Почему они выжили?

Последние слова особенно задели Петра. Он не поверил сразу. Но и отвергнуть их не смог. Впервые в жизни он задумался: кто он сам? В его семье были польские, латышские, русские фамилии. Дома звучала польская речь. В гимназии говорили по-русски. Среди товарищей — по-латышски, по-немецки, по-еврейски. Так кто же он? Поляк? Русский? Латыш? И где его родина? За кого он воевал? Но слова о мире, земле и равенстве были понятны каждому человеку, уставшему от войны.

Позже, лёжа на полу склада, Пётр думал не о лозунгах, а о другом: его прежняя война закончилась, а новая ещё не началась. И если не выбрать сторону самому, её выберут за тебя.

Февральская революция пришла не с торжеством, а с ощущением распада. В казармах стало шумнее, но не бодрее. Приказы доходили с опозданием. Караулы менялись кое-как. Офицеры больше не говорили уверенно. Некоторые солдаты просто исчезали. По вечерам спорили о власти, о земле, о будущем. Однажды утром Пётр увидел у ворот толпу солдат и рабочих. Кто-то держал в руках газету. Слова в заголовках статей крупным шрифтом бросались в глаза: «Царь отрёкся». «Временное правительство». «Свобода». Слова казались непривычными, словно пришли из другой жизни. Рабочие и солдаты говорили друг другу то, что прочли или слышали от кого-то:

— Говорят, в Петрограде стреляли.

— Говорят, всё теперь будет иначе.

Пётр слушал молча.

Он заметил, что слово «Латвия» почти никто не произносит. Говорили о власти, хлебе, свободе, но не о стране.

И тогда он впервые почувствовал странную пустоту. Он воевал за империю или за Латвию? За Латвию — потому что здесь были его дом и семья. За империю — потому что именно она много лет определяла порядок жизни и защищала эту землю от чужой власти. Но империя рассыпалась. А независимой Латвии ещё не существовало. Между ними образовалась пустота — такая же, какая теперь жила внутри него самого.

В 1918 году после Брест-Литовского мира латышские стрелки были выведены с фронта. Многие вступили в Красную армию. Однажды командир сказал Петру:

— Формируется полк красных латышских стрелков. Не хочешь быть зачисленным в него: Нужны люди, умеющие держать строй.

Пётр согласился. Не из убеждений — скорее потому, что другого пути у него не было. Уходить было некуда. Время снова требовало выбора.

Никакой торжественности не было. Ни присяги, ни музыки. Его просто внесли в список нового подразделения. Среди стрелков он снова оказался среди своих — по памяти, по языку, по прошлой жизни. Но теперь они воевали уже не за землю, а за новый порядок, который ещё только обещали построить. Иногда в редкие минуты тишины Пётр замечал, что начинает думать иначе: не «моя страна», а «наша страна», не «Рига», а «революция».

Об окончании Первой мировой войны он узнал в Москве. 11 ноября 1918 года было подписано перемирие между Германией и странами Антанты. Но для Петра война на этом не закончилась. Вместе с другими стрелками он оказался втянут в Гражданскую войну в России. Решение воевать в России не казалось ему предательством. Как и все жители Латвии, он был воспитан как подданный Российской империи. Он был ещё молод и всё ещё верил, что большие перемены способны создать справедливый мир. Красные латышские стрелки ценились новой властью: дисциплинированные, образованные, умеющие соблюдать порядок, они выполняли самые ответственные задания. Но между собой стрелки всё равно говорили о Латвии.

В 1919 году доходили слухи, что Красная армия заняла почти всю территорию Латвии, кроме Либавы. В Риге была провозглашена Латвийская Советская Республика. Но одновременно рождалась и другая Латвия — та, что стремилась к независимости. Создавались народные советы, формировалось Временное правительство, возникала армия независимой Латвии. Многих бывших стрелков привлекала уже не революция, а идея собственного государства. В феврале 1920 года Красная армия была окончательно вытеснена с территории Латвии. 11 августа был подписан мирный договор между Латвией и Советской Россией. Россия признала независимость Латвии. К 1922 году молодое государство уже имело парламент, конституцию и собственную политическую систему, хотя страна всё ещё оставалась хрупкой и неустойчивой. До красных латышских стрелков эти новости доходили обрывками — через газеты, разговоры, слухи. Многие так и остались в России, опасаясь возвращаться домой. Пётр всё чаще чувствовал усталость. Гражданская война запутала его окончательно. Русские убивали русских, крестьяне — таких же крестьян, как они сами. Он ждал мира, а снова оказался среди войны. За что теперь воевал человек? За власть? За идеи? За выживание? И постепенно Пётр понял: он больше не хочет бороться ни за кого. Ему хотелось только одного — вернуться домой. За годы войны сознание Петра изменилось почти незаметно для него самого. Когда-то ему казалось, что человек обязан выбрать сторону и бороться за великое будущее. Теперь он хотел другого: тишины, дома, земли под ногами и права жить без чужих приказов. Весной 1922 года Пётр вернулся в Латвию.

