Почему они выжили?

Почему они выжили?

Ирена Боровска

Настоящая семья никуда не исчезает. Какие бы дороги ни выбирала судьба, она всё равно приводит нас обратно к родным людям.

Ирена Боровска

Редактор Мурад Каррыев

Корректор Мурад Каррыев

© Ирена Боровска, 2026

ISBN 978-5-0071-0210-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1.

Российская империя. Витебская губерния. Город Двинск. Начало ХХ века

Глава 1. Семья. Пипины. 1913 год

На окраине города, недалеко от реки Двины, в небольшом старом доме с покосившимся крыльцом, огородом и сараем с двумя козами жила польская католическая семья Пипиных. Когда-то здесь был достаток: отец, Антон Осипович, вместе с сыном Петром работал на военном складе, в мастерских по ремонту вагонов. Но год назад глава семейства умер от холеры, а весной старшего сына забрали служить на флот. С тех пор в доме стало тихо, бедно и тревожно.

Семнадцатилетнюю Екатерину родные звали Касей. Она окончила польскую начальную школу и русскую женскую гимназию, любила книги, театр и мечтала о жизни, совсем не похожей на ту, которой жили её мать и соседки.

В тот вечер в городе праздновали Лиго — старинный праздник летнего солнцестояния. По берегам Двины горели костры, девушки пели песни, плели венки из полевых цветов и трав, а юноши прыгали через огонь, смеясь и поддразнивая друг друга. Считалось, что в эту короткую ночь можно загадать самое заветное желание.

Праздник уже закончился, а Кася всё сидела на берегу реки, на большом камне, ещё тёплом после жаркого дня. Над водой постепенно светлело небо. Где-то далеко догорали костры, ветер шевелил высокую траву, и от реки тянуло прохладой. По течению плыл её венок. Кася смотрела ему вслед и улыбалась. Этой ночью она загадала желание — выйти замуж за Ярека. Они почти не разговаривали наедине. В польских католических семьях не поощрялись встречи до свадьбы, и влюблённые чаще обменивались взглядами, чем словами. Но Кася давно знала: Ярек любит её так же сильно, как она любит его. Девушка вспомнила, как вечером он подошёл к костру в дубовом венке, как протянул ей руку во время танца, и сердце её снова забилось быстрее. Казалось, впереди была только счастливая жизнь: любовь, собственный дом, дети и долгие годы рядом друг с другом. Вдруг Кася заметила второй венок — он плыл следом за её венком, медленно покачиваясь на воде. Она сразу поняла: это венок Ярека. Девушка поднялась с камня и медленно пошла домой.

Над Двиной поднималось солнце. То скрываясь за облаками, то снова появляясь, оно окрашивало реку золотистым светом. Ветер становился холоднее, но Кася почти не чувствовала утренней сырости. Всё вокруг казалось ей прекрасным. Поднявшись по склону, она вышла на брусчатую дорогу. В предрассветном тумане на холмах темнели стены крепости. Старики рассказывали, что когда-то здесь стоял рыцарский замок, построенный немецкими крестоносцами. В детстве Кася любила рассматривать старую книгу с рисунками рыцарей, которую мать хранила в шкафу. Повинуясь внезапному желанию, девушка свернула с дороги и пошла к крепости по узкой тропе.

Вокруг было пустынно и тихо. Возле старого дуба Кася остановилась. Огромное дерево стояло здесь, наверное, не одну сотню лет. Его тёмная потрескавшаяся кора казалась почти чёрной в утреннем свете. Девушка прислонилась к стволу и закрыла глаза. Ей вдруг представился рыцарь в сверкающих доспехах. Тяжёлый плащ развевался за его спиной, а в железных руках он держал маленький букет полевых цветов. Рыцарь подошёл ближе, поднял забрало, и Кася увидела лицо Ярека. Она невольно улыбнулась. Солнечные лучи пробились сквозь ветви дуба и коснулись её лица. Кася открыла глаза. Видение исчезло.

Только теперь она заметила неподалёку телеги со стройматериалами, лошадей и брошенные возле дороги лопаты. В крепости начинались какие-то работы, но девушку это мало интересовало. Она думала совсем о другом. Ей казалось, что жизнь только начинается. Кася мечтала о сцене. В городе был самодеятельный театр, куда она ходила гораздо охотнее, чем в костёл. Иногда ей представлялось, как она играет в красивом спектакле о рыцарских временах, а Ярек выходит к ней в латах и преклоняет колено.

