КОРНИ

- Господи, - шептал Трубецкой, и голос его, тихий и сдавленный, звучал в тишине храма, - я еду в армию, я еду туда, где меня ждёт смерть. Я не знаю, вернусь ли я, но я знаю, что должен идти, ибо там, в армии, решается судьба России. Если я погибну, если я умру на этой войне, прими мою душу, Господи, прости мне мои грехи и даруй мне покой. Если я останусь жив, я построю храм в честь Твоей Победы, я посвящу свою жизнь служению Тебе и России. Дай мне сил обличить предателей, дай мне сил защитить нашу веру, дай мне сил не сломаться под тяжестью этого креста.

Мария положила свою руку на его плечо, и её голос, тихий, но полный той искренней веры, которая была свойственна этой женщине, прошептала ему на ухо:

- Саша, я буду молиться за тебя каждый день, я буду ждать тебя, сколько бы времени ни прошло. Иди с Богом, иди с верой. Ты справишься, я знаю, что ты справишься. Ты - Трубецкой, ты - Берёзов, и твой род силён верой, силён той силой, которая передаётся от отца к сыну, от деда к внуку. Ты победишь, я верю в это.

Трубецкой поднялся с колен, поцеловал икону, приложившись к ней губами, затем обнял Марию, прижимая её к себе, чувствуя, как её тело дрожит от холода и от волнения.

- Береги себя, - сказал он, и голос его был хриплым от волнения. - Если Лесток узнает, что ты брала письма из его дома, он не остановится ни перед чем. Ты в опасности, Мари, ты в смертельной опасности. Если что-то случится со мной, беги, спрячься, уезжай в деревню, только не дай ему схватить тебя.

- Я не боюсь, - ответила она, и в её голосе была та стальная, непоколебимая твёрдость, которая появляется у людей, когда они знают, что правда на их стороне. - Я верю, что Бог защитит меня. Он защищал наших предков, защитит и нас. Я не отступлю, Саша, я не буду прятаться. Я буду ждать тебя.

Они вышли из церкви, и снег, скрипя, захрустел под их ногами. Над Петербургом, над заснеженными крышами и куполами, сияло звёздное небо, и Трубецкой, подняв голову, посмотрел на Полярную звезду, которая горела на севере, как путеводный огонь. Он знал, что его путь лежит на запад, туда, где его ждёт война, предательство и, возможно, смерть. Но он шёл с верой, и эта вера была его единственным оружием и его единственной защитой.

Дон, станица Берёзовская, Рождественский сочельник. В избе было тепло и уютно, так уютно, как бывает только в казачьих домах, где печь гудит и разбрасывает искры, распространяя запах свежеиспечённого хлеба и пирогов с калиной. Аксинья сидела у печи, держа на руках младенца Ивана, который спал, причмокивая во сне и иногда улыбаясь, словно видел что-то хорошее. Она была бледна, устала от бессонных ночей, но в глазах её, глубоких и тёмных, светилась та надежда, которая помогает людям ждать и верить. Старый Иван сидел у окна, смотрел на берёзы, покрытые белым, пушистым снегом, которые стояли в этом безмолвном, ледяном мире, и молчал, и в этом молчании было всё его терпение и вся его вера. На столе горела свеча, и её жёлтый, трепетный свет отражался в маленькой иконе Николая Угодника, которая стояла в красном углу.

В церкви уже звонили колокола, созывая на всенощную, и звон этот, глухой и торжественный, разносился над станицей, над степью, над всем этим белым, замёрзшим миром. Аксинья взяла ребёнка, закутала его в тёплую, шерстяную шаль, которая когда-то принадлежала её матери, и вышла на улицу. Снег хрустел под её ногами, и она шла к храму, чувствуя, как мороз кусает её щёки, как холод проникает под шаль, но она не обращала на это внимания. В церкви было многолюдно - казачки в тёмных платках, старики, дети, все ждали праздника, но в глазах у всех была тревога, и все думали о войне, о мужьях, братьях, сыновьях, которые ушли на фронт.

