Почему они выжили?

Станислав передал ему папку и сумку и подтолкнул к поезду. На маленькой платформе было шумно: крестьяне тащили к корзинам картошку, студенты несли чемоданы, мелькали латвийские солдаты. У газетного лотка продавец громко выкрикивал заголовок: «Подписан пакт о взаимопомощи с Советским Союзом». Люди переглядывались: новость о договоре с СССР только что появилась в газетах, и это означало скорую явку в Латвию советских войск.

Станислав поправил на парне кепку:

— Смотри в пол, говори мало, — наставлял он Яна, когда вошли в купе. — Слушай всё.

Поезд дёрнулся и устремился вперёд. За окнами мелькали тёмные поля и деревья с опавшими листьями. В купе сидели пожилая пара, студент с книжкой на немецком и торговец в длинном пальто, который пах яблоками и табаком.

— В Ригу? — спросил торговец по-русски.

— Да, — кивнул Станислав. — По делам в банк. А это мой племянник, едет к сыну.

Янек осторожно улыбнулся. Душа ещё сжималась от страха и усталости, но в этот момент он почувствовал облегчение: всё шло спокойно.

За окном показались вековые трамвайные провода и печные трубы Риги. Янек невольно выдохнул:

— Wielkie miasto…

— Да, большой город. Привыкай, — улыбнулся Станислав. — Может, именно здесь найдёшь спасение.

Рижский вокзал гудел. В воздухе пахло углём, сыростью дороги и ближним морем. У вагона их уже ждали Валериан и девушка, высокая стройная блондинка в строгом платье и шляпке. Он обнял отца:

— Tata! Dawno cię nie widziałem.

— Ну вот, — улыбнулся Станислав. — Не только бухгалтер будущий, но и жених, если я правильно понял.

Сын представил девушку:

— Это Виля.

Та пожала руку Янеку, внимательно посмотрела на его ногу.

— Co się stało z nogą? — спросила она по-польски.

— Nic poważnego, pani. Mała rana, — сказал Янек тихо.

— Слышала я, что там у вас, — по-русски сказала Виля. — В Польше ад творится. Люди в панике. Корабли пытаются выйти в море. Но многие боятся бомбёжек. Не хочется, чтобы ты тут застрял.

Станислав кивнул:

— Поэтому я его и привёз. Спросим в порту про корабли. Может, найдётся судно в Швецию или в Англию.

— Постараюсь узнать, — сказала Виля. — Говорят, некоторые суда уходят под чужими флагами.

Валя предложил:

— Янек может пожить у нас. Свободная комната есть. Скажем, что это мой кузен из Кракова.

— Dziękuję… — тихо выдохнул Янек, улыбнувшись им в ответ.

— Słuchaj, Janku, — положила ему руку на плечо Виля, — в порту сейчас много глаз, но есть и люди, которые помогают полякам.

Станислав передал Виле конверт:

— Вот тебе двести лат на дорогу.

— Zrobimy. Всё, что сможем, — серьёзно ответила Виля.

Они вышли из вокзала на холодную улицу. Фонари ещё не погасли — трамваи звенели, витрины блестели. Над городом нависло зыбкое чувство шаткости мира: люди шли по своим делам, в разговорах чаще слышно было лишь «война», «договор», «будущее». Янек шагал между Валей и Вилей, прижимая к груди узелок с вещами. Позади осталась сожжённая Польша, впереди — неизвестность. Но он уже знал главное: где-то под Даугавпилсом есть дом с конюшней и добрая женщина по имени Кася, которая однажды сказала ему: «Ты уж навоевался, парень. Твоя задача — выжить». И он твёрдо решил сделать всё, чтобы однажды вернуться: если не в Польшу, то хотя бы в тот двор, где война впервые отступила перед чашкой тёплого молока, чистым бинтом и человеческой добротой.

Глава 3. Гроза над городом. Станислав. 1940 год

Этой августовской ночью Станислав не мог уснуть почти до самого рассвета. Он вспоминал прошлое, думал о настоящем и впервые с тревогой вглядывался в будущее. Перед глазами снова вставал тот польский мальчишка, которого они с женой когда-то спасли. Глядя на измученного парня, бежавшего от войны, он впервые по-настоящему понял, что беда пришла в Европу. Теперь война уже не казалась чем-то далёким. Она могла прийти и сюда, к их порогу. Тогда его сыновья станут такими же солдатами, и никто не знает, под чьи знамёна их погонят: советские или немецкие.

