Почему они выжили?

Глава 3. Семья Пипиных. Пётр и Хелена. 1930 год

Деревня, затерянная среди холмов и лесов, лежала в тридцати километрах от Даугавпилса — там, где дороги были со следами тележных колёс, не похожие на настоящие тракты, где время текло медленно, как река с низкими берегами. Пётр узнал о смерти дальних родственников неожиданно — через короткое сухое письмо. В нём было сказано главное: взрослых больше нет, а в их доме осталась одна приёмная дочь, Хелена. Дом стоит пустой, хозяйство заброшено. Сердце Петра сжалось. Он понял сразу: если он не поедет, никто не поедет. Он взял у Станислава бричку, запряг лошадь и отправился в путь ранним утром, когда туман ещё лежал на полях, словно не решаясь отступить перед солнцем.

Когда Пётр приехал в деревню, его встретила тишина. Дом стоял словно осиротевший: перекосившееся крыльцо, пустой хлев с распахнутыми дверями, двор, заросший высокой травой и крапивой. Поле за домом не было убрано — рожь полегла, смешавшись с сорняками. В этом запустении чувствовалось не просто отсутствие хозяев — чувствовалась беда. Пётр медленно слез с брички и подумал, что приехал вовремя. Ещё немного, и всё бы окончательно умерло.

В доме было прохладно и темно. Запах старых балок, холодные комнаты, скрипящие и давно некрашеные полы — всё говорило о нищете и одиночестве. Он вошёл в первую попавшуюся дверь и увидел стоящую спиной к нему девочку. Услышав скрип двери и чьи-то шаги, она повернула голову и удивлённо посмотрела на Петра. Это была девушка, молодая и очаровательная: светлая кожа, чуть румяные щёки, тёмно-русые волосы, собранные в простую косу, и большие серо-голубые глаза — настороженные, но удивительно глубокие. В них было сразу всё: страх, надежда и не по годам взрослость. Пётр замер. Он никогда прежде не был женат, никогда не думал, что девичья красота может ударить так — внезапно, как удар ножа. С первого взгляда он понял: это она. Они познакомились просто — она сразу назвала своё имя: Хелена. Он назвал своё, но говорил осторожно, боясь спугнуть её. Девушка отвечала тихо, смущаясь и опуская глаза. Когда он сказал, что заберёт её к себе и что она не будет одна, Хелена долго молчала, покраснела, сжала руки и кивнула. Согласие было скромным, но искренним. Они уехали вместе.

Отремонтированный родительский дом Петра — крепкий, светлый, с чистыми окнами и новой крышей — встретил их совсем иначе. Во дворе стояли аккуратные постройки: сарай, хлев, амбар. Земля была ухоженной, тропинки утоптаны, забор ровный. За домом стоял хлев, а дальше, насколько хватало взгляда, колыхалось поле, засеянное льном. В солнечные дни оно становилось голубым, словно кусочек неба упал на землю.

Скоро Пётр и Хелена привыкли друг к другу, потом поняли, что есть какое-то неотвратимое, взаимное притяжение, которое и называется любовью. Пётр сделал ей предложение, и они обвенчались. Ему было 38 лет, а невесте 20. Венчание прошло тихо, без лишней роскоши, но с настоящей радостью. Чем дольше они были рядом друг с другом, тем сильнее становилась привязанность. Они любили друг друга — просто, глубоко, по-настоящему. Детей сразу не было. Но любовь не слабела — наоборот, становилась крепче, как дерево, пережившее бури. Наконец через два года у них родились мальчики-близнецы Валдис и Гунтарс. В начале 1934 года родилась девочка, её назвали Велта.

Пережив войну в Латвии и в России, потеряв родителей в тяжёлые годы эпидемий и смут, Пётр наконец почувствовал себя счастливым.

Глава 4. Предприниматели. Правление К. Улманиса. 1934 год

Станислав проснулся рано, как обычно. Кася уже ушла в костёл. Сегодня она собиралась поговорить с ксёндзом о первом причастии дочери Катрины, которой исполнилось шесть лет, поэтому мать отправилась на утреннюю службу ещё затемно.