Отец Алексий вышел из алтаря, держа в руках крест, кропил народ святой водой и говорил, и голос его, хотя и звучал торжественно, был печален:

- Рождество Христово - праздник мира, праздник любви и прощения. Но мы воюем, братья и сёстры, мы воюем, чтобы этот мир сохранить, чтобы наши дети могли жить в мире и покое. Молитесь за воинов, за Емельяна, за всех, кто защищает нашу веру и нашу землю. Молитесь, чтобы Господь даровал им силы и победу.

Аксинья закрыла глаза, прижала к себе сына и прошептала, и голос её был тих, но твёрд:

- Господи, дай ему сил, дай ему мужества, дай ему терпения. Спаси его и сохрани от пули и сабли. Пусть он вернётся к нам живым и здоровым, пусть он увидит, как растёт наш сын, пусть он увидит, как цветут берёзы на Дону.

Когда служба закончилась, она вышла из церкви и посмотрела на звёздное небо, где Рождественская звезда, яркая и большая, сияла над станицей. Дед Иван подошёл к ней, опираясь на свой костыль, и молча сел на лавку у церковной ограды, тяжело дыша от мороза и усталости.

- Дед, - сказала Аксинья, и голос её дрожал, - а он вернётся? Он вернётся к нам?

Старик долго молчал, глядя на звёзды, на ту самую звезду, которая когда-то указывала путь волхвам. Затем его голос, хриплый, но уверенный, как у человека, прошедшего через многое, ответил:

- Вернётся, Аксинья, вернётся. Я с турками воевал, я видел смерть, я смотрел ей в глаза, и Господь хранил меня, хотя я был молод и глуп. Берёзовы живучие, мы - как корни старого дерева, которые уходят глубоко в землю. А корни не вырвать, корни не сломать. Он вернётся, Аксинья. Ты только верь, верь и молись, и Господь услышит твои молитвы.

Армия на зимних квартирах в Курляндии, февраль тысяча семьсот пятьдесят седьмого года. Снег лежал по колено, и мороз был таким лютым, что даже тулупы, толстые и меховые, не спасали от этого пронизывающего холода, который, казалось, проникал в самые кости. Емельян сидел в тесной, низкой землянке, которая была вырыта в склоне холма, и грел руки над жаровней, в которой тлели красные, горячие угли. Рядом с ним сидел Иван-хохол, читая по складам Евангелие, которое Емельян принёс с собой из дома, и его голос, тихий и спокойный, звучал в этом убогом, холодном жилище, как голос надежды.

- «...Ибо где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них», - читал Иван, и в голосе его чувствовалась та глубокая, детская вера, которая помогала ему не отчаиваться даже в самые трудные моменты.

Емельян перекрестился и посмотрел на икону Божией Матери, ту самую, которую дала ему Аксинья перед отъездом, и которая была с ним всё это время. Он трогал пальцами её потемневший лик, гладил потёртый, серебряный оклад и шептал, и голос его был тих, но полон любви и надежды:

- Матерь Божия, заступница наша, помоги нам, помоги нам выстоять в этой мясорубке, в этой страшной войне. Сохрани моих товарищей, сохрани меня, чтобы я мог вернуться к семье, к Аксинье, к моему сыну Ивану, которого я ещё не видел. Дай нам сил и терпения, дай нам веры и надежды.

В землянку, стряхивая снег, вошёл Трубецкой. Он был бледен, под глазами залегли глубокие тени - князь не спал уже несколько ночей, пытаясь найти доказательства измены, пытаясь понять, кто из генералов продаёт армию пруссакам. Он подошёл к жаровне, протянул руки к огню, и долго молчал, грея замёрзшие пальцы.

