КОРНИ

Перед ним на столе лежали инструкции Фридриха II, написанные на тонкой, плотной бумаге, свёрнутые в трубку и перевязанные шёлковой лентой. Они были чёткими, холодными, деловыми, как все приказы прусского короля, и они требовали от Лестока немедленных действий: задержать наступление русской армии, дезинформировать генералов, подкупить ключевых офицеров, сделать всё, чтобы Россия не смогла оказать серьёзного сопротивления прусской армии. Лесток читал их, и его губы, тонкие и бледные, шевелились, беззвучно повторяя слова, и в этом беззвучном чтении была вся его сосредоточенность и вся его преданность тем, кто платил ему золотом. Он взял со стола серебряный нательный крест, дорогой, с позолотой и филигранной работой, который он носил для вида, чтобы казаться благочестивым при дворе, чтобы императрица, эта набожная, богомольная женщина, не заподозрила его в безбожии. Он сжал его в своей руке так сильно, что острые края металла впились в ладонь, оставляя красные следы, и усмехнулся той холодной, циничной усмешкой, которая была свойственна его натуре.

- Русские верят в эти побрякушки, - прошептал он, и голос его был тих и презрителен. - Они молятся, крестятся, кладут земные поклоны перед своими иконами, верят, что Бог слышит их. А мы, просвещённые люди, мы знаем настоящую цену вере. Деньги, вот истинный Бог. Деньги и сила, - всё остальное, все эти молитвы и посты, для глупцов и невежд.

Он отбросил крест на стол, где тот звякнул о дубовую поверхность, подошёл к сейфу, вмонтированному в стену за тяжёлой картиной в массивной раме, и открыл его ключом, который всегда носил на шее. Внутри, на бархатной подкладке, лежал мешок с золотыми монетами - настоящими, не фальшивыми, полученными от прусского короля за его услуги. Лесток взял мешок, взвесил его на руке, и его глаза, холодные и расчётливые, засветились той жадностью, которая была его главной страстью.

- Апраксин получит свою долю, - сказал он, и голос его был тих, но твёрд. - Он должен быть сытым и довольным, чтобы продолжать медлить, продолжать задерживать наступление. Трубецкой слишком близко, но пока он ничего не знает, он только подозревает, а подозрения - это не доказательства. Я сброшу его со следа, я заставлю его бегать за ложной информацией, пока я буду делать своё дело.

В дверь тихо позвонили, и в кабинет, бесшумно ступая, вошёл его человек - низкорослый, с хитрыми, бегающими глазами, одетый в тёмный, неброский костюм, который всегда выполнял его самые тайные поручения.

- Граф, - сказал он, и голос его был тих и почтителен, - за вами следят. Князь Трубецкой ошивается рядом с вашим домом уже три часа. Он сидит в карете напротив, и его карета не двигается с места. Он ждёт чего-то, или кого-то, или следит за вами.

Лесток усмехнулся, и его лицо, мгновение назад сосредоточенное, стало хищным, как у волка, почуявшего добычу.

- Пусть следит, пусть мёрзнет в своей карете. Завтра на балу у австрийского посла я разыграю такой спектакль, от которого он побежит к Бестужеву с ложной информацией, с фальшивыми доказательствами. Мы сбросим их со следа, мы заставим их смотреть не в ту сторону, и мы выиграем время, которое так нужно нам.

Он спрятал мешок с золотом в тайник, который был устроен за иконой - циничное кощунство, которое он совершал с лёгкостью, ибо для него иконы были просто кусками дерева, а вера - пустым звуком. Икона, изображавшая Спаса Нерукотворного, висела на стене, и за ней, в углублении, лежало золото, которое должно было погубить Россию.

Трубецкой сидел в своей карете напротив особняка Лестока, закутавшись в тёмный, тяжёлый плащ с поднятым воротником. В руках он перебирал чётки - простые деревянные бусины, которые скользили между его пальцами, успокаивая его и возвращая ту внутреннюю тишину, которая была так нужна ему в этом напряжённом ожидании. Он ждал уже третий час, и холод, пронизывающий, сырой, проникал сквозь его одежду, но он не сдавался, ибо знал, что Лесток рано или поздно выдаст себя, что предательство не может оставаться скрытым вечно.

Внезапно, когда он уже начал терять надежду, из дома Лестока вышел человек в чёрном, с мешком в руках. Он быстро, почти бегом, прошёл по тёмной, заснеженной улице, оглядываясь по сторонам, и скрылся в узком, тёмном переулке. Трубецкой шепнул, и голос его был тих, но твёрд:

- Господи, укажи мне путь, не дай мне потерять его из виду. Дай мне сил и терпения.

Он вышел из кареты, бесшумно, как тень, и последовал за человеком через лабиринт переулков, стараясь не приближаться слишком близко, чтобы не быть замеченным. Человек зашёл в трактир «У трёх сазанов», тот самый, где уже бывал Трубецкой, и остановился у входа, наблюдая через закопчённое, грязное окно. Он видел, как человек передал мешок другому - плотному мужчине с лицом, скрытым широкополой шляпой. Тот взял мешок, кивнул, не сказав ни слова, и вышел через чёрный ход, сел в карету, которая ждала его, и быстро уехал.