Дом был непривычно тих. Станислав выпил кружку молока с ломтем хлеба и вышел во двор. Сегодня он решил не ехать в свой магазин за Двиной. Хотелось посмотреть, как справляется Эдик по хозяйству. Сыну скоро исполнится пятнадцать лет. Учёба в латышской школе давалась ему нелегко, зато к работе он тянулся охотно. Станислав всё чаще задумывался, что пора приучать мальчика к самостоятельности. Со старшим сыном всё складывалось иначе. Валериан окончил ремесленное училище, работал счетоводом и мечтал получить образование бухгалтера в Риге. «Каждый идёт своей дорогой», — пробормотал Станислав.

Он направился к хозяйственным постройкам. За последние годы многое изменилось. Слева от дома стоял крепкий сарай под железной крышей. Внутри были аккуратно сложены дрова, лежали инструменты и строительные материалы. Дальше располагались хлев и конюшня. Хозяйство нельзя было назвать большим. В хлеву стояли всего одна корова и коза. В конюшне — две лошади. Но всё было ухожено и содержалось в порядке. Станислав любил смотреть на то, что удалось построить собственными руками. Когда-то у него почти ничего не было. Теперь были дом, семья, земля и работа. Он остановился возле огорода и посмотрел вдаль. Летнее солнце уже поднималось над горизонтом. За полями виднелись редкие домики городской окраины. «Коров бы ещё несколько», — подумал он. Но тут же вспомнил о кредите за участок земли, купленный рядом с домом. Когда-нибудь там появится ещё один дом — для сыновей. Эта мысль грела душу. Забот всегда хватало. Но сегодня настроение было хорошим. За двадцать лет семейной жизни многое удалось сделать. Подрастали дети. Любимая жена была рядом. Маленькая Катрина недавно пошла в польскую школу. А страна вокруг постепенно оправлялась от потрясений прошлых лет. Города росли. На заводах работали люди. Строились дороги. Торговля оживала. Мирная жизнь постепенно брала своё.

Вернувшись в дом, Станислав включил радио. Из динамика доносились новости и речи государственных деятелей. Сегодня говорили о хозяйстве, о сельском труде, о кооперации. Станислав слушал внимательно. Особенно ему запомнилась одна мысль: крестьянам выгоднее работать сообща, чем поодиночке. Когда передача закончилась, он ещё долго сидел за столом. Потом негромко произнёс:

— А ведь дело говорят…

Перед глазами сразу возник Пётр. Зять был человеком надёжным, трудолюбивым и хозяйственным. «Надо поговорить с ним», — решил Станислав. Мысль захватила его настолько, что он тут же начал строить планы: расширить хозяйство, купить ещё коров, наладить производство масла и сыра… А Пётр мог бы заняться льном. Вместе дело пошло бы быстрее. Когда Кася вернулась из костёла, он уже не мог усидеть на месте.

— Я съезжу к Петру, — сказал он, целуя жену в щёку. — Вернусь к вечеру.

— Только не забудь, что завтра Причастие у Катрины.

— Разве такое забудешь?

Через несколько минут бричка уже катилась по дороге. Лошадь шла неторопливо. Станислав смотрел на поля и продолжал обдумывать предстоящий разговор. К дому Петра он приехал ближе к вечеру. У крыльца его встретила Хелена. Она поливала цветы возле палисадника.

— Добрый вечер, Хелена.

— Добрый вечер, Станислав.

— Пётр дома?

— В хлеву. Сейчас позову.

Через минуту появился хозяин. Он вытирал руки полотенцем и выглядел так, словно только что закончил тяжёлую работу.

— Здорово, брат, — улыбнулся он. — Что случилось?

— Во-первых, напоминаю: завтра Катрина принимает первое причастие. Приходите обязательно.

— Даже не сомневайся.

— А, во-вторых, есть разговор.

Пётр сразу посерьёзнел:

— Тогда пойдём в дом.

