Почему они выжили?

Станислав резко сел на кровати. Подошёл к зеркалу. В отражении — усталое лицо человека, который хочет верить в силу и порядок. Он взял ножницы, потом бритву. Долго смотрел, будто сомневался, а потом сбрил длинные полоски усов над губой, оставив под носом два чёрных прямоугольника.

Казалось, пришло спокойствие, но последней его мыслью была война. Запах её стоит в воздухе, как перед грозой. С востока — СССР, с его армией и непонятной идеологией. С запада — Германия, перевооружённая, уверенная, готовая. Если начнётся, кто придёт в Латвию? Кого заставят выбирать? И будет ли вообще выбор? А война уже стояла у порога и терпеливо ждала, когда её впустят…

Глава 7. Предвестие войны. Пётр Пипин и Станислав Ясинский. 1939 год

После обеда Станислав поехал в центр города, где находился филиал Рижского коммерческого банка. Нужно было выбрать прибыль кооператива и расплатиться с дольщиком Петром за год. В банке всё было в порядке: кредиты и налоги оплачены, деньги на депозите копились, задолженностей по зарплате не было. В кассе ему выдали десять тысяч лат наличными. Станислав вышел из банка довольный, сел в бричку и поехал к Петру.

Двор большого, недавно обновлённого дома утопал в последних красках августовского вечера. Всё вокруг было ухожено, по-хозяйски ладно. Пётр и Станислав сидели за столом во дворе. Вечерело. В воздухе стоял запах сена и тёплого молока. Станислав отдал Петру деньги:

— Ну вот, партнёр, поздравляю. Наш кооператив работает с прибылью. Это твоя доля от производства масла и сыра, а продадим лён, и я уверен, что прибыль будет ещё больше. Я начну наконец строить второй дом, и ты можешь расширяться. Мы с тобой уже не просто работники, а хозяева. Завтра поедем за подарками жёнам и детям.

Пётр решил посоветовать:

— Думаю, что пока деньги надо поберечь. В банке поговорить, может, облигации купить или в американский либо шведский банк перевести часть прибыли с депозита. Время тревожное.

— Да, ты прав. Сейчас Валериан в Риге, в университете сдаёт экзамены. Я могу завтра съездить на поезде в Ригу. Вместе мы обсудим этот вопрос, а потом с тобой решим.

Станислав ненадолго замолчал и продолжил:

— Знаешь, я всё чаще думаю: мир опять на краю. В газетах пишут — кризис, везде беспокойство. В Германии шумят, в Польше тревожно, в России — социализм, колхозы. Людей с земли согнали. Я этого боюсь. А если Россия со своим строем опять придёт к нам?

— Понимаю тебя, Стас. Всё отберут. Землю у крестьянина отнять — всё равно что душу вынуть. Я через войну прошёл. Сначала германскую здесь, в Латвии, потом гражданскую в России. С тех пор слово «кризис» для меня всегда с запахом крови. А Европа сейчас будто на взводе: заводы работают, но всё больше — на оружие.

— Вот потому я и смотрю на Германию. Гитлер ведь прямо говорит: Arbeit und Brot — работа и хлеб. Он поднял страну. Взял Австрию — и никто не выстрелил. Судеты забрал — опять тишина. Значит, можно? Значит, он сильный. И главное — он против социализма.

Пётр не совсем был с ним согласен:

— Австрию взял — да. Потом Судеты. А потом и всю Чехословакию проглотил, хоть обещал остановиться. Сильный — не значит правый. Когда границы стирают без войны, война всё равно приходит следом. Вот ты читал книгу Гитлера. Что ты понял?

— Да, читал. Гитлер ведь сам из простых. Не барин. Мы с тобой тоже не баре. Но мы хозяева: земля, дом, независимая страна. Я боюсь, что, если советская власть придёт, скажут: «Общее». А что общее? Мой труд — мой.

Пётр продолжил:

— Народ всегда простой. А вот куда его ведут, решают не простые. Я смотрю на Германию и вижу: людей арестовывают, увозят по ночам. Говорят, есть лагеря. Сначала — коммунисты, социал-демократы, потом — евреи. Теперь уже шепчутся про Бухенвальд. Это не про хлеб. Это про страх, Стас!

Стас попытался успокоить Петра:

— Говорят, там держат только врагов порядка. Может, иначе нельзя? Я просто боюсь другого: если Россия вернётся с войной, то будут колхозы, партия, принуждение. Тогда для нас советская власть — враг.