Часть 3.

Парламентская республика. Латвия.

1922—1939 годы

Глава 1. Возвращение из России в Латвию. Даугавпилс. 1922 год

Поезд выплюнул Петра на перрон быстро и равнодушно, как это умеют делать только поезда, перевёзшие слишком много беглецов и возвращенцев. Вокзал Двинска был знаком и одновременно чужд — те же стены, тот же запах угля и мокрых досок, но в воздухе чувствовалось что-то новое, непривычное, будто город сменил голос.

Пётр поправил шинель — вытертую Гражданской войной, пропахшую дымом и холодом — и машинально нащупал в кармане что-то тяжёлое. Несколько золотых монет. Старые, ещё царские. На одной — профиль императора Николая II. «Николаевки», — пробормотал он с лёгкой усмешкой. Странно было идти с деньгами государства, которого больше не существовало. Империя исчезла, возникла новая советская власть. От вокзала он пошёл пешком — мимо складов, мимо лавок, к рынку. Надо было купить хлеба.

Рынок гудел, жил, шумел, словно война сюда и не заглядывала. Крики торговцев, скрип телег, запах рыбы, кислой капусты и свежего хлеба. Люди говорили громко, оживлённо, спорили — не столько о ценах, сколько о вещах куда более важных. Несколько латышей собрались возле прилавка и обсуждали последние новости.

— Tagad beidzot sava valsts! Наконец-то, своё государство! — с воодушевлением говорил плотный латыш в поношенной, но аккуратной куртке.

— Satversme! Savs likums, sava valoda. Конституция! Свои законы, свой язык!

— Un Ulmanis — īsts saimnieks. Viņš zina, ko zemei vajag. А Ульманис — настоящий хозяин. Он знает, что нужно стране.

Пётр замедлил шаг. Латышскую речь он понимал не идеально, но достаточно хорошо, чтобы уловить главное: Конституция, свой язык, своя земля. Часто звучала фамилия премьер-министра Улманиса — с уважением, почти с надеждой.

«За что хвалят? — подумал Пётр. — За то, что по-латышски теперь говорят не только на кухне, а в государственных учреждениях. За то, что крестьянин почувствовал себя хозяином. За то, что власть находится не где-то в Петрограде, Берлине или Москве, а здесь, в Риге, и вроде бы исходит от народа». Он поймал себя на мысли, что не чувствует несправедливости. Только удивление и осторожное принятие.

Чуть поодаль стояла другая группа людей. Там говорили по-русски, на идише, по-польски, некоторые то на своём языке, то на латышском.

— Школы, говорят, оставят, — негромко произнёс пожилой еврей в потёртом пальто. — По-нашему говорить пока можно. И это хорошо.

— Пока, — мрачно усмехнулся русский мастеровой. — А дальше? Бумаги все на латышском. Работа — тоже. Привыкай.

— Зато не стреляют, — вмешался усатый поляк. — И не реквизируют. После того, что мы видели, мне этого достаточно.

— Да, — согласился кто-то рядом. — Главное, что есть порядок. Закон есть. Не красные и не белые.

В голосах русскоязычных людей не было того восторга, который слышался у латышей, но в них чувствовались усталость и осторожная надежда. Одни говорили о новой власти с тихой гордостью: «Мы здесь. Мы выстояли». Другие — со смирением: язык изменился, вывески тоже, но, может быть, жизнь наконец станет просто жизнью. В разговорах снова и снова всплывало имя Карлиса Улманиса — как имя человека, который говорил о хозяйстве, земле и порядке. Не вождь и не трибун, а земледелец, агроном, человек, обещавший: «Будем строить».