Наконец девушка направилась домой.

Там её встретила привычная тишина. После смерти отца всё здесь словно потускнело. Мать, Анна Пипина, всё чаще болела, быстро уставала и подолгу лежала в постели. Иногда помогала двоюродная сестра Софья — тётя Соня, как называла её Кася, хотя та была старше всего на несколько лет. Но у Софьи самой было четверо детей и большое хозяйство.

Подходя к дому, Кася думала о матери. Рассказать ли ей о Яреке? О своей мечте стать актрисой? Поймёт ли она? Мать всегда говорила, что приличной девушке не место на сцене.

Анна лежала в комнате на высокой железной кровати.

— Кася, принеси мне воды, — тихо попросила она.

Девушка быстро подала кружку.

Мать сделала несколько глотков, тяжело перевела дыхание и жестом показала дочери сесть рядом.

— Кася… мне нужно поговорить с тобой.

— Да, мама.

Анна долго молчала, словно собираясь с силами.

— После смерти отца нам стало тяжело. Твоего брата Петра забрали во флот, и неизвестно, когда он вернётся домой. Люди говорят, что может быть война… А я всё чаще болею. — Она закашлялась и прижала к губам платок. — Ты уже взрослая. Я должна подумать о твоём будущем.

Кася почувствовала тревогу.

— Вчера приезжал Станислав Ясинский, — продолжила мать. — Он просил твоей руки.

Девушка вздрогнула.

— Мама…

— Станислав хороший человек. Серьёзный, работящий, из крепкой семьи. У них большое хозяйство, два дома. Ты не будешь знать нужды.

— Но я не люблю его.

— Любовь приходит не сразу, — устало ответила мать. — Зато рядом с ним ты не останешься голодной и одинокой.

— Ему двадцать шесть лет… Он намного старше меня.

— Это не старость для мужчины. Он сможет защитить тебя.

Кася опустила глаза:

— Я люблю Ярека, мама.

Анна долго смотрела на дочь:

— Ярек ещё мальчишка. Он беден. Тебе придётся жить в доме его родителей и работать с утра до ночи. А если начнётся война? Как он сможет содержать семью?

В комнате стало тихо.

За окном слышались утренние голоса соседей и далёкий лай собак.

— Через неделю ты познакомишься с семьёй Ясинских, — тихо сказала мать. — А свадьбу назначили через месяц.

Кася подняла голову:

— Вы уже всё решили без меня?

Мать отвела взгляд:

— Я хочу, чтобы после моей смерти ты не осталась одна.

Она снова закашлялась. На белом платке выступили тёмные пятна крови.

Кася побледнела. Только теперь она по-настоящему испугалась.

— Возьми мой молитвенник, — сказала мать. — Это всё, что я могу тебе оставить.

Девушка молча взяла маленькую потёртую книгу. В польской католической семье не спорили с родителями. Особенно с матерью.

Кася медленно вышла из комнаты, дошла до своей кровати и, уткнувшись лицом в подушку, разрыдалась. Ещё вчера мир казался ей простым и счастливым. Она выросла в спокойное время прошлого века, не знала голода, не видела войны и привыкла думать, что жизнь всегда будет такой же тихой, как их маленький дом на берегу Двины. Кася ещё не понимала, что впереди — совсем другое столетие.

Глава 2. Сватовство. Семья Ясинских

Через неделю, как и обещала мать, в дом Пипиных приехали сваты. После полудня, когда основные крестьянские дела уже были закончены, во двор въехала четырёхколёсная бричка, запряжённая двумя гнедыми лошадьми. Управлял ими не кучер, а сам отец Станислава — широкоплечий мужчина с густыми усами и прямой осанкой. На задних мягких сиденьях расположились Станислав, его младший брат Иосиф и мать. Бричка выглядела дорого и по-городскому нарядно: лакированные борта, металлические ободы колёс, сложенный брезентовый тент от дождя и солнца. Такое средство передвижения могли позволить себе только зажиточные горожане. Семья Ясинских жила на другом конце Двинска и считалась обеспеченной.