— А если Гитлер придёт с войной, кто тогда будет врагом? Тот, кто не так думает? Не так молится? Не тем родился? Сегодня — евреи, завтра — поляки, послезавтра — кто угодно. Я землю получил от Улманиса. Я работаю, молоко сдаю, лён продаю, всё в Европу уходит. Живём лучше, чем мой отец жил. И без лагерей. Улманис народ не делил по национальностям. Вот мы поляки, у тебя Кася в польской школе учится, а у Гитлера мы славяне, не германцы. Для немцев мы все ниже их.

Станислав был согласен с Петром, но и своё мнение отстаивал:

— Улманис порядок навёл — не спорю. Наша Латвия маленькая. А Германия — держава. Только она может остановить большевиков.

— Ты пойми, Стас, справедливая власть — не та, что давит, а та, при которой человек не боится. У нас и латыш, и поляк, и еврей рядом работают. Ты землю купил — и я купил. Вместе лён продаём. Это и есть порядок.

— Пётр, а если русская армия войдёт в Латвию? Я потому и боюсь социализма. У меня два сына. Каждому надо оставить наследство, второй дом поставить. А придут и скажут: «Теперь всё общее».

— В этом я с тобой согласен, Стас. Земля — тому, кто на ней пашет. Потому я и за Улманиса. Он не делит людей по крови, как Гитлер. А когда начинают делить людей и земли, то заканчивают стрельбой.

— Ты думаешь, что Гитлер нападёт?

— Я это чувствую, Стас. Так же, как в четырнадцатом. Слишком много криков, слишком много простых ответов. И слишком много уступок тем, кто требует всё сразу. Европа устала, а усталость опаснее злобы.

— Пётр, а ты слышал про договор Германии с Россией о ненападении? Говорят, подписали.

— Слышал. Вчера в городе только об этом и шепчутся. В газетах — тишина, а люди знают. Все боятся и России, и Германии.

— Здесь, Пётр, я согласен с тобой. Выходит, они договорились между собой. Те, кто громче всех кричали, что их страны враги?

— Выходит, так.

Станислав возмутился:

— А мы? Польша, Латвия, Эстония… Про нас кто-нибудь спрашивал? Нет. Малых не спрашивают, когда большие делят карты.

Станислав вздохнул:

— Значит, всё решится без нас.

— Всегда так решают. А потом говорят: «Так вышло».

— Я думал, если они враги, значит, мы между ними. А теперь выходит, что мы между договором.

— Вот это и страшнее войны. Когда ещё мир, а ты уже понимаешь: твою судьбу решают где-то далеко, за столом, за которым нас нет.

— Я не хочу ни социализма, ни фашизма, и войны не хочу. Ведь только начали жить независимо!

Пётр произнёс разочарованно:

— Вот я и не верю тем, кто обещает мир на бумаге, а втайне делит землю. Я воевал достаточно. Больше не хочу — ни для себя, ни для тебя, ни для наших мальчишек. Я хочу, чтобы наши сыновья строили дома, а не шли в окопы. Мы впервые живём в независимой стране и счастливы. Кто нарушит мир, тот для меня и враг.

— Мы с тобой немного по-разному думаем, Пётр. Я не верю в силу Советского Союза и вижу, что Гитлер сейчас сильнее. А враги и те и другие. Ты веришь в Улманиса, я тоже, но Латвия в такой войне не сможет устоять, и пусть лучше будет фюрер, чем Советы. Ты, Пётр мне как брат. Я рад, что могу говорить с тобой честно.

— И я рад. Пусть политики спорят громко. Для нас главное — людьми остаться.

Мужчины молча смотрели на поле. В хлеву мычали коровы. Над землёй стояла тёплая, тревожная тишина ещё мирного августовского вечера. Ни Пётр, ни Станислав ещё не знали, что через несколько дней Германия нападёт на Польшу и начнётся война. Не знали они и того, что совсем скоро Латвия потеряет свою независимость. На её землю войдут сначала советские войска, потом немецкие. Власть будет меняться, а вместе с ней — судьбы людей. Впереди будут раскулачивание и аресты, фронт и оккупация, страх и потери. Впереди будут годы, которые навсегда разделят жизнь на «до» и «после». Но пока над полями Латгалии ещё стояло мирное небо, и двое друзей надеялись, что успеют достроить дома, вырастить сыновей и сохранить всё, что создали своим трудом.

Часть 4.