Однако в тридцать девятом году худшие опасения ещё не сбылись. Напротив, всё складывалось удачно. Лён уродился густой, с длинным и крепким волокном. Вместе с Петром они продали урожай по хорошей цене. Масло и сыр расходились не только через их магазин — часть товара охотно забирали перекупщики. Поговаривали даже об экспорте через посредников. Год завершился с прибылью. Они расширили склад и приобрели новое оборудование для переработки урожая. Эдик, младший из Ясинских, оказался способным помощником: быстро считал, умел договариваться с людьми и не боялся работы. Трудолюбие принесло свои плоды. И в семье всё складывалось хорошо. Старший сын, Валериан, учился в Латвийском университете в Риге на бухгалтера. Следующей весной он должен был вернуться с дипломом и выбрать свой путь — поступить на службу в банк или заняться семейным делом. Катрина училась в польской школе и пела в церковном хоре. У Петра подрастали близнецы — они уже ходили в латышскую начальную школу. Маленькой Велте исполнилось пять лет, и родные понемногу готовили её к первому причастию. Дом был наполнен детским смехом, голосами и запахом свежего хлеба. После многих лет труда жизнь наконец наладилась. Семья жила в достатке, согласии и радости. И именно поэтому Станиславу было так тревожно. Всё, что они создавали годами, могло исчезнуть в одночасье. В этом и заключался весь ужас. Войны пока не было. На улицах Даугавпилса шла обычная жизнь, работали магазины, открывались рынки. Но уже изредка появлялись советские солдаты. Люди шептались об арестах и исчезновениях. Одни говорили, что кого-то увезли на допрос, другие — что целые семьи отправляют куда-то далеко на восток. После событий этого лета стало ясно: прежняя Латвия ушла в прошлое. Пятого августа 1940 года республика была включена в состав Советского Союза и стала Латвийской Советской Социалистической Республикой. Вместе с новой властью пришли новые порядки, новые законы и новая жизнь, которую многие ещё не понимали и потому боялись.

Станислав не был политиком. Он был хозяином — земли, коров, льняных полей, склада, магазина, где продавались масло и сыр. Но теперь судьба всего этого зависела уже не от урожая и не от цен на рынке. В городе всё чаще появлялись военные. Их части стояли и возле старой крепости, и ближе к железной дороге. Солдаты ходили группами — в пыльных гимнастёрках, с винтовками за плечами. Кто-то курил у лавок, кто-то громко смеялся, кто-то покупал хлеб или молоко. Одни вели себя спокойно, другие — вызывающе. Станислав наблюдал за ними настороженно. Большевиков он боялся. Слишком много слышал о национализации, о конфискациях, об арестах, о том, как чужое имущество объявляют народным добром. Для него всё это означало одно: могут отнять то, что создавалось долгими годами тяжёлого труда. И всё же где-то глубоко внутри он невольно уважал силу. До него доходили рассказы о немецком порядке, о дисциплине, о том, как там умеют добиваться своего. Мир словно раскалывался надвое, и Станислав не понимал, в какую сторону качнётся маятник истории. Но больше всего его тревожило другое. Земля, купленная вместе с Петром. Их кооператив. Магазин. Склады. Всё, что ещё недавно казалось надёжным и прочным. Что делать теперь со всем этим хозяйством, он не знал.

Станислав встал рано. Дети и жена ещё спали. Он тихо оделся и вышел на крыльцо. В саду уже кое-где желтели первые листья — ранние вестники осени. Августовское утро выдалось тяжёлым и тревожным. Пепельное облако нависло низко над домом, и лишь его дальний край на горизонте, освещённый ещё невидимым солнцем, переливался багровыми оттенками, словно там уже зрела гроза. Над садом, где с глухим стуком падали яблоки, медленно расползалась огромная серо-бурая туча, похожая на солдатское одеяло. Она росла, затягивая небо, и солнце так и не показалось из-за облаков. Воздух стоял неподвижный и густой, пах сырой листвой и свежей землёй, отдавшей людям свой урожай. «Всё рушится… Надо что-то делать», — подумал он.

Станислав решил поговорить с Петром. Как обычно, запряг лошадей и выехал на дорогу, ведущую через город. Он ехал знакомым маршрутом, но сегодня Даугавпилс казался чужим. Колёса глухо постукивали по камням мостовой, однако Станислав почти не слышал этого, погружённый в свои мысли. У перекрёстка возле булочной стояла грузовая машина с красной звездой на борту. Рядом расположились трое солдат. Один сидел на капоте и ел хлеб, другой курил, третий о чём-то спорил с продавщицей. С августа такие картины стали привычными. Но спокойнее от этого не становилось. Станислав попытался проехать мимо, не привлекая внимания. Однако один из солдат шагнул на дорогу и поднял руку:

— Стой!