Пётр не знал, к чему это приведёт, но чувствовал: начинается что-то новое, ещё не закостеневшее. Он шёл дальше, слушал, запоминал. Он прошёл войну, где слова «власть» и «народ» означали кровь и братские могилы. А здесь были рынок, споры, конституция, напечатанная на бумаге, а не написанная штыком. Пётр остановился, оглянулся на шумную площадь и подумал, что, возможно, впервые за долгие годы вернулся не просто с войны, а в страну, которая пытается жить. Он снова нащупал монеты в кармане. Золото прошлого, которое ещё можно было обменять на хлеб.

Покинув рынок, Пётр вышел на знакомую булыжную мостовую, ведущую к родному дому. Наконец он остановился у калитки, но не сразу решился войти. Его дом стоял на месте — низкий, знакомый до каждой щербинки в бревне, но словно ослепший. Окна были тёмными, занавески исчезли, крыльцо перекосилось. Девять лет назад он уходил отсюда, оглядываясь на мать, сидевшую у окна. Теперь окно смотрело на него пустотой. Он толкнул дверь. Внутри пахло сыростью. Печь давно не топили. На столе не было ничего — ни чашки, ни тряпки, только пыль. В углу валялась перевёрнутая табуретка, словно её когда-то задели, но так и не подняли. Пётр медленно прошёл по комнате. Каждый шаг отдавался глухо, будто дом не хотел его узнавать.

Во дворе картина была ещё тяжелее. Сарай стоял пустой и распахнутый. Ни коровы, ни кур, ни следов жизни. Земля заросла бурьяном, борозды исчезли, словно их никогда не существовало. Всё говорило о том, что хозяйство умерло давно — тихо и без свидетелей. Пётр стоял посреди двора, сжимая кулаки. Мысль о матери не оформлялась в слова. Он будто боялся произнести их вслух и услышать окончательный ответ. Вместо боли пришла растерянность. Что делать? Куда идти? С чего начинать, если начинать больше не с кем? Он вышел за калитку и ещё раз посмотрел на дом — уже не как на родной, а как на место, которое предстояло понять заново.

Потом Пётр повернул к соседнему двору, где жил его школьный товарищ Валдис. Когда-то они сидели за одной партой, дрались из-за пустяков и мирились на следующий день. Валдис остался здесь, а Пётр ушёл на войну. Теперь он шёл к соседу не за ответами, а за живым голосом — единственным, который мог подтвердить, что он действительно вернулся домой. Валдис заметил его ещё из окна и сразу вышел навстречу. Они крепко обнялись, поздоровались и вошли в дом. Валдис поставил на стол кружку молока, нарезал домашний хлеб и первым нарушил молчание:

— Ну рассказывай, сосед. Откуда ты теперь?

— Из России. Не думал, что вернусь вот так — без победы, без веры. Казалось, ехал за новым миром, а вернулся с пустыми руками.

— Пётр, ты живой — и это главное. Мы слышали, что там творилось. Гражданская война… Ты ведь верил тогда?

— Верил. Обещали землю крестьянам, свободу всем, мир сразу. А вышло? Грязь, кровь, реквизиции. Сегодня ты товарищ, завтра — враг народа. Землю видел только в донесениях, свободу — в лозунгах. А мира не было вовсе.

— Тяжёлые слова…

Валдис ненадолго замолчал.

— Знаешь, когда мы здесь воевали за Латвию, тоже было нелегко. Но мы знали, за что сражаемся. За свой дом. За свой язык.

— Ты теперь в армии?

— Да. В латвийской армии. В своей. Не за чужие идеи — за собственную страну. После войны многое изменилось. Немецкие бароны уже не хозяева здешней земли. Селяне получают участки. Люди впервые чувствуют, что государство — это не что-то далёкое, а их собственное.

— А не развалится всё? Партии, споры… Я видел, как идеалы превращаются в приказы.

— Споры есть, это правда. Иногда кажется, что в Сейме только и делают, что спорят. Но в этом и есть жизнь. В этом году приняли Сатверсме, ты понимаешь, Конституцию. Теперь власть идёт не от винтовки, а от закона. Есть парламент, выборы, права граждан.

— Закон… После всего, что я видел, трудно поверить, что бумага способна защитить человека.

— Может, если люди готовы её защищать. Сатверсме не обещает рая. Она устанавливает правила. Даёт возможность работать, учиться, выбирать власть и жить по закону.