Вторая мировая война. Польша. Германия, Россия, Латвия. 1939—1945 годы

Глава 1. Первые жертвы войны. Янек. Польша, Латвия. 1939 год

Война началась ранним утром, когда было ещё темно и тихо. 1сентября 1939 года немецкая авиация поднялась в воздух, а артиллерия открыла огонь вдоль всей западной границы Польши. Слово «немец» внезапно стало звучать как приговор.

Польская армия сражалась. Связь оборвалась в первые часы. Приказы путались. Части отступали, не понимая, куда и зачем. На дорогах горели танки, в полях лежали убитые лошади, в городах рушились дома. Немцы наступали быстро — танками, самолётами, стремительными обходами и окружениями. Поляков не столько уничтожали, сколько сжимали в кольца.

1 сентября Янек, студент исторического факультета в Варшаве, закончив занятия, пошёл за хлебом, а возвращаясь домой, попал в другой мир. Люди бежали по улицам, кто-то кричал, кто-то молился, а над городом впервые завыли сирены. В тот же день в центре города на досках объявлений появилась информация о мобилизации.

Янек стоял в коридоре дома, сжимая в руках студенческий билет, и смотрел на отца. Тот молча кивнул. Слов не понадобилось.

Никакой романтики — только очередь у военкомата, крики офицеров, запах пота и страха. Янек, как и другие юноши, молчаливо стоял. Его зачислили в Войско Польское, в пехотный полк, сформированный наспех из таких же студентов, рабочих и учителей. Скоро он стал солдатом. Форму выдали старую, местами выцветшую: серо-зелёный мундир, тяжёлые ботинки, натиравшие пятки до крови, и стальную каску, казавшуюся слишком большой для его головы. В руки вложили винтовку Mauser wz. 29 — холодную, тяжёлую, чужую. Он долго рассматривал её вечером, сидя на нарах, и думал о том, что ещё неделю назад держал в руках книги, а не оружие. Через несколько дней подразделение погрузили в грузовики и отправили на запад.

В середине сентября Янек оказался в одном из окружений после неудачной попытки контрудара на реке Бзура. Поляки заняли позиции в окопах среди полей и редких перелесков. Земля была влажной, пахла глиной и осенней травой. Янек сидел, прижавшись спиной к холодной стенке окопа, и смотрел на серое небо. В голове было пусто. Он ждал. Первые дни прошли в спешке и хаосе. Приказы менялись, офицеры нервничали, солдаты почти не спали. Янек запоминал лица товарищей — худого Владека с вечной улыбкой, серьёзного Чесика, который всё время что-то записывал в блокнот, и Анжея, говорившего о невесте так, будто война была лишь досадным недоразумением.

Первая бомбардировка началась внезапно. Сначала — свист. Потом — оглушительный взрыв, от которого мир словно разорвался. Земля взлетела в воздух, накрыв окоп комьями грязи. Янек упал, ударился лицом о землю, почувствовал во рту вкус крови. Кто-то кричал. Кто-то молился. Кто-то уже замолчал навсегда. Он стрелял, не видя врага. Просто стрелял туда, откуда велся огонь. Руки дрожали, плечо болело от отдачи. В какой-то момент резкая боль полоснула ногу. Осколок прошёл по касательной, разорвав ткань и кожу. Кровь быстро пропитала штанину, но Янек почти не чувствовал боли — только тупое жжение.

Когда всё стихло, окоп словно вымер. Владек лежал, уткнувшись лицом в землю, рядом Чесик — без движения, с открытыми глазами. Анжей сидел, прижав винтовку к груди, опустив голову и закрыв глаза. Янек понял, что остался один. Немцы замкнули кольцо. Стало ясно: дальше — плен. Семнадцатого сентября пришла весть от командира, после которой внутри всё оборвалось: с востока вошли советские войска. Польша оказалась разорвана надвое. Отступать стало некуда.

Ночью, пользуясь туманом и тишиной, Янек выбрался из окопа. Днём прятался, ночью шёл. Форма тёрла плечи, сапоги казались свинцовыми, за спиной висели винтовка и почти пустая сумка. Он шёл через лес, не разбирая дороги. Ориентируясь по звёздам и редким просветам между деревьями, он упрямо двигался на север. Там ещё не было войны. Иногда слышался гул моторов, иногда доносились команды на немецком. Однажды он увидел колонну пленных, которых вели по дороге без оружия, с поднятыми руками.