Анна Ивановна услышала стук колёс и поспешила во двор встречать гостей. Все поздоровались по-польски, обменялись рукопожатиями. Мужчины были одеты в чёрные костюмы и белые рубашки с туго накрахмаленными воротниками. Мать Станислава, Ливия Яновна, выглядела строго и торжественно: длинное бежевое платье с высоким воротом подчёркивало её прямую фигуру, широкий пояс стягивал талию, а тяжёлые складки юбки почти скрывали ботинки. Волосы были гладко зачёсаны и собраны в плотный пучок. В ушах поблёскивали золотые серьги в форме капель. На лице — ни тени улыбки.

— Прошу в дом, — сдержанно произнесла Анна Ивановна.

Гости вошли в гостиную.

— Франц Бенедиктович Ясинский, — представился отец семейства. — Это моя жена Ливия Яновна. Младший сын Иосиф. А это наш старший — Станислав Францевич.

— Анна Ивановна Пипина, — ответила хозяйка. — А это моя дочь Екатерина Антоновна. Отец её умер, брат служит в армии. Прошу к столу.

Стол был накрыт белой скатертью, связанной крючком из тонких хлопковых нитей. Такие же кружевные салфетки лежали на спинках стульев. Кася села рядом с матерью, не поднимая глаз. Напротив сватов расположились Ясинские.

Первым заговорил Франц Бенедиктович:

— Госпожа Анна, наш сын Станислав просит руки вашей дочери Екатерины. Стасик уже давно ведёт самостоятельное дело. За Двиной у него собственный магазин: сельские орудия, удобрения, домашний товар. Торговля идёт хорошо. Люди на том берегу живут хозяйством — без такого магазина им трудно.

Он говорил уверенно и спокойно, словно заключал выгодную сделку.

— У нас есть ещё один дом, — продолжил он. — Построен специально для сыновей. После свадьбы Станислав с супругой переедут туда. Екатерине не придётся работать. Она станет хозяйкой дома. А мы будем ждать внуков.

Кася сидела неподвижно, стиснув пальцы под столом.

Она почти не слушала разговор.

Только когда гости вошли, девушка мельком посмотрела на жениха: высокий, широкоплечий, с прямым пробором чёрных волос и тонкими усами над губой. Он казался ей слишком взрослым, слишком серьёзным, слишком чужим: «Как можно целоваться с мужчиной с усами?.. А если ещё и борода вырастет?.. Нет. Нет, я не выйду за него».

Слова матери и родителей Стаса доносились будто издалека. Кася не слышала ни о дате свадьбы, ни о доме, где ей предстоит жить. Всё внутри сжималось от одного желания — убежать. Она запомнила лишь момент прощания. Когда гости уже выходили из дома, Станислав задержался возле неё, осторожно взял её руку и поцеловал кончики пальцев. От прикосновения по спине девушки пробежал холод.

Прошло три недели. Однажды утром Кася увидела из окна знакомую бричку. Сердце тревожно сжалось. Во двор снова вошёл Франц Бенедиктович. В руках он держал большую аккуратно перевязанную коробку. Анна Ивановна встретила его на крыльце. Мужчина коротко поклонился, передал свёрток и почти сразу уехал. Мать внесла коробку в дом и постучала в дверь комнаты дочери.

— Это тебе от жениха.

Она раскрыла упаковку и осторожно положила на кровать свадебное платье. Белая ткань мягко развернулась по покрывалу, будто чужая судьба.

— Венчание состоится двадцать пятого июля, в костёле в центре города, — ровным голосом сказала мать. — Ты должна быть готова. Надеюсь, не опозоришь меня перед такими порядочными людьми.

Дверь закрылась. Кася ещё несколько секунд стояла неподвижно, глядя на платье. Потом резко схватила его и бросила в угол комнаты. Она упала на кровать лицом в подушку и разрыдалась.

Сердце колотилось так сильно, будто пыталось вырваться из груди. Слова матери звучали в голове холодным приговором — без права возражать, без права выбора. В их доме не кричали. Здесь наказывали иначе: долгим молчанием, тяжёлым взглядом, ледяной отчуждённостью. И это было страшнее любого крика. Поэтому Кася молчала тоже. Хотя внутри всё рвалось наружу: «Я не хочу…» Но протест застревал в горле, превращаясь лишь в тихий стон жалости к самой себе. Особенно мучительным было понимание: её отдают человеку, к которому не тянется сердце. Человеку уважаемому, обеспеченному, «солидному», как говорила мать. Но чужому.