Пётр задумчиво кивнул:

— Будем надеяться, что новое государство не станет делить людей по происхождению, языку или вере.

— Пока что всё выглядит иначе. Вот я латыш, а ты поляк. Да, государственный язык латышский. Но ты имеешь такие же права гражданина, как и я. Поляки, русские, евреи — у всех есть возможность участвовать в выборах, создавать свои общества, учить детей на родном языке.

— А что с собственностью? Я видел, как в России отбирали землю и дома.

— Здесь другое. Если имущество принадлежит тебе по закону, никто просто так его не отнимет. Землю можно покупать и продавать, можно вести своё хозяйство, открывать лавку или мастерскую. Конечно, после войны многое меняется, но всё делается по закону, а не по прихоти очередного комиссара.

Пётр впервые за весь разговор улыбнулся.

— Мне трудно сразу всё это понять. Но спасибо тебе, Валдис. После того, что я пережил, такие слова дорогого стоят.

— Ничего, сосед. Осмотришься, привыкнешь. Главное — ты дома.

Пётр поднялся из-за стола. Он всё ещё чувствовал растерянность, но где-то глубоко внутри уже зарождалась надежда. Впереди ждала непростая жизнь, однако теперь она казалась ему не тупиком, а дорогой. Попрощавшись с Валдисом, он вышел на брусчатку. Ошеломлённый всем увиденным и услышанным, Пётр почти не замечал дороги. Ноги сами понесли его через город — туда, где жила его сестра Кася.

Глава 2. Сестра и брат Пипины. 1922 год

Разговор с Валдисом не выходил у Петра из головы. Когда латыши боролись за независимость своей страны, он, уроженец Латвии, воевал в Красной армии. В России он видел, как вчерашние товарищи превращались во врагов, как людей арестовывали, расстреливали, лишали имущества только за несогласие с новой властью. И теперь его не покидала тревога. Не случится ли то же самое здесь? Не вспомнят ли однажды, на чьей стороне он воевал? Не обвинят ли в измене? Не отнимут ли землю? Но вспоминались и другие слова Валдиса: «Мы с тобой равны как граждане Латвии. Закон один для всех». Пётр хотел верить, что это правда.

Наконец он подошёл к дому сестры, который выглядел ухоженным и крепким. Стены были обшиты новыми досками и покрашены, ставни отремонтированы, трава вокруг аккуратно скошена. Жёлтые осенние листья липли к сапогам. Калитка была не заперта. Сразу было видно: здесь обитают люди, которые не просто выживают, а строят жизнь. Пётр облегчённо вздохнул и вошёл во двор. Дверь дома оказалась открыта. Он шагнул на кухню и замер. За столом сидела Кася. Она держала на коленях маленького ребёнка и кормила его из ложечки. Рядом стоял ещё один мальчик — лет восьми, серьёзный и притихший. Пётр снял пальто и долго смотрел на сестру, будто проверял, не сон ли это.

— Кася…

Она подняла голову. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом сестра вскочила со стула:

— Пётр!

Они крепко обнялись.

— Я боялась, что никогда тебя больше не увижу, — тихо сказала она.

— А я боялся, что не узнаю тебя.

Кася улыбнулась сквозь слёзы:

— Садись. Господи, сколько лет прошло… Мы ведь не виделись с тринадцатого года.

Пётр сел за стол.

— После пятнадцатого года я не смог написать ни строчки.

— Мы получили только одно письмо. Ты писал, что служишь в Риге. Потом началась война, и всё оборвалось. — Она посмотрела на детей. — А жизнь всё равно шла дальше. Вот мой старший — Валериан. Мы зовём его Валик.

Мальчик робко подошёл ближе.

— Поздоровайся с дядей.

— Здравствуйте, дядя.

— Здравствуй, богатырь, — улыбнулся Пётр и потрепал его по плечу.

— А это Эдик. Ему скоро исполнится год.

Младший ребёнок внимательно смотрел на незнакомого гостя.

Пётр перевёл взгляд на сестру.

— Значит… мама умерла?

Улыбка сразу исчезла с лица Каси.

Она медленно кивнула.

— В шестнадцатом году.

В комнате стало тихо.

— Она долго болела, — продолжила Кася. — Всё спрашивала о тебе. Очень хотела увидеться ещё хоть раз.