Тогда Янек свернул ещё глубже в лес. Тот принял его молча. Высокие сосны, влажный мох, запах прелых листьев. Он ночевал под елями, заворачиваясь в плащ-палатку и прислушиваясь к каждому шороху. Иногда ему казалось, что кто-то идёт следом, и тогда сердце начинало колотиться так громко, что он боялся: услышат. Янек не знал, куда именно идёт. Только прочь от войны. Где-то впереди была граница. Он пересёк её ночью, даже не сразу поняв, что оказался в другой стране. Дальше Янек шёл через Литву, избегая дорог и питаясь тем, что удавалось найти или выпросить в редких хуторах. Деревни казались пустыми или настороженно молчаливыми. Люди смотрели с опаской. Иногда давали кусок хлеба, иногда только воду. Форму он не снимал. Не потому, что был храбрым: просто без неё он словно переставал существовать. Нога болела, рана воспалялась, но он продолжал идти. Мысли путались: Варшава, родители, лица погибших товарищей, небо, разорванное взрывами.

К концу пути Янек уже почти не чувствовал себя человеком — скорее тенью, упрямо бредущей на север. Он не до конца понимал, куда идёт, но чувствовал, что движется правильно. Звуки войны остались далеко позади. Однажды он увидел белый дорожный указатель со стрелкой и надписью: LАTVIA. Обстановка показалась спокойной, почти мирной. Поля, дороги, хутора — будто война была где-то очень далеко. Это успокаивало и одновременно пугало. Польша осталась далеко позади, а он шагал по чужой стране. Ноги подкашивались, голова гудела от голода и усталости. Он снова шёл через леса, видел вдали хутора, но заходить боялся.

Наконец Янек вышел к широкой реке, которая текла спокойно и величаво. За ней показался город. Он перешёл мост и вышел наугад на дорогу, не понимая, куда она его приведёт. Булыжная мостовая была холодной и неровной. Каждый шаг отдавался болью. В городе горели редкие фонари. Окна домов были тёмными, двери закрытыми. На улицах не было ни души. Измученный болью, страхом и усталостью, Янек дошёл до окраины. Последний дом на конце улицы стоял на невысоком пригорке. Окна были закрыты ставнями. Солдат, переживший разгром его войска, ранение и сотни километров пути через леса, долго стоял у калитки, собираясь с силами. Потом осторожно открыл её. Было темно и тихо. Хозяева, вероятно, давно спали. Впереди виднелся тёмный сад, а за ним справа — длинное деревянное строение с низкой крышей. Похоже, конюшня. Дверь открылась легко. Внутри пахло сеном и лошадьми. В темноте тихо фыркнули две лошади, почуяв человека. Янек закрыл за собой дверь, опустился на колени и впервые за долгое время позволил себе заплакать — беззвучно, трясясь всем телом. Потом лёг на сено. Оно было тёплым и мягким. Мысли медленно расплывались.

Впервые с начала войны он почувствовал себя в относительной безопасности. Один и живой. Сено тихо шуршало под ним, дыхание становилось ровнее. Перед тем как уснуть, Янек подумал, что война только начинается. Но эта ночь принадлежит ему. Он закрыл глаза.

Глава 2. Солдат и хозяйка. Даугавпилс. 1939 год

Ещё не было пяти утра, как Станислав поднялся с постели, надел выходной костюм, белую рубашку с галстуком и новые кожаные ботинки. Сегодня он первым поездом поедет в Ригу, в Латвийский банк, как и обещал Петру. Заодно навестит сына Валериана в университете. Что-то редко тот писал, молчаливым стал. Наверное, девушка у него появилась. Кася тоже проснулась, быстро накормила мужа, обняла его и сказала:

— Жду тебя вечером. Люблю тебя.

Младший сын уже был на ногах — собирался на работу в магазин отца. Ехать на велосипеде далеко, но после постройки нового моста через Двину к семи утра Эдик уже будет стоять за прилавком. Дочь Катрина ещё спала. Ей было всего одиннадцать лет, школа недалеко, и можно поспать подольше. У Каси оставалось несколько часов для хозяйства. Она вышла на крыльцо. Небо было ясным, солнце то выглядывало из-за облаков, то снова пряталось. Кася посмотрела на двор, на дом, на сад и подумала: «Слава Богу. Всё есть. Муж жив-здоров, дети рядом, хозяйство идёт». Сначала она зашла в хлев и подложила коровам сена. Потом услышала, как в конюшне заржали лошади.