И рядом с этим образом в памяти всё чаще возникал Ярек. Его улыбка. Его голос. То лёгкое чувство счастья, которое появлялось рядом с ним само собой. С Яреком мир был живым. А теперь этот мир словно сожгли дотла. Самое страшное заключалось даже не в потере любви. Страшнее было другое — Кася начинала привыкать к собственной беспомощности. Училась сгибаться под чужой волей. И эта покорность медленно вытесняла из неё ту живую семнадцатилетнюю девушку, которая ещё недавно мечтала, смеялась и верила в счастье.

Она поднялась с постели и подошла к окну. На улице медленно шёл дождь. Капли стекали по мутному стеклу длинными дрожащими нитями, и Кася вдруг почувствовала себя птицей, запертой в золочёной клетке. Внутри неё боролись два чувства: протест, разрывающий душу, и бессилие, ломающее волю. Дождь усиливался. Казалось, капли уже не стучат, а бьются в окно, будто требуют: «Сделай хоть что-нибудь».

И тогда в ней словно проснулась решимость. Она резко отвернулась от окна, подошла к комоду и выдвинула верхний ящик. Там стояла маленькая деревянная шкатулка с её документами. Кася открыла её. Сверху лежало свидетельство о рождении. Плотная бумага, выцветшие чернила, герб Российской империи, штампы и печать католического костёла Двинска. Девушка медленно пробежала глазами строки: «Пипина Екатерина Антоновна. Родилась пятого мая 1896 года…» Она вдруг поймала себя на странной мысли: имя «Екатерина» звучало почти чужим. Все домашние давно называли её только Касей. «Скоро я стану Екатериной Антоновной Ясинской». От этой мысли её передёрнуло. Рядом лежал паспорт. Именно он был ей нужен. Протест наконец победил страх: я всё равно останусь Касей Пипиной. Она схватила документ и выбежала из комнаты. Быстрым шагом подошла к круглой печи, распахнула тяжёлую кованую дверцу и бросила паспорт в огонь. Пламя мгновенно охватило бумагу. Паспорт вспыхнул ярко и резко — почти так же, как горели сейчас её щёки. Через несколько секунд от него остался только чёрный пепел.

— Теперь свадьбы не будет… — прошептала она. — Не будет Екатерины Ясинской…

На мгновение ей стало легче. Она тихо прошла мимо задремавшей матери, вышла во двор и занялась хозяйством, стараясь выглядеть спокойно. Но тревога не исчезла. С каждым новым днём страх становился сильнее. Она так и не придумала, что скажет матери, когда та попросит паспорт. И всё же день этот наступил. В конце недели Анна Ивановна велела принести документы для оформления брака в костёле. Кася похолодела. На секунду ей показалось, что мать сейчас обо всём узнает. Но затем девушка вспомнила: для венчания достаточно свидетельства о рождении. С опущенной головой она вошла в комнату, достала нужную бумагу и дрожащими руками передала её матери. Анна Ивановна внимательно просмотрела документ и спокойно сказала:

— Готовься к венчанию. Примерь платье. В воскресенье к десяти утра за нами приедет Станислав.

Кася молча кивнула. Свадебное платье всё так же лежало в углу за кроватью. Она боялась даже прикоснуться к нему. В глазах потемнело. Ноги подкосились, и девушка медленно опустилась на постель. Ей было всего семнадцать. Но внутри уже жило странное чувство преждевременной старости — не той, что приходит с морщинами, а той, что делает человека покорным и заставляет жить чужой жизнью.

Глава 3. Бракосочетание

В воскресенье утром, как и обещал, за Касей приехал Станислав. Он выглядел особенно торжественно. Белая рубашка была застёгнута до самого воротника, под которым лежала белая шёлковая бабочка. Поверх жилета — длинный чёрный пиджак, почти как сюртук. У сердца был приколот белый круглый бант из того же шёлка, что и бабочка.

Во дворе уже ждала бричка. На этот раз лошадьми управлял кучер. Кася вышла из дома вместе с матерью. Белое свадебное платье сидело на ней безупречно, длинная фата спадала на плечи, а венок из мирты окружал голову и издавал тонкий терпкий аромат. Но сама девушка казалась бледной и неподвижной, словно невестой была не она, а кто-то другой. Станислав в белых перчатках помог сначала Анне Ивановне, затем Касе подняться в бричку. Женщины молча поздоровались с ним и сели рядом. Жених расположился напротив. Колёса застучали по булыжной мостовой.

