте, сударыня. Без вашего согласия никто не имеет права войти.

— И сгорит она с полным правом, — пробормотал Мочалов.

— Что вы сказали?

— Насос проверяю, ваше высокоблагородие. У него права нет, одни обязанности.

Пристав сделал вид, что не услышал. Я шагнул к нему ближе. От мундира Оболенского пахло дымом с другого пожара; на левом рукаве виднелась свежая прореха, тщательно прижатая локтем. Значит, прибыл он не из кабинета. Это немного улучшало разговор, хотя желания подчиниться не добавляло.

— Посмотрите за дома, Павел Львович. Там лечебница. Сейчас вы сохраните две усадьбы на бумаге, а через час будете составлять ведомость по целой улице. У меня один насос, половина бочки и люди, которые разбегутся спасать собственные сундуки, как только загорится третий двор. Мне нужен разрыв.

— Вам нужны полномочия.

— Мне нужна вода. Полномочия можете принести следом.

Конный полицейский за спиной пристава кашлянул, пряча улыбку. Оболенский даже не повернулся, и улыбка у того исчезла сама.

— Я не позволю вам прикрывать самоуправство срочностью.

— А я не позволю вам прикрывать бездействие законом.

Вот тут я перегнул. Не потому, что был неправ, а потому, что при посторонних правоту чиновнику надо подавать маленькими порциями. Оболенский побледнел вокруг рта. Полицейские взялись за поводья короче. Мансур встал между нами чуть сбоку, не загораживая никого, и произнёс тем же ровным голосом:

— Павел Львович, хозяин Саитов отдаёт двор добровольно. Я свидетель. Марфа Петровна решит сейчас. Запишите их слова, если бумага важнее дыма. Но задерживать человека, который удерживает здесь толпу, я бы не советовал. Люди могут решить, что полиция хочет оставить лечебницу огню.

Никакой угрозы в словах не было. Именно поэтому она прозвучала отчётливо. Пристав посмотрел на улицу. Здесь стояли татары из соседних дворов, русские мастеровые, бабы с вёдрами, добровольцы, работники кожевни. Половина не знала, что происходит, зато все уже выбрали, на кого смотреть. Не на него.

— Я записываю согласие собственников, — сказал Оболенский. — Разбор только в пределах названных дворов. За порядок отвечаете вы, Корнеев. Личную ответственность это с вас не снимает.

— У меня сегодня удивительно много личного.

— Привыкайте.

Он подозвал молодого полицейского и потребовал карандаш. Марфа Петровна ещё несколько секунд разглядывала дым. Потом сунула сковороду Мочалову, будто вручила ему заложника.

— Пиши, — приказала она приставу. — Отдаю. Но сундук вытащат первым. И Филиппов верстак.

— Верстак не успеем, — сказал я.

— Тогда тебя первым положим вместо разрыва.

— Сундук и инструмент, — быстро вмешался Мансур. — Верстак, если останется время. Я добавлю своих работников.

Люди двинулись ещё до того, как Оболенский закончил первую строку. Марфа повела меня в дом, расталкивая соседок. В передней стоял запах сухих трав, теста и старого дерева, настолько домашний, что на мгновение я почувствовал себя вором. Мы с Федькой взялись за сундук. Он оказался набит не серебром и не платьями, а железом. Снизу глухо перекатывались рубанки, стамески и молотки покойного Филиппа.

— Вытащим ящик, а инструмент россыпью, — предложил я.

Марфа перекрестилась и обругала меня так, что даже Федька уважительно присвистнул. Сундук понесли целиком.

***

Шесть минут растянулись, как всегда растягиваются последние минуты перед плохим решением. Сначала мы вынесли сундук. Следом Саитовы выкатили швейную машину, три тюка кожи и клетку с курами; куры орали громче людей и, кажется, единственные понимали положение правильно. Пока у ворот освобождали проход, кто-то полез на чердак за мешком муки. Я стащил его за штанину, получил локтем в глаз и приказал Яшке записать нарушителя. Яшка спросил, как зовут, нарушитель назвался государем императором, Рая аккуратно вывела на дощечке «царь» и поставила рядом крестик.

До истечения срока загорелся забор первого двора, и Мочалов наконец дал воду. Струя вышла хилая, желтоватая, ударила в землю в двух шагах от него, но старший трубник ласково погладил насос по медному боку и начал орать на качальщиков, словно виноваты были они. Через несколько ходов вода всё-таки дошла до кровли. Федька просунул ствол под край теса; пар и чёрный дым вылетели ему в лицо. Он отшатнулся, выругался и полез снова.

Когда Мансур показал мне раскрытую ладонь — время, — я поднял топор.

— Все из домов! К Яшке, показаться в лицо! Кто не отметился — обратно не лезет!

— А если вещь осталась? — закричали из толпы.

— Значит, ей не повезло.

— Людей посчитай, потом вещи хорони, — добавил Мочалов.

Это прозвучало убедительнее. Люди потянулись к бочке, ругаясь и оглядываясь. Яшка стоял на перевёрнутом ведре с повязкой из моего ремня через лоб, важный до неприличия. Он тыкал угольком в каждого, требовал назвать имя и ставил знаки на дощечке. Писать он, судя по всему, умел плохо; зато спорить — превосходно.

— Саитов Рахим!

— Был.

— Где был?

— В доме.

— Тогда сюда вставай. Марфа Петровна!

— Я здесь, ослеп?

— Вижу. Рашид Саитов?

— Он с курами.

— Пусть куры подтвердят.

Я пробежал глазами по дворам. Пусто быть не могло: слишком много дверей, углов, навесов. Но пустота на пожаре всегда выглядит именно так — никакого движения, только дым, и ты уже готов поверить, что все вышли. Пока не закричат.

— Сколько вошло? — спросил я.

Яшка нахмурился над дощечкой.

— Двадцать три. Вернулось двадцать… пять.

— Ты двух лишних спас?

— Я не виноват, они ходят туда-сюда.

— Рая?

Девочка, прижимавшая к груди маленького брата, показала на две кучки щепок у бочки.

— Эти входили. Эти вышли. Одной нет.

В левой кучке лежало двадцать три щепки, в правой — двадцать две. Рая оказалась полезнее всей нашей письменности.

— Кого нет?

Люди заговорили разом. Я заставил их замолчать и начал называть тех, кого запомнил. Саитов перебирал своих. Марфа — соседей. Не хватало Рашида, мальчишки, который увёл клетку с курами. Клетка стояла за бочкой, птицы метались внутри. Самого Рашида не было.