Дверь была приоткрыта. Кася вошла и остановилась. На сене лежал парень лет восемнадцати. Сначала ей показалось, что он просто спит. Она подошла ближе, потрогала лоб. Не горячий. Попробовала разбудить. Парень не проснулся. Тогда она увидела форму. В глаза сразу бросились окровавленная штанина, грязные сапоги и хвоя, прилипшая к подошвам. Карман гимнастёрки был расстёгнут. Кася осторожно достала военный билет. «Белковски Ян Адамович. Родился 1 сентября 1921 года в Кракове. Поляк. Мобилизован в Войско Польское». Она посмотрела на его лицо. Совсем мальчишка. Почти как её Эдик. «Господи… Такой же ребёнок». И вдруг Кася подумала о своих сыновьях. Сегодня этот парень лежит у неё в конюшне, а завтра на его месте могут оказаться Валя или Эдик. От этой мысли стало тревожно. Надо было что-то делать.

Кася поняла, что сейчас главное — дать ему выспаться. Поднять его она всё равно не сможет. Лекарств дома нет. Просить помощи опасно. Если кто-нибудь узнает, полиция заберёт солдата, а у семьи могут быть большие неприятности. Ещё утром всё было спокойно и понятно. А теперь война вдруг вошла в её двор. Не с пушками. Не с газетными заголовками. А с этим грязным раненым мальчишкой в солдатской форме. Она вывела лошадей в поле, вернулась в конюшню, поставила рядом кувшин воды, прикрыла ватной курткой сына и заперла дверь на замок. Пусть пока спит.

Дома Катрина уже проснулась и позавтракала. Вместе они отправились в центр города: Катрина — в школу, а Кася — в магазин. В этот магазин она ходила много лет. Его хозяйкой была еврейка Сара — женщина умная, расторопная и добросердечная. На её прилавках всегда можно было найти всё необходимое: продукты, посуду, бельё и даже лекарства. У самой Сары была большая семья: муж, двое взрослых сыновей и маленькая дочка Адель. В трудные времена она часто выручала людей: давала продукты в долг, а потом терпеливо ждала, пока долг смогут вернуть. Так бывало и у Каси. Подругами они не были, но знали друг друга давно.

По дороге Кася придумала историю. Скажет, будто Эдик косой поранил ногу.

Сара не стала задавать лишних вопросов. Собрала бинты, спирт, порошки, какие-то таблетки и микстуры. Кася купила ещё хлеб, копчёное мясо и консервы, поблагодарила хозяйку магазина и поспешила домой. Там пока никого из родных не было. Она зашла в сарай, где стояла маслобойня. Сегодня была пятница. Масло и сыр уже отвезли на рынок, а работников она отпустила на выходные. Кася спустилась в подвал. Там было прохладно, сухо и чисто. Вдоль стен стояли шкафы с продукцией. В углу помещения нашлось место для матраса, подушек и одеяла. Зачем она всё это готовит, Кася ещё сама толком не знала. Об этом надо будет поговорить со Стасом вечером. Но сейчас она чувствовала только одно: оставлять мальчишку в конюшне надолго нельзя. Парень уже, наверное, проснулся.

Услышав польскую речь, Янек заметно успокоился и поздоровался.

— Dzień dobry, pani… Dziękuję za wodę… — тихо сказал он, пытаясь подняться.

— Nie trzeba wstawać, chłopcze. Leż spokojnie, — ответила Кася и положила руку ему на плечо. — Полежи. Сейчас помогу.

Она осторожно сняла окровавленные штаны, промыла рану спиртом, присыпала порошком и перевязала. Янек лишь крепче сжал зубы.

— Jak się nazywasz?

— Jan… Janek Belkowski.

— Dobrze, Janku. Teraz przebierzesz się w ubranie mojego syna.

Она принесла одежду Эдика и помогла ему переодеться. Потом поставила рядом кувшин молока, кружку, яйца, сыр, хлеб и копчёное мясо.

— Jedz i odpoczywaj, Janku. Wieczorem wróci mój mąż. Pomyślimy, co dalej robić. — Потом добавила мягко: — Ty już się dosyć tej wojny nacierpiałeś. — Кася показала на ведро в углу. — Я сейчас закрою тебя. Не выходи. Тут ведро есть. Вечером придём со Стасом. Соседей рядом нет. Только смотри — никому о себе ни слова.