Они устроились за кухонным столом. Некоторое время Станислав собирался с мыслями. Потом сказал:

— Я думаю расширять хозяйство.

— Это уже интересно.

— Хочу заняться маслом и сыром. Купить ещё коров. Обустроить помещение. Работы будет много.

Пётр внимательно слушал.

— И какова в этом моя роль?

— Лён.

— Лён?

— Конечно. Ты в нём разбираешься лучше меня. Земля у тебя есть, опыт тоже.

Пётр задумался:

— Земли маловато.

— А дом Хелены в деревне? Он ведь пустует.

Пётр медленно кивнул:

— Мы и сами об этом думали.

— Если продать его, можно купить участок рядом с твоим домом.

В комнате повисло молчание. Наконец Пётр улыбнулся:

— Знаешь, Стас… Пожалуй, в этом есть смысл.

— Значит, попробуем?

— Попробуем.

Станислав протянул руку. Пётр крепко её пожал. Они оба понимали, что речь идёт не просто о заработке. Они говорили о будущем своих семей.

За окнами медленно сгущались летние сумерки. Где-то во дворе смеялись дети. А два взрослых человека строили планы, которые, как им хотелось верить, сделают завтрашний день немного лучше сегодняшнего.

Глава 5. Первое причастие. Катрина. 1934 год

Утро было тихим, почти прозрачным. В комнате Катрины свет ложился на пол тонкой полосой — солнце только поднималось. Белое платье висело на спинке стула, аккуратно разглаженное ещё с вечера. Катрина смотрела на него с тем особым вниманием, когда вещь кажется важнее обычного: не просто одеждой, а знаком дня, который запомнится. Кася застёгивала дочери пуговицы медленно, чтобы не спешить и не нарушить торжественность этого времени. Пальцы её чуть дрожали — не от волнения, а от чувства, что дочь сегодня делает шаг, который уже нельзя назвать детским.

— Не бойся, — сказала она тихо, больше себе, чем Катрине.

Станислав стоял у двери, держа в руках маленькую коробочку с розарием. Он почти не говорил — только посмотрел на дочь, поправил ленту на её волосах и кивнул, будто признавая: ты готова.

Катрина была в белом — простом, светлом. Не как принцесса, а как летнее утро.

В костёле пахло воском и свежими цветами. Каменные стены хранили эхо шагов и голосов, но сегодня всё звучало мягче. Дети сидели вместе, и Катрина чувствовала плечо рядом, но в то же время знала, что идти придётся одной. Когда началась месса, она слушала, стараясь не отвлекаться. Слова были знакомыми — их учили заранее, но сегодня они звучали иначе, медленнее, будто обращались именно к ней. Настал момент, когда священник задал вопросы. Катрина выпрямилась и вместе с другими сказала:

— Верю.

Голос её был тонким, но уверенным. Это слово не требовало объяснений — его нужно было только сказать. Когда пришло время Причастия, Катрина вышла из ряда. Шаги показались длиннее, чем обычно. Она сложила руки, как учили, и остановилась перед алтарём. Мир вокруг будто отступил: ни родителей, ни других людей — только свет, тишина и ожидание. Священник посмотрел на неё и произнёс:

— Тело Христово.

Катрина ответила:

— Аминь.

Одно слово — простое, короткое. Но в нём было согласие, доверие и что-то очень личное, что нельзя было объяснить. Она вернулась на место и опустилась на колени. Внутри не было ни громкой радости, ни страха — только спокойствие, будто всё встало на своё место. После мессы Екатерина обняла дочь крепко, не сразу отпустив. Станислав улыбнулся и сказал:

— Теперь ты стала чуть старше.

Катрина не совсем поняла, что это значит. Но она знала: этот день останется с ней. Не из-за платья и не из-за праздника после первого причастия, а из-за того тихого мгновения у алтаря, когда она сказала: «Аминь», и это было по-настоящему её слово.