Пётр опустил глаза.

— Я не знал.

— Она успела дождаться твоего письма из Риги. Потом ей стало хуже.

Некоторое время оба молчали.

— Мне жаль, — наконец сказал Пётр.

— Мне тоже.

Сестра вздохнула и посмотрела в окно.

— Война много у кого забрала родных. У Стасика брат погиб под Ригой в шестнадцатом году. Нам сообщили, что погиб геройски. Но разве от этого легче?

— Нет, — тихо ответил Пётр.

— Потом были революции, смена властей, страх. Мы жили и не знали, что будет завтра. — Она посмотрела на младшего сына. — Поэтому я долго не решалась родить второго ребёнка.

— Из-за войны?

— Из-за неизвестности. Война закончилась, а спокойствие не пришло сразу. Только последние годы стало казаться, что жизнь наконец возвращается в своё русло.

— И тогда появился Эдик?

— Да. — Кася улыбнулась. — Он родился уже в другое время. Как будто чувствовал, что пришёл в более спокойный мир.

Пётр внимательно посмотрел на сестру.

— Ты стала сильнее.

— Нет, — покачала головой Кася. — Просто устала бояться.

Некоторое время они сидели молча.

Потом Пётр негромко спросил:

— Можно мне побыть у вас несколько дней?

Кася удивлённо посмотрела на брата:

— Конечно, можно. Ты же дома. — Она положила руку ему на плечо. — Осень длинная. Нам ещё есть о чём поговорить. И есть о ком помолчать.

Станислав пришёл с работы рано, словно почувствовал, что Касе нужна помощь. Но на самом деле в этот день он закрыл свой магазин раньше обычного: с самого полудня шёл сильный дождь, покупателей почти не было.

За обедом Стас и Пётр разговорились. Больше говорил Станислав, а Пётр с интересом слушал рассказы о тех годах в Латвии, которые прошли без него.

— Тяжёлое было время, Петро, — начал Стас. — Как война началась, пришлось мне лавку закрыть. На том берегу Даугавы стреляли, бомбы падали. Народ боялся лишний раз на улицу выйти. Какая уж тут торговля…

— Трудно вам пришлось, — сказал Пётр.

— А как же. Жили хозяйством. Землю обрабатывал, за скотиной смотрел. Касе помогал ребёнка растить. Тем и держались. День за днём проживали, всё надеялись, что война когда-нибудь кончится.

Стас немного помолчал и продолжил:

— А после войны жизнь потихоньку начала налаживаться. Не сразу, конечно, но стало спокойнее. Помню, город наш даже новое имя получил. Раньше Двинском звался, а в двадцатом году стал Даугавпилсом.

— Вот как?.. — удивился Пётр. — Даугавпилс в переводе с латышского означает «замок на Даугаве».

— Ага. И народ понемногу к новой жизни привыкал. На мосту через Даугаву уже не так опасно стало. Поездов меньше ходило, люди свободно на другой берег переходили. Ну и я подумал: чего сидеть без дела? Снова открыл свою лавку. — При этих воспоминаниях Стас невольно улыбнулся.

— Хорошо дело пошло?

— Не сразу, но всё наладилось. Когда власть другая пришла, парламентская. И знаешь, что мне в ней нравилось? Человеку давали жить своим трудом. Землю мне оставили: хозяйствуй на здоровье. Никто просто так добро не отбирал. Хотел работать — работай, хотел своё дело вести — веди. Это правильно. — Стас стукнул ладонью по столу. — Потому я и за торговлю снова взялся. Считаю так: пока есть люди, которые работают на себя, хозяйство ведут, торгуют, мастерят, страна крепко стоит. На таких людях вся экономика и держится.

Пётр внимательно слушал и только кивнул:

— Верно говоришь, Стас.

Пётр переночевал у Каси и Станислава. Утром хозяин дома ушёл в магазин, а после домашних дел брат и сестра отправились на кладбище. Они спустились с горки на ту же булыжную мостовую, по которой Пётр пришёл накануне, только теперь шли в противоположную сторону — прочь от города. Оба молчали. Мостовая тянулась через пустынное пространство и глухо отзывалась под шагами, будто сама понимала, что это дорога скорби. Вокруг не было ни домов, ни людей. Лишь песчаные дюны по обе стороны, ещё не тронутые снегом, лежали под серым ноябрьским небом. Воздух был холодным, прозрачным и одновременно тяжёлым.