- Берёзов, - сказал он, наконец, и голос его был серьёзен и тих, - я получил письмо из Петербурга, от Бестужева. Он пишет, что Апраксин задерживает наступление, что он саботирует приказы, что он не двигается. Он взял золото от немцев, я знаю это, но доказательств нет. Если мы не остановим его, он погубит армию, он погубит Россию. Я должен знать, что происходит в штабе.

Емельян поднял глаза на князя, и в них была та решимость, которая появляется у человека, когда он понимает, что на него возложена ответственность за судьбу других.

- Князь, - сказал он, - что ты хочешь от меня? Я всего лишь казак, я не генерал и не дипломат.

- Ты - мои глаза и уши в этом лагере, - ответил Трубецкой. - Следи за Апраксиным, следи за тем, с кем он встречается, что он говорит, что делает. Если увидишь, что он передаёт что-то немцам, или встретится с кем-то из их агентов, или будет говорить по-немецки с незнакомыми людьми - скажи мне. Это наша земля, Берёзов, наша вера. Мы не можем позволить предателям её погубить.

Емельян молчал несколько секунд, и в его душе боролись страх и долг. Затем он кивнул и сказал, и голос его был твёрд:

- Сделаю, князь. Ради Бога, ради России, ради моей семьи. Я буду следить и буду тебе докладывать.

Петербург, кабинет Бестужева, та же ночь. Канцлер сидел при свечах, и их жёлтый, трепетный свет освещал его лицо, измождённое и усталое. В руках он перебирал чётки, старые, потёртые, которые когда-то принадлежали его матери, и его пальцы, сухие и старческие, скользили по деревянным бусинам, успокаивая его и возвращая ту внутреннюю тишину, которая была так нужна ему перед принятием важного решения. Перед ним на столе лежало только что перехваченное письмо Лестока к Фридриху, и в нём граф, этот ловкий царедворец, который так умел притворяться другом императрицы, обещал «сделать всё, чтобы русская армия не дошла до Берлина». Бестужев перечитал письмо трижды, и в душе его нарастал тот холодный, ледяной гнев, который смешивался с тоской и отчаянием.

Он положил письмо на стол, взял крест, старый, потемневший от времени, и поцеловал его, и голос его, тихий и сдавленный, звучал в тишине кабинета:

- Господи, дай нам силы обличить это зло, дай нам мудрости и терпения. Лесток - иуда, он предаёт не только армию, он предаёт веру, он предаёт Россию. Но мы не можем действовать в открытую, мы не можем просто схватить его и казнить, ибо у нас нет прямых доказательств, и он скажет, что это подделка. Мы должны устроить ловушку, мы должны поймать его на месте преступления, чтобы он не смог отпереться.

Он позвонил в серебряный колокольчик, стоявший на столе, и в кабинет вошёл его секретарь, молодой человек с бледным, испуганным лицом.

- Вызови князя Трубецкого, - приказал Бестужев, и голос его был твёрд и резок. - Срочно, немедленно. Пусть он готовит ловушку. Мы должны поймать Лестока с поличным, мы должны сделать так, чтобы он выдал себя прилюдно. Время не ждёт.

Секретарь поклонился и вышел. Бестужев снова перекрестился, глядя на икону Спаса, висевшую в углу, и чувствовал, как вера, та глубокая, искренняя вера, которая была его опорой всю жизнь, наполняет его силой и решимостью.

Дон, станица Берёзовская, конец февраля тысяча семьсот пятьдесят седьмого года. Зима в тот год была лютая, и морозы стояли такие, что даже старики не помнили подобных. Аксинья стояла у той самой берёзы, на которой дед Иван когда-то прибил небольшую икону Спаса, чтобы защищать дом от бед и напастей. Снег хрустел под её ногами, ветер завывал в голых ветвях, но она не чувствовала холода - она держала в руках письмо от Емельяна, которое пришло с оказией, и перечитывала его снова и снова, и слёзы, горячие и солёные, текли по её щекам, замерзая на морозе:

«Аксинья, моя родная, моя любимая, я жив. Зима лютая, но мы держимся, мы не сдаёмся. Я молюсь за вас каждый день, за тебя, за нашего сына, за деда Ивана. Сын мой, Иван, растёт? Как он там? Береги его, учи его вере, учи его любить Бога и Россию. Наша берёза выстоит, как выстоим мы, как выстоит наша вера. Я вернусь, Аксинья, я обязательно вернусь. Целую тебя, целую нашего сына. Емельян».