Дом встретил их запахом еды и голосами чуть громче обычного, будто его стены тоже знали, что сегодня праздник. На столе уже стояли тарелки, белая скатерть была расправлена без складок, а в центре располагался небольшой букет цветов. Хелена, крёстная мать Катрины, первая наклонилась к ней. Она поцеловала девочку в щёку и поправила венок:

— Сегодня ты была очень собранной, — сказала она с улыбкой, в которой было больше гордости, чем слов.

Пётр пожал Катрине руку — серьёзно, почти по-взрослому.

— Теперь у тебя есть день, который ты будешь помнить всегда, — произнёс он.

Катрина не до конца поняла смысл, но кивнула, запомнив интонацию.

За столом сначала говорили негромко, словно всё ещё находились в костёле. Екатерина разливала суп, Станислав разрезал хлеб — аккуратно, как будто продолжал утренний ритуал. Белое платье девочки чуть шуршало, когда она садилась, и это напоминало ей о том, что день всё ещё продолжается.

— Волновалась? — спросила Хелена.

— Немного, — честно ответила Катрина. — Но, когда я произнесла слово «Аминь», стало спокойно.

Пётр улыбнулся:

— Значит, так и должно было быть.

Скоро пришли братья. Эдик ещё учился в латышской школе, ему было трудно осваивать неродной язык, и иногда он уходил с последних уроков. Ему было 14 лет, но парень уже решил, что через пару лет пойдёт работать на локомотиворемонтный завод и будет ремонтировать вагоны. Он пришёл домой раньше старшего брата. Вале уже исполнился 21 год, после школы он окончил ремесленное училище и уже работал счетоводом в банке. Он явился позже всех, поздравил сестру, поцеловал в щёку и подарил шоколадку. За столом постепенно разговор стал живее. Говорили о школе, о том, как Катрина выросла, о мелочах, которые обычно остаются незамеченными. Смех звучал легко, без спешки. Этот обед не был шумным праздником — скорее тихим закреплением того, что уже произошло.

Когда подали торт, Екатерина зажгла маленькую свечу. Не для желания — просто, чтобы был свет. Катрина смотрела на огонёк и чувствовала усталость, но хорошую, как после долгой прогулки. Станислав поднял бокал:

— За Катрину. И за то, чтобы она всегда помнила сегодняшний день, — не как обязанность, а как начало новой жизни.

Катрина посмотрела на всех: на мать, отца, Хелену, Петра. Она не знала, какими будут следующие годы. Но знала, что этот стол, этот день и это чувство спокойной близости останутся с ней надолго. И впервые ей показалось, что взрослеть — это умение хранить такие моменты внутри.

Когда разговоры за столом начали стихать, Хелена встала и на мгновение замялась, будто подбирая слова, которые нельзя сказать второпях. Она достала из сумки небольшой молитвенник — тёмный, с чуть потёртыми краями, такой, который легко помещается в ладони.

— Это тебе, Катрина, — сказала она, передавая подарок. — Он маленький, чтобы ты могла носить его с собой. Не обязательно читать каждый день. Просто знай, что он рядом.

Катрина взяла его осторожно, как берут что-то живое. Страницы тихо зашелестели. Она провела пальцем по обложке и вдруг ясно почувствовала: это не просто подарок, а знак того, что кто-то будет идти с ней рядом: не впереди и не позади, а рядом, столько, сколько потребуется.

— Спасибо, крёстная, — сказала она и впервые за день обняла Хелену сама, а не по подсказке взрослых.

Пётр посмотрел на них и кивнул — без слов, но в этом взгляде было обещание: я тоже здесь. Он положил руку крестнице на плечо — уверенно, по-отцовски, но иначе, чем Станислав: не как тот, кто ведёт, а как тот, кто поддерживает. Катрина почувствовала, что её любят не за платье, не за правильные слова в костёле, а просто потому, что она есть. И это чувство оказалось сильнее всего, что произошло сегодня. Кася смотрела на дочь, на крёстных и вдруг поняла, что сделала для неё самое важное — окружила её людьми, перед которыми не нужно доказывать, кем ты стал. Станислав молча поднял бокал, и все поняли этот жест одинаково. Катрина прижала молитвенник к груди. Она ещё не знала всех слов, которые в нём написаны, и не понимала всех смыслов. Но она знала другое: когда-нибудь, в день, когда ей будет трудно или страшно, она откроет эту маленькую книгу и вспомнит этот стол, тёплые голоса, спокойные взгляды и слово «Аминь», сказанное не по обязанности, а от доверия. И тогда она снова почувствует то же самое — что она не одна.