— Bóg zapłać, pani…

Она вышла и заперла дверь. Перед тем как уйти, ещё раз оглянулась. В полумраке конюшни Янек показался ей совсем маленьким и одиноким. И сердце у неё болезненно сжалось. Когда стемнело и дом затих, Кася взяла фонарь и ключи. Она тихо открыла дверь конюшни. Янек не спал, сидел у стены и ждал.

— Cicho, Janku — шепнула она. — Pójdziemy teraz do piwnicy. Tam będzie bezpieczniej.

Он поднялся, опираясь на винтовку как на костыль. Кася подставила плечо. Медленно, шаг за шагом, они дошли до сарая и спустились в подвал. Фонарь освещал шкафы, бочки и ящики. В углу уже лежали матрас, подушки и одеяло.

— Вот здесь будешь жить, — тихо сказала Кася. — Сюда никто не ходит.

Янек осторожно сел на матрас. Провёл рукой по одеялу. Будто не верил, что всё это для него.

— Myślałem, że już nigdy nie będę spał w łóżku… W okopie, w lesie… wszędzie tylko ziemia…

Кася улыбнулась:

— Tutaj nie ma ziemi. Tutaj jest piwnica, mleko i ser.

Янек тихо рассмеялся. Наверное, впервые за долгое время.

— Слушай, Янек, если ночью станет плохо, постучи в трубу. Я услышу. Только тихо. У меня дети дома.

— Rozumiem, pani Kasiu. Będę cicho jak mysz.

Когда фонарь погас, Янек ещё долго лежал без сна. Подвал пах молоком, камнем и немного яблоками. Не было ни команд, ни выстрелов, ни взрывов. Только тишина. Он прошептал короткую молитву и впервые за долгое время уснул спокойно.

Станислав вернулся из Риги последним вечерним поездом — немного уставший, но довольный. Он обнял Касю у порога, поцеловал её в лоб и улыбнулся:

— У меня две хорошие новости.

— Какие? — спросила она, и сердце у неё ёкнуло.

— Во-первых, — начал Станислав, — я купил акции Латвийского банка. Будем получать с них проценты.

— А вторая? — чуть улыбнулась Кася.

— Наш Валя скоро получит лицензию бухгалтера. — Он сделал паузу и нерешительно продолжил: — И ещё я узнал, что он влюбился.

— А кто же она? — взглянула Кася на мужа.

— Полька, из Риги. Работает в порту. Зовут её Виля, целый год уже встречаются, — тихо сказал Станислав.

Кася чуть помолчала, а потом улыбнулась:

— Ему ведь уже двадцать пять. Пора жениться, — сказала она радостно. — Хочется, чтобы дети были счастливы.

Сердце её по-прежнему пело, но тут оно ёкнуло снова:

— Знаешь, я боюсь, — тихо сказала Кася. — Война уже идёт. Немцы напали на Польшу, а с востока идут русские. Наших мальчишек тоже могут призвать. Я не хотела тебя тревожить, но у нас уже сегодня есть настоящая опасность: утром в нашей конюшне я нашла раненого польского солдата. Нам надо ему помочь, и как можно быстрее. Он совсем молод, как наш Эдик. Что с ним делать?..

Станислав тяжело опустился на стул.

— Беда это, — выдохнул он. — Но нам о сыне надо думать. А ты о каком-то мальчике.

— Стас, — тихо ответила Кася, — ты ему спасёшь жизнь, а завтра наши сыновья могут оказаться в таком же положении. Лучше пока пусть будет здесь, чем на улице, — сказала она твёрдо.

Станислав посмотрел на неё и кивнул:

— Ладно… Раз уж Бог его к нам привёл, не будем его гнать. Пусть пока побудет в подвале.

Кася облегчённо вздохнула:

— А в понедельник мы отвезём этого Янека в Ригу, — добавил Станислав. — Валентин с Вилей помогут. Если найдём корабль в Швецию или в другую нейтральную страну, отправим его. Дам ему денег на дорогу.

— Хорошо, — сказала она и поцеловала мужа в щёку.

В понедельник утром над Двиной ещё висел холодный туман. Станислав вывел из сарая худощавого парня в поношенном пальто и кепке. Янек едва переставлял ногу, опираясь на костыль:

— Помни, — тихо шепнул он, — ты наш дальний родственник из-под Кракова. Приехал помогать в лавке. Никуда не ходи и никому про армию ни слова.

— Rozumiem, pan Stanislav, — кивнул Янек. — Nigdy nie zapomnę…