Вскоре они вошли в сосновый лес. Высокие стволы стояли неподвижно, и лишь редкие пожелтевшие иглы тихо падали на землю. В глубине леса показались католические кресты. Брат и сестра свернули с дороги. Кладбище было простым, без оград, без памятников. На их семейном участке стояли две могилы: отца Каси Антона и матери Анны. Кресты темнели на фоне серого неба. На деревянном кресте отца была укреплена небольшая железная фигурка распятого Христа — холодная и неподвижная, как сама смерть. Крест матери был железным и укреплён на цементном постаменте, побелённом известью, к которому была прикреплена белая эмалированная табличка с надписью: Анна Ивановна Пипина 1878—1916.

Пётр стоял молча, не поднимая глаз. Его не было рядом, когда мать умирала. Он находился в России и узнал обо всём слишком поздно. Эта мысль жгла сильнее осеннего ветра. Брат и сестра осторожно, словно боясь потревожить покой усопшей, молча убрали с могилы сухие листья, потом присели на скамейку рядом с могилками. Каждый прошептал свою молитву. И так же молча они ушли, оставив позади сосновый лес, кресты и боль, которая не заживает до конца никогда.

По дороге домой Пётр много думал. Он понимал, что не может долго жить у сестры, у которой были свои заботы, семья. Нужно было устраивать собственную жизнь. Он вспомнил разговор со Станиславом о локомотиворемонтном заводе в центре города. Во время Первой мировой войны Двинск оказался прифронтовым городом. Часть оборудования и рабочих была эвакуирована в глубь России, производство почти остановилось. Теперь же предприятие постепенно восстанавливалось уже в составе Латвийских железных дорог. Там ремонтировали паровозы и вагоны, возвращая к жизни технику, повреждённую войной. Пётр решил, что попробует устроиться туда работать. Он будет зарабатывать, жить экономно, ремонтировать родительский дом, обрабатывать землю, заведёт хозяйство. Если понадобится, возьмёт кредит. А через несколько лет женится и создаст собственную семью.

Тогда ни Станислав, ни Кася ещё не знали, что в 1928 году у них родится дочь, она тоже будет Касей, но в паспорте уже не Екатериной, а Катриной. Не знали они и того, что будущую жену Петра будут звать Хелена, что она окажется моложе его на восемнадцать лет и станет крёстной матерью дочери Ясинских.

Когда брат и сестра подошли к дому Каси, Пётр поблагодарил её за гостеприимство, рассказал о своих планах, крепко обнял сестру и, попрощавшись, пошёл дальше — к своему дому за старой крепостью.

Дорога была долгой. Шагая по знакомым улицам родного города, Пётр размышлял о прожитых годах. Россия многое ему показала. Именно там он понял, как легко можно ошибиться. Государство обещало крестьянам землю, но уже в 1917 году Декретом о земле уничтожило само право собственности на неё. Военный коммунизм, продразвёрстка, запрет частной торговли, национализация — всё это Пётр видел собственными глазами. Он видел разруху, усталость людей и страх, который прятался за громкими словами о новом будущем. После революции старый мир ломали слишком быстро, слишком беспощадно. Человек в этом вихре превращался лишь в часть огромной безликой массы. Вернувшись в Латвию уже взрослым мужчиной, он постепенно начал понимать разницу. Из разговоров со знакомыми, из рассказов сестры и Стаса, из собственных наблюдений он видел, что здесь жизнь менялась иначе. Без насилия над смыслом человеческого труда, без разрушения самого понятия дома и собственности. Россия дала Латвии возможность стать свободной. А новая латвийская власть сумела этой свободой воспользоваться разумно. Там разрушали старое до основания. Здесь строили новое, опираясь на порядок, ответственность и уважение к человеку. И теперь Пётр ясно осознал главное. Его ошибка заключалась не в том, что он искал лучшей жизни. Его ошибка была в том, что он искал её вдали от дома. Он поднял взгляд на осеннее небо. Моя Родина — Латвия. Мой город. Мой дом. Моя земля. Здесь покоятся мои родители. Здесь живут мои родные. Здесь будет жить моя будущая семья. И впервые за долгие годы Пётр почувствовал не тревогу и не сомнение, а спокойную уверенность. Он вернулся и больше никогда не собирался покидать дом, землю и страну.