Гости начали понемногу вставать из-за стола, дети смеялись во дворе, а женщины собирали посуду. Станислав вышел проводить Петра и Хелену к калитке. Воздух был тихий, наполненный запахом сирени и прелого сена. Катрина — в белом платье, со свечой в руках — стояла рядом с матерью, всё ещё сияющая после торжества.

— Спасибо, что пришли, — сказал Станислав, взяв шурина за руку. — Для нас это важный день.

— И для нас, — ответил Пётр. — Катрина — молодец, настоящая девочка-ангел.

— Пусть Господь хранит её, — добавила Хелена с улыбкой. — Праздник получился добрый, как в старые времена.

На мгновение они все замолчали, слушая, как вечерние колокола звучат со стороны костёла. Потом Станислав, будто вспомнив, чуть наклонился к другу:

— Пётр, ты обдумал, о чём мы говорили?

Пётр на мгновение задумался, потом перевёл взгляд на жену.

— Что скажешь, Хелена? Что мы вчера решили?

— А что, хорошее дело. Земли́ у моих родителей за городом было много, всё пустует, — тихо ответила она. — Можно продать ту усадьбу и купить участок ближе к нашему. Пускай всё будет рядом.

— Вот и правильно, — оживился Станислав. — Валериан поможет с бухгалтерией, Эдик — по хозяйству.

— Согласен, Стас, — твёрдо сказал Пётр. — Мы с Хеленой съездим к её земле, оценим всё. Если нужно будет, возьмём ещё кредит. Главное, чтобы начали вместе.

— Тогда договорились, — сказал Станислав. — Пусть сегодняшнее Причастие станет не только праздником для Катрины, но и добрым началом для всех нас.

Родственники обменялись крепким рукопожатием.

В тот вечер, когда гости разошлись и дом снова погрузился в тишину, Станислав долго не гасил свет. За окном звёзды мерцали над садом, и ветер мягко колыхал занавеску. Всё казалось простым и ясным: труд, семья, будущее. Он чувствовал уверенность — как будто впереди ждёт не одно трудное, но верное дело. О войне тогда никто ещё не думал. Жизнь шла своим чередом — спокойная, надёжная, полная тихой веры в завтрашний день. Они все улыбнулись, глядя на заходящее солнце. Семейный день подошёл к концу, но в сердце каждого теплилось новое чувство — будто сама жизнь открыла перед ними дорогу, по которой стоит идти вместе.

Глава 6. Письмо от тёти Сони. Латвия. Россия. Германия. 1937 год

После полудня из школы пришла Катрина. В этом году ей исполнилось девять лет, и она училась во втором классе польской школы. Учиться было легко — дома нужно было только почитать учебник. Мама её покормила, похвалила, поцеловала в щёчку и разрешила погулять во дворе.

— Спасибо вам, мама, — поблагодарила девочка, взяла книжку и вышла из дома.

Во дворе никого не было: ни соседей, ни подружек. Папа часто говорил, что все деньги отдаёт банку. «Интересно, где же эта банка?» — подумала Катрина. Она обошла весь двор, заглянула под скамейки, осмотрела кусты, зашла в сарай — но банки нигде не было. Стало грустно: «Велосипед родители мне не купят…»

Девочка села на скамейку напротив двери дома, раскрыла книжку и стала читать. Во двор вошёл незнакомый мужчина и спросил, где мама. Катя показала на дверь, пригласила его войти, а сама ушла в сад: она знала, что мама не разрешает слушать разговоры взрослых.