День был тёплым и солнечным. Воздух пах липами, нагретым камнем и летней пылью. Прохожие останавливались, улыбались, провожали свадебную бричку взглядами, кто-то приветственно кивал, кто-то шептал добрые пожелания молодым. Но Кася почти ничего не замечала. Она сидела с опущенной головой, чувствуя рядом тяжёлое присутствие матери, и думала: «Её лицо — как камень. Её воля — цепи на моих руках. Я её дочь, а значит, должна подчиниться. Так меня воспитали. Но разве кто-нибудь слышит, как всё внутри протестует? Как душа рвётся туда, где свет, где глаза Ярека, где моя любовь?..»

Бричка свернула на широкую улицу, и впереди показался костёл. Высокий, белоснежный, с тонкой башней, устремлённой в небо, он возвышался над городом словно огромная свеча. Солнечный свет играл на стенах так ярко, что они казались почти неземными. Тяжёлая тёмная дверь раскрылась. Жених и невеста вошли внутрь. После ослепительного солнца храм встретил их прохладным полумраком. Своды уходили высоко вверх, и от этого сердце невольно начинало биться тише. Сквозь витражи лился мягкий разноцветный свет — синий, золотой, малиновый. Он ложился на белые стены живыми пятнами, будто сама молитва обрела цвет. Между рядами деревянных скамей тянулся проход к алтарю. Там мерцали свечи и белели цветы. Над алтарём возвышалось резное распятие. В воздухе плавал густой запах ладана. У алтаря стоял священник в длинной белой альбе и золотистой казуле. Когда он двигался, ткань мягко переливалась в свете свечей. Его голос звучал низко и торжественно, а латинские слова текли медленно и плавно, как древняя песнь.

Жених и невеста остановились перед ним. Где-то сбоку запел хор мальчиков, тонкие чистые голоса поднимались под своды костёла легко и светло, будто сам храм благословлял этот союз.

Но Кася не чувствовала благословения. Она стояла неподвижно, сжимая дрожащие пальцы, и внутри неё звучала совсем другая молитва: «Господи… почему я здесь? Разве это мой выбор? Разве Ты не видишь, что моё сердце принадлежит не ему? Эти стены пахнут свечами и ладаном, а мне кажется, будто они сжимаются вокруг меня, как камень. Все смотрят на меня и, наверное, думают, что я счастлива. Но я молчу, потому что нельзя сказать правду. Я слышу слова священника — они падают одно за другим, как удары молота: „Согласна ли ты?..“ А внутри меня кричит всё живое: „Нет. Я не согласна. Я люблю другого. Но губы произносят то, чего от меня ждут. И этот шёпот звучит как приговор самой себе“. Сейчас все думают, что я становлюсь женой. А мне кажется, что я становлюсь тенью. Я чужая в этом белом платье. Чужая в этом мгновении. Чужая в собственной жизни. Только память о Яреке ещё жива во мне — его руки, голос, взгляд. Я держусь за неё, как за последнюю искру тепла».

Когда венчание закончилось, молодые вышли из костёла под яркое полуденное солнце. И вдруг небо ненадолго потемнело. Небольшая летняя туча прошла над городом и осы́пала всех мелким тёплым дождём. Капли сверкали в солнечном свете, словно стеклянные бусины.

— К счастью, — заулыбались женщины у входа. — К долгой совместной жизни.

После венчания все отправились в дом Франца Бенедиктовича. За свадебным столом собрались только родственники. Праздник получился тихим и спокойным — скорее похожим на большой воскресный обед, чем на шумную свадьбу. Матери беседовали между собой, мужчины обсуждали торговлю и городские новости. Позже приехал фотограф. Он долго расставлял молодых возле стены сада, поправлял фату Каси и просил не двигаться. Станислав стоял рядом серьёзный и довольный, а Кася смотрела куда-то мимо объектива, словно всё происходило не с ней.

К вечеру солнце стало опускаться ниже. Молодожёны попрощались с хозяевами. Анна Ивановна пошла домой, а Станислав с женой отправились в новый дом. Бричка медленно покатилась по вечерним улицам Двинска. Для Каси весь этот день прошёл будто в тумане. Позже об этом событии она помнила только одно: тонкое золотое кольцо на безымянном пальце. Теперь она была не Кася Пипина. Теперь она — Екатерина Антоновна Ясинская.