Она прижала письмо к своей груди, затем к иконе Спаса, которая висела на берёзе, и прошептала, и голос её был тих, но полон той глубокой, материнской веры, которая движет миром:

- Господи, спаси его, сохрани его для нас, для нашего сына, для нашей берёзы. Дай ему сил и мужества, дай ему терпения и веры. Пусть он вернётся домой, пусть он увидит, как растёт наш Иван, пусть он увидит, как цветут берёзы на Дону.

За её спиной послышался плач ребёнка - маленький Иван проснулся в избе и звал мать. Аксинья улыбнулась сквозь слёзы, спрятала письмо у сердца, туда, где билось её испуганное, но полное надежды сердце, и пошла в избу. Вьюга завывала за окнами, и снег заметал следы, но в её душе жила та глубокая, непоколебимая вера, что Господь не оставит их, что он защитит их от всех бед и напастей. Берёза стояла в снегу, и её ветви, тонкие и белые, тянулись к небу, словно руки, воздетые в молитве. И казалось, что даже ветер, завывая и кружась над станицей, повторяет эти слова: «Берёзовы выстоят. Россия выстоит».

Глава 7. Вступление России

Петербург, Зимний дворец, январь тысяча семьсот пятьдесят седьмого года. Утро того дня было морозным и ясным, таким, когда солнце, ещё низкое и бледное, поднимается над городом, и снег, искрясь, переливается миллионами бриллиантов, и колокола всех церквей, которых в Петербурге было множество, начинали свой утренний перезвон, возвещая начало нового дня. В императорском кабинете, где пахло воском и сухими травами, которые развешивали по углам для благоухания, Елизавета стояла на коленях перед иконой Казанской Божией Матери, той самой, которая была её главной святыней, ибо она верила, что эта икона, явленная в Казани, уже не раз спасала Россию от нашествий. Лампада, горевшая перед иконой, отбрасывала жёлтый, трепетный свет на золотой оклад, и казалось, что сама Богородица смотрит на императрицу с этой старой, потемневшей доски, и в этом взгляде была та тихая, всепрощающая любовь, которая давала ей силы жить и править.

В руках Елизавета держала манифест о вступлении России в Семилетнюю войну - лист плотной, белой бумаги, ещё не подписанный, но уже готовый, с текстом, который она перечитывала и переписывала много раз, ибо каждое слово должно было быть взвешено и продумано. Она перечитывала его шёпотом, и голос её, тихий и дрожащий, звучал в этой торжественной тишине:

«Мы, Елизавета Петровна, Божией милостью императрица и самодержица всероссийская, объявляем верным нашим подданным: враг веры православной и нашей земли, король Прусский Фридрих, поднял оружие против нас, нечестием своим попирая святыни наши и гордыней своей угрожая пределам государства Российского. Мы идём защищать наши границы, наши храмы, наши семьи, нашу веру, которую передали нам отцы наши. Да хранит нас Господь, да будет воля Его».

Она поднесла гусиное перо к бумаге, но рука её дрожала так сильно, что чернила могли растенься, и она остановилась, боясь испортить этот важный документ. Рядом с ней стоял Бестужев, его лицо было бледным, но в глазах его горела та стальная решимость, которая помогала ему выдерживать все испытания. Он молчал, давая императрице время собраться с духом, и в этом молчании было всё его терпение и вся его вера в то, что она сделает правильный выбор.