Кася встретила гостя. Он был одет в странную, непривычную форму и заговорил по-русски.

— Здравствуйте. Я сопровождаю торговые составы из России в Германию. Принёс вам письмо от вашей родственницы, тёти Сони. Я живу в Смоленске, мы с ней соседи. Она дала мне ваш адрес и попросила передать письмо лично. Латвия для нас — заграница, а по почте сейчас небезопасно: письма проверяют. Соня боится лишний раз показывать связь с Латвией. Вы не виделись с пятнадцатого года?

— Да… — только и смогла ответить Кася.

Она поблагодарила гостя, вынула из кармана несколько лат и протянула ему:

— Передайте тёте Соне привет и мою благодарность. Скажите, что мы живы и у нас всё в порядке.

Кася закрыла за ним дверь и с письмом в руках прошла на кухню. Села на стул. На конверте не было ни марки, ни адреса, ни имени. Осторожно вскрыв его, она начала читать:

«Дорогая моя Касенька! Не знаю, дойдёт ли это письмо до тебя, но сердце не позволяет мне молчать. Двадцать два года мы ничего не знали друг о друге — целая жизнь. Когда в 1915 году мы из-за войны вынуждены были покинуть Латвию, мы думали: ненадолго. А вышло — навсегда. Сначала расскажу о нас, родная. Мы с Григорием приехали в Смоленск и живём здесь до сих пор. Он русский — крепкий, упрямый, ты его помнишь. Это нас и спасло. Дом его родных уцелел в Гражданскую войну, но самих родственников нет: погибли. Каждый раз, проходя мимо старого крыльца, Григорий снимает шапку. В этом доме мы и остались. Дети выросли. Нашей доченьке двадцать девять лет, она замужем, детей пока нет — не спешат в напряжённое время. Сыновей трое: старшему двадцать шесть, среднему двадцать пять, младшему двадцать четыре. Все работают, не женаты, стараются быть незаметными. Россия теперь называется Советским Союзом. Говорят, победили неграмотность, и наши дети учились в русской школе, получили образование. За это я благодарю судьбу: не у всех здесь так сложилось. Иногда по вечерам Григорий говорит: «Хоть тяжело, а дети наши живут не зря». Революцию мы пережили с надеждой, Гражданскую войну — со страхом и голодом. Бывало, ели один хлеб да воду, бывало, и того не было. Люди исчезали, возвращались другими или не возвращались вовсе. Когда нам сказали, что теперь будет новая, справедливая жизнь, мы поверили и работали молча. Земля здесь государственная, но возле дома у нас есть маленький сад и огород — он спасал в голодные годы и помогает сейчас. Заводы, фабрики, банки, магазины — всё государственное. Сейчас, в 1937 году, живём вроде бы устроенно: у всех есть работа, карточек нет, город растёт, строят, учат, лечат. Но одно чувство не покидает — будто новая война близко. Сыновья молодые, не всё понимают. Иногда по радио ловят Германию. Говорят, там теперь один вождь, сильная власть, строгий порядок. Слышно и другое: что там есть тайная полиция, что людей забирают по ночам, что есть лагеря, откуда не возвращаются. Говорят, особенно тяжело приходится коммунистам, евреям, тем, кто не согласен. А ведь если будет война, то Германия и Советский Союз станут врагами? Самое страшное, что и здесь, в России, люди шепчутся о лагерях где-то на Севере. Газеты пишут одно, а люди чувствуют другое. Народ стал тише. Соседи — вежливее, но глаза отводят. По ночам иногда слышно, как за кем-то приходят, и тогда в домах не спят, будто воздух становится тяжёлым. Про тех, кто всем этим ведает, стараются не говорить вслух. Мы боимся не за себя — за детей. Мы не партийные, мы приезжие, из страны, которую здесь называют капиталистической. Время такое, что лучше быть незаметным.

Я скучаю по тебе, по Двинску, по той жизни, когда мы были молоды и не считали шаги. Если сможешь, ответь. Даже несколько строк будут для нас радостью.