Глава 4. Семья Ясинских

Путь к новому дому оказался длинным. Через весь Двинск тянулась единственная булыжная дорога. Она начиналась у берегов Двины, проходила через окраины и центр города, а затем уходила дальше — к большому сосновому лесу за городом. В лесу было озеро. Туда ходили ловить рыбу, собирать грибы и ягоды, а летом приезжали семьями отдыхать у воды. Солнце уже клонилось к закату, когда бричка наконец остановилась. До леса оставалось ещё несколько вёрст.

По правую сторону дороги, на небольшой песчаной возвышенности, стоял длинный деревянный дом. Он был последним на этой улице — дальше начинались только поля, луга и пустоши. Дом выглядел новым. Песочно-молочная краска на деревянной обшивке ещё не успела потускнеть и мягко светилась в лучах вечернего солнца. Шестьокон на фасаде были закрыты ставнями с тяжёлыми железными задвижками — разумная предосторожность для последнего дома на окраине. По обе стороны тянулся невысокий дощатый забор того же светлого цвета. Напротив колыхалось ржаное поле, там не было ни одного строения. Старожилы говорили, что когда-то здесь проходило старое русло Двины, поэтому земля оставалась песчаной и бесплодной. Лишь вдалеке виднелась заболоченная низина, где неподвижно стояли две цапли. Всё вокруг казалось слишком тихим. Ни людских голосов, ни собачьего лая, ни даже скрипа телег. Только ветер в траве. И от этой тишины Касе становилось тревожно.

Станислав помог жене спуститься с брички и осторожно взял под руку. Лошади остались ждать у дороги, а молодые поднялись по едва заметной тропинке к дому. Калитка оказалась незапертой, будто их здесь давно ждали. Во дворе ещё лежали свежие доски, возле стены были сложены нарубленные дрова. Чуть поодаль стоял сарай на цементном фундаменте, а ещё дальше — высокая конюшня. Но Кася почти ничего не замечала. Её взгляд уходил дальше — за постройки, за нескошенный луг, в сторону далёких тёмных домов на горизонте. Она вдруг особенно остро почувствовала своё одиночество. Чужой дом. Чужая жизнь. Чужой человек рядом. Тихо, почти шёпотом, она произнесла:

— Станислав Францевич… разрешите мне сегодня отдохнуть одной.

Он посмотрел на неё внимательно и мягко улыбнулся.

— Кася, не называй меня по имени-отчеству. Я ведь твой муж… и друг. Зови меня Стас или Стасик. Идём, я покажу тебе наш дом.

Он пропустил её вперёд. За дверью тянулся длинный коридор. От него вели несколько дверей. Станислав открыл первую. Это была кухня. В центре стояла большая кирпичная плита с тяжёлой железной поверхностью и круглыми конфорками. У топки лежали поленья, а широкий дымоход поднимался почти под потолок. Плита явно служила не только для готовки, но и для обогрева дома. У окна стояли деревянный стол и шесть стульев. В комнате пахло свежими досками, глиной и печным кирпичом. Обойдя плиту, Станислав провёл жену дальше. Первая спальня оказалась почти пустой: железная кровать, шкаф и два окна, выходящих к дороге.

— Здесь будет детская, — спокойно сказал он.

Во второй комнате стояла такая же мебель.

— И здесь тоже.

Слова о детях заставили Касю вздрогнуть. Она не могла представить своё будущее рядом с этим человеком. Всё происходящее казалось слишком быстрым, слишком тяжёлым. Последней оставалась супружеская спальня. У правой стены стояла высокая узкая печь, выбеленная мелом, а напротив находилась широкая семейная кровать. Кася медленно подошла к большому окну напротив двери, которое выходило во двор, и увидела всю дорогу, где стояли ещё не распряжённые лошади. Мостовая уходила через район новостроек к центру города и до самой Двины, туда, где оставалась её мать. И от этой мысли Касе стало особенно тяжело. Мать учила её быть покорной, быть «достойной женой». Но никто не объяснил, как жить со страхом перед человеком, которого не любишь. Она чувствовала себя маленькой и беззащитной перед будущим: «Сколько же и что мне ещё придётся пережить? Горе или радость?..» За дверью послышались шаги: «Муж». Это слово всё ещё резало слух: «Муж — но не любимый. Муж — потому что так решили другие. Я должна радоваться. Должна улыбаться. Но почему тогда мне хочется исчезнуть? Почему счастье пахнет страхом?..»