- Ваше Величество, - сказал он наконец, и голос его был тих, но твёрд, - вы приняли правильное решение. Я знаю, как тяжело вам, но война неизбежна, и мы должны быть готовы. Россия не может отступать перед врагом, который посягает на её веру и земли. Если мы отступим сейчас, если мы проявим слабость, мы потеряем всё, что создавали веками. Господь видит вашу душу, Ваше Величество, и Он благословит вас за этот шаг.

Елизавета подняла на него глаза, и в них были слёзы, но голос её, хотя и дрожал, был твёрд:

- Я боюсь, Алексей Петрович, я боюсь за Россию, боюсь за себя, боюсь за нашу веру. Мне страшно, что я могу погубить всё, что создал мой отец, что я не справлюсь с этой тяжестью. Но Господь с нами, я верю в это, и я знаю, что Он не оставит нас. Я верю, что Богородица защитит Россию от всех врагов.

Она перекрестилась широко, размашисто, приложилась к иконе, затем взяла перо и поставила подпись. Перо скрипнуло, и чернила легли на бумагу ровной, чёткой линией. Она отбросила перо на стол, поцеловала крест, который висел на её шее, и повернулась к окну. За ним, заснеженный Петербург, просыпался под звон колоколов, и тысячи церковных куполов, покрытых инеем, сверкали на утреннем солнце, словно драгоценные короны. Елизавета чувствовала, как страх отступает из её сердца, уступая место той глубокой, спокойной вере, которая была её опорой всю жизнь. Война была объявлена, и теперь оставалось только ждать, что принесёт ей судьба.

Санкт-Петербург, площадь перед Казанским собором, тот же день, к полудню. Собрались тысячи людей - дворяне в дорогих шубах и собольих шапках, купцы в добротных кафтанах, ремесленники в простых зипунах, крестьяне, пришедшие из окрестных деревень, и даже нищие, которые, казалось, забыли о своей нужде, слушая гул голосов и звон колоколов. Морозный воздух был наполнен паром от дыхания, и над толпой поднималось густое облако, словно сама земля дышала этим морозным утром. В центре площади стоял священник в золотых ризах, которые сверкали на солнце, и в руках он держал крест, украшенный драгоценными камнями, и свиток с манифестом, который только что был подписан императрицей. Он читал его вслух, и голос его, усиленный морозным воздухом и тишиной огромной толпы, разносился над площадью, над куполами собора, над всем этим заснеженным городом:

- Братья и сёстры! Враг стучится в наши ворота, враг жестокий и безбожный. Прусский король, Фридрих, который не верит в Бога, хочет попрать нашу веру православную, разрушить наши храмы, осквернить наши святыни, поработить наш народ, обратив его в рабство. Но мы, народ православный, народ, который веками стоял за свою веру и свою землю, сильны не оружием, а верой. Господь с нами, и мы не отдадим врагу ни пяди нашей земли. Кто готов идти защищать Отечество?

Из толпы начали выходить мужчины - молодые и старые, дворяне и крестьяне, казаки и солдаты. Они подходили к священнику, целовали крест, прикладывались к Евангелию и становились в ряд, готовые записаться в ополчение. Женщины плакали, провожая мужей, братьев, сыновей, и слышен был голос старой женщины, которая стояла в толпе и причитала:

- Сына моего единственного забирают, не видать мне его больше, не дождаться мне его с этой проклятой войны...

Но рядом с ней стоял казак в походной форме, высокий и широкоплечий, и он ответил ей, и голос его был спокоен и твёрд:

- Матушка, не плачь. Мы вернёмся, мы обязательно вернёмся, с победой или с ранами, но вернёмся. С Божьей помощью. Помолитесь за нас, и Господь сохранит нас от пули и сабли. А если мы погибнем - мы умрём за веру, за нашу землю, за вас.