Крепко обнимаю тебя, моя родная.

Твоя тётя Соня.

Смоленск, 1937 год»

К вечеру с работы пришли сыновья. Валериан окончил польскую школу и ремесленное училище, работал счетоводом и мечтал в следующем году поступить в университет в Риге, чтобы стать главным бухгалтером. Ему было двадцать три года. Эдуард после пятнадцати лет бросил школу и полностью погрузился в работу, помогал отцу в магазине. Старший сын, хотя работал счетоводом в банке, но и в семье помогал по вечерам. Кася покормила сыновей, и они уехали на велосипедах к Петру — помогать со скотом и осенним урожаем.

Последним вернулся домой муж. Письмо всё ещё жгло Касе руки — оно было и радостным, и тревожным, почти опасным. Сначала она накормила Станислава: не хотелось волновать его сразу. После ужина, когда он развернул газету, Кася тихо подошла, обняла мужа, взяла газету из его рук и протянула письмо:

— Пришло письмо от тёти Сони.

Станислав читал долго и молча. Потом аккуратно сложил листы, посмотрел на жену и сказал тихо:

— Никому его не показывай. И писать туда пока не надо.

В комнате повисла тишина. Кася уже погасила лампу. Письмо тёти Сони лежало сложенным на краю стола. Но его содержание не давало покоя. Слова из Смоленска не кричали — наоборот, были слишком тихими. От этого и становилось тревожно.

Уверенный и сильный мужчина, порядочный муж и отец лежал, глядя в потолок. Прочтя письмо из России, Он тоже не мог уснуть и сравнивал — не нарочно, само выходило: «Здесь, в Латвии, я хозяин: своей земли, своего труда, своего кооператива. Государство не заглядывает мне в карман и не спрашивает, о чём я думаю по ночам. Меня поощряют за работу, за расчётливость, за порядок. Я знаю: что посеял — то и собрал. А там, в России, по письму Сони, будто всё чужое. Земля не их, дом не их, даже слова не всегда свои. Частную собственность отменили, крестьян согнали в колхозы, труд — по норме, жизнь — по приказу. Они живут, да, но живут, как будто в гостях у государства, которое может в любой момент напомнить, кто здесь главный. Соня пишет осторожно, но я понимаю между строк: в России теперь люди боятся. Боятся ночью, шагов на лестнице, лишнего слова. Аресты, лагеря, расстрелы — всё это не слухи. Я слышал о „врагах народа“, о чистках, о том, как исчезают инженеры, военные, учителя. Коммунистическая диктатура — она не терпит ни сомнений, ни памяти о прошлом. Но и Германия…. Я знаю о концлагерях — Дахау, Заксенхаузен, о запрете партий, профсоюзов, о том, что коммунисты и социал-демократы либо в тюрьмах, либо в бегах. Я слышал и о том, как евреев выталкивают из профессий, из жизни, как им запрещают быть равными. Рабочие там тоже не хозяева — шаг в сторону, и за тобой придут люди в чёрном. И всё же… Советский Союз для меня — тёмный, чужой, враждебный. Там сломали старый мир и не построили человеческий. Германия же, при всех жестокостях, выглядит сильной, собранной, уверенной в себе. Там нет хаоса, как после революции, там порядок. Европа смотрит на Берлин — и не отворачивается. Репрессии — это ужасно и в России, и в Германии. Но страх перед восточной диктатурой сильнее. С Гитлером считаются. Его слушает Европа, люди ему поверили и подражают? В Риге мужчины носят такие же причёски, как фюрер, и одинаково подстригают усы — значит, в этом есть правда. Значит, фюрер что-то понял раньше других и ему поверил народ. А мои дети, кем им суждено стать — свободными хозяевами или винтиками чужой машины? Я не хочу быть ни слугой немцев, ни подданным русских. Латвия — мой дом. Но маленький дом стоит между большими стенами. И всё же мысль упрямо возвращается: если за человеком идут миллионы, если вся Европа склоняет голову…»