Пришлось остановиться.

— Куда едешь? — спросил молодой красноармеец с южным говором.

— К партнёру. По хозяйству.

Солдат заглянул в повозку и потрогал мешки:

— Лён?

— Да.

Второй, постарше, внимательно посмотрел на хорошо одетого мужчину:

— Своё хозяйство?

Станислав почувствовал, как неприятно сжалось в груди:

— Кооператив.

Слово прозвучало почти как оправдание. Солдаты переглянулись. Молодой усмехнулся:

— Ну, кооператив — это ещё ничего. Всё будет общее.

Третий засмеялся:

— Поживём — увидим.

Они махнули рукой, разрешая ехать дальше. Станислав тронул лошадей. Его не задержали, не обыскали, даже не нагрубили. Но всю оставшуюся дорогу ему казалось, будто чей-то взгляд всё ещё сверлит спину.

«Всё будет общее…» Эта фраза не выходила у Станислава из головы. Большевиков он боялся. Разговоры на рынке, письмо тёти Сони из Смоленска, рассказы Петра о том, что происходило в России после революции, — всё это глубоко запало ему в душу. Слово «общее» для него означало совсем другое: не своё. Чужое. Отнятое у хозяина и переданное неизвестно кому. Он не понимал, как можно заставить человека работать на земле, если она ему не принадлежит. Не понимал, зачем разрушать то, что создавалось трудом нескольких поколений.

В его памяти революция связывалась не с новой жизнью, а с разрухой, голодом и войной. И всё чаще мысли невольно обращались к Германии. До Даугавпилса доходили рассказы о немецкой дисциплине, о крепком хозяйстве. Говорили, что там уважают трудолюбивых людей и умеют наводить порядок. Но вслед за этим приходила другая мысль: «А Польша?» Всего год назад через эти места прошли тысячи беженцев. Среди них был и тот польский мальчишка, которого они спасли. Если Германия несёт один лишь порядок, почему тогда люди бегут от неё? «А если для германцев мы ничем не лучше поляков? Если и для них наша земля — всего лишь чужая территория?» От этих мыслей становилось ещё тревожнее. Станислав не хотел выбирать между чужими идеями и чужими государствами. Он хотел другого: чтобы рос лён, чтобы продавались масло и сыр, чтобы Валериан спокойно окончил университет и вернулся домой, чтобы Катрина пела в церковном хоре, чтобы дети росли, а коровы давали молоко. Он хотел простой и понятной жизни. Но история редко спрашивает людей, чего они хотят.

Пётр как будто ждал приезда Станислава — он встретил его во дворе.

— Они меня остановили, — сказал Станислав вместо приветствия.

Пётр нахмурился:

— Проверяли?

— Спрашивали, частник ли я.

Два хозяина стояли возле сарая, где лежали аккуратно сложенные тюки прошлогоднего льна — их гордость.

— Станислав, — медленно произнёс Пётр, — времена меняются. Надо думать хладнокровно.

— Хладнокровно? — вспыхнул тот. — Если завтра придут и скажут: «Теперь это государственное», значит, будем искать, как жить дальше.

— А если аресты? Ты слышал, что было в июне? Людей увозили ночью.

Пётр молчал.

— Может, продать коров? Деньги спрятать? Лён быстро сбыть, пока можно? Поле под рожь, чтобы хоть хлеб был?

Пётр посмотрел на землю:

— Если начнём паниковать, сами себя разорим. Паника нас разорит быстрее, чем власть.

— Ты слишком спокоен.

— Нет, — тихо ответил Пётр. — Я просто боюсь не меньше тебя. Но страх — плохой помощник.

— А если придут ночью?

Пётр посмотрел прямо ему в глаза:

— Тогда будем решать ночью. Сейчас — работаем. Лён убираем. Коров не трогаем. Поле готовим.

Над ними громыхнул гром. Ветер резко рванул кроны деревьев.

Дома Станислав ничего не сказал. Он сел за стол на кухне и смотрел, как Эдик чинит ограду, как Катрина смеётся над чем-то с матерью, и вдруг ясно понял: его борьба — не с солдатами и не с лозунгами. Его борьба — за время. Выиграть месяц. Потом ещё один. Сохранить хозяйство как можно дольше. Он решил убрать урожай полностью, часть денег перевести в наличные, не говорить лишнего, держаться в тени, готовить запас зерна на случай худшего. И главное — не показывать страха.

Гроза разразилась вечером. Дождь хлестал по крыше дома, словно пытался смыть прошлое. Но прошлое не смывается дождём.