Толпа, услышав эти слова, запела «Спаси, Господи, люди Твоя», и голоса, сначала робкие и тихие, потом всё более громкие и уверенные, сливались в единый мощный, величественный хор, который, казалось, поднимался к самому небу, к Богу, который взирал на них с небес. Колокола Казанского собора зазвонили в полную силу, и их звон, мощный и торжественный, разнёсся над площадью, над городом, над всей этой огромной, многострадальной землёй. Люди крестились, плакали, обнимались, но в каждом сердце, даже в самом испуганном, жила та глубокая, непоколебимая вера, что Россия выстоит, что Господь не оставит её в эту тяжёлую годину.

Дон, станица Берёзовская, тот же день. В церкви Покрова Пресвятой Богородицы, старой, деревянной, с облупившимся куполом, собрался весь хутор - мужчины, женщины, старики, дети, даже младенцы, которых принесли на руках. В церкви было тесно, и пахло ладаном, воском и тёплым дыханием десятков людей, которые стояли, тесно прижавшись друг к другу, и слушали отца Алексия. Священник стоял перед алтарём, держа в руках манифест, который привезли нарочные из Петербурга, и читал его громко, чтобы все слышали, и голос его звенел, как натянутая струна, проникая в каждое сердце:

- Братья и сёстры, настал час. Настал тот час, о котором говорили наши предки, о котором предупреждали нас старцы. Враг идёт на нашу землю, враг сильный и жестокий, но мы не должны бояться, ибо с нами Бог. Мы должны защитить нашу землю, нашу веру, наши семьи. Господь призывает нас на подвиг, и мы должны ответить на этот призыв.

Старый Иван Берёзов стоял в первом ряду, опираясь на свой костыль. Ему было уже далеко за семьдесят, и он знал, что не сможет воевать, но его дух был крепче, чем у многих молодых, и его вера была глубже, чем у многих священников. Он подошёл к отцу Алексию, поцеловал крест, приложился к Евангелию и повернулся к толпе. Его голос, хриплый от прожитых лет, но всё ещё громкий и властный, прокатился над церковной площадью:

- Мои предки, Берёзовы, воевали с турками, с поляками, со шведами. Я сам воевал с турками под Очаковым, и Господь хранил меня. Теперь - немцы идут, эти безбожники, которые не верят в Христа и смеются над нашими святынями. Но мы - казаки, мы не отдадим ни пяди нашей земли! Мы будем биться до последней капли крови, и Господь поможет нам!

Аксинья стояла в толпе, держа на руках младенца Ивана, который уже начал вертеть головой и тянуть ручки к иконам. Слёзы текли по её щекам, но она улыбалась, глядя на деда, на его гордую, прямую фигуру, на его седые усы и горящие глаза. Отец Алексий подошёл к ней, кропил её и ребёнка святой водой и сказал, и голос его был тих и ласков:

- Бог даст, Емельян вернётся с победой, вернётся к тебе и к сыну. А ты расти его в вере, учи его любить Бога и Россию. Он продолжит род Берёзовых, и его дети, и внуки будут помнить, что их предки защищали свою землю.

Аксинья прижала ребёнка к груди и прошептала, и голос её был тих, но полон той материнской силы, которая движет миром:

- Господи, сохрани его, сохрани Емельяна, сохрани всех наших воинов. Не дай им погибнуть, не дай им пасть в этой страшной войне.

Колокола церкви зазвонили, провожая станичников на войну. И в этом звоне, и в этой молитве, и в этих слезах было то, что называлось верой, и эта вера была сильнее любого оружия.

Петербург, кабинет Бестужева, вечер того же дня. Канцлер сидел за своим массивным столом, заваленным донесениями, письмами и проектами указов. Перед ним горели свечи, и их жёлтый, трепетный свет отражался в его глазах, которые были полны тревоги и решимости одновременно. Он знал, что война началась, что манифест уже обнародован, и теперь каждый день, каждый час будет приносить новые испытания, новые известия, новые трудности. Трубецкой уже был в армии, в самом сердце тех событий, где решалась судьба России. Лесток продолжал плести свои интриги, и каждое его слово, каждый его шаг был как нож, занесённый над страной. Апраксин медлил, выполнял приказы своих прусских хозяев, и эта медлительность, это предательство могло стоить России победы.

Бестужев поднял глаза к иконе Спаса, висевшей в углу, и перекрестился, и голос его, тихий и сдавленный, звучал в тишине кабинета:

- Господи, Ты видишь все их замыслы, Ты знаешь, кто предаёт Россию, кто продаёт веру за золото. Не дай им погубить нашу страну, не дай им разрушить то, что создавали наши предки. Укрепи дух наших воинов, дай им сил и мудрости. Сохрани Россию, Господи, сохрани её от врагов видимых и невидимых.

Он открыл Евангелие, лежавшее на столе, и прочитал те слова, которые всегда давали ему силы в самые трудные моменты: «Не бойся, малое стадо, ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство». Канцлер закрыл книгу, перекрестился и почувствовал, как вера, та глубокая, искренняя вера, которая была его опорой всю жизнь, наполняет его сердце спокойствием и силой. Он знал, что война будет тяжёлой, что она потребует огромных жертв, но он знал и то, что Россия выстоит, если не потеряет веру, если не сломается под тяжестью испытаний.

Рига, казарма, февраль тысяча семьсот пятьдесят седьмого года. Мороз был таким лютым, что даже в помещениях, где топились печи, солдаты не снимали тулупов, и воздух был наполнен паром от их дыхания. Емельян стоял в строю вместе с другими солдатами, сжимая в руке нательный крест Аксиньи, который был тёплым от его тела. Перед ними стоял отец Алексий, который приехал с обозом, чтобы благословить армию перед походом. Он был в походном облачении, и в его руках сверкала серебряная чаша со святой водой, и кропило из конского волоса.

Отец Алексий подошёл к каждому солдату, кропил его водой и говорил, и голос его, хотя и был уставшим после долгой дороги, звучал ровно и торжественно:

- Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Идите с Богом, воины. Помните слова Господни: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя». Защищайте веру и Отечество, защищайте наши святыни, защищайте то, что дорого каждому православному сердцу.

Когда отец Алексий подошёл к Емельяну, вода коснулась его лица, и он почувствовал, как холодная влага смывает страх, как она омывает его душу и даёт ему ту силу, которая нужна человеку перед боем. Он перекрестился широко, размашисто, сжимая крест в руке, и повернулся к Ивану-хохлу, который стоял рядом и молился шёпотом, и в его глазах была та же вера, что и у всех, кто стоял в этом строю.

Вдалеке слышались команды офицеров, скрип телег, ржание лошадей, звон оружия. Армия готовилась выступать, и война, о которой столько говорили, наконец становилась реальностью, страшной и неотвратимой. Емельян знал, что впереди его ждут тяжёлые испытания, что он может не вернуться домой, что он может умереть в этой чужой, незнакомой земле. Но он был готов, он шёл с верой, и эта вера была его щитом и его мечом.

Дон, станица Берёзовская, март тысяча семьсот пятьдесят седьмого года. Последний мирный день перед тем, как война окончательно ворвётся в их жизнь, и всё изменится навсегда. Снег ещё лежал на крышах и на полях, но уже чувствовалось то тихое, едва уловимое дыхание весны, которое приходит на Дон в конце марта, когда солнце начинает пригревать по-настоящему, и первые проталины появляются на пригорках. Аксинья стояла у той самой берёзы, которую посадил ещё дед Ивана, когда вернулся с турецкого похода, и держала на руках сына Ивана, который уже начал узнавать её и улыбаться. Ветер шелестел в голых ветках, и ей казалось, что берёза шепчет ей на ухо те самые слова, которые она так хотела услышать: «Жди. Он вернётся. Берёзовы всегда возвращаются».