Трубецкой попытался запомнить номер кареты, но темнота и снег мешали, и он понял, что не успел разглядеть его. Он выругался, затем, опомнившись, перекрестился и прошептал:

- Прости, Господи, прости меня за сквернословие, за то, что я не сдержался. Но я должен был разглядеть его лицо, я должен знать, кто он, кто этот человек, который получает золото из рук Лестока.

Он вернулся в свою карету, достал дневник, который всегда носил с собой, зажёг маленькую свечу и написал дрожащей рукой:

«Лесток передал золото неизвестному в трактире. Возможно, генералу из армии, или агенту, или кому-то из штаба. Продолжу слежку, но время уходит. Господи, дай мне мудрости найти правду, не дай мне сбиться с пути».

Он спрятал дневник в потайной карман плаща и уехал, чувствуя, как внутри него нарастает та тревога, которая всегда появляется у человека, когда он понимает, что враг близко, но он не может его схватить.

Усадьба Хованских, то же утро. Мария Хованская стояла у высокого окна в своей комнате, выходившей в заснеженный сад, где старые липы стояли, укрытые белым, пушистым снегом. Она была молода, красива, с ясными, серыми глазами, в которых светилась та глубокая, искренняя вера, которая была свойственна её роду. Её отец, старый князь Хованский, часто предупреждал её держаться подальше от придворных интриг, от тех тёмных дел, которые плелись в Зимнем дворце, но Мария была любопытна и не боялась опасностей, ибо она знала, что правда стоит того, чтобы за неё рисковать.

Она собиралась в город, чтобы зайти в Казанский собор на утреннюю службу, как делала каждое воскресенье. Она надела тёплую, соболью шубку, взяла муфту и села в карету. Проезжая мимо особняка Лестока, она заметила, как его слуга, старый, сгорбленный человек, выносит кучу бумаг и бросает их в большой костёр, который был разожжён во дворе. Пламя пожирало письма, и Мария, сама не зная зачем, почувствовав что-то, приказала кучеру остановиться.

- Подожди меня здесь, - сказала она, и вышла из кареты.

Она подошла к чугунной ограде, наблюдая за костром, за тем, как пламя пожирает бумагу. Внезапно ветер подхватил одно из недогоревших писем и отнёс его прямо к ногам Марии. Она быстро, оглянувшись, наклонилась, подняла его, спрятала в муфту и вернулась в карету, чувствуя, как её сердце бьётся от волнения.

Дома, оставшись одна, она развернула обгоревшую бумагу, и её глаза пробежали по строчкам, написанным тем же почерком, который она уже видела. Это было письмо Лестока к Фридриху, в котором граф обещал задержать наступление русской армии, дезинформировать командование и сделать всё, чтобы Россия не смогла победить. Мария побледнела, её руки задрожали, и она перекрестилась, прошептав:

- Господи, прости меня, прости меня за этот грех - я украла, я взяла то, что мне не принадлежит. Но это ради правды, ради России, ради того, чтобы предатель был наказан. Прости меня, Господи.

Она спрятала письмо в корсет, туда, где билось её сердце, и решила передать его Трубецкому, ибо она знала, что только он сможет использовать это доказательство.

Вечер, церковь Спаса на Крови. Трубецкой стоял на коленях перед иконостасом, готовясь к исповеди. Он был бледен, его глаза, глубокие и усталые, горели тревогой. Рядом с ним стоял седой священник с добрым, но строгим лицом, и его голос, тихий и ровный, звучал в полумраке храма.

- Отец, - начал Трубецкой, и голос его дрожал от волнения, - я грешен, я великий грешник. Я ношу в своём сердце ненависть к Лестоку, я желаю ему зла, я хочу его смерти. Но он предаёт Россию, он предаёт веру, он продаёт нашу землю за золото. Я не могу простить его, я не могу не желать ему зла.

Священник посмотрел на него, и его глаза, старые и мудрые, были полны той спокойной, благословенной любви, которая даётся только тем, кто много лет служит Богу.

- Гнев - грех, сын мой, - сказал он, и голос его был тих, но твёрд, - но желание защитить веру и Отечество - это добродетель. Молись, чтобы Господь дал тебе силы не ожесточиться сердцем, не потерять свою душу в этой борьбе. Иди и делай что должен, но помни: не ты судья, а Бог. Он воздаст каждому по делам его, и ничто не останется в тайне.

Трубецкой поцеловал крест, который держал священник, поднялся с колен и вышел из церкви. На паперти его ждала Мария, её лицо было бледным, но в глазах горела та решимость, которая появляется у людей, когда они знают, что правда на их стороне.

- Саша, - сказала она шёпотом, - я должна тебе кое-что показать.

Она отвела его в сторону, в тень старой липы, и достала обгоревшее письмо. Трубецкой прочитал его, и его лицо, мгновение назад спокойное, потемнело от гнева и тревоги.

- Это прямое доказательство, - сказал он. - Мари, ты рисковала жизнью, ты понимаешь это? Если Лесток узнает, что ты взяла это письмо, он не остановится ни перед чем, он убьёт тебя.

- Я не боюсь, - ответила она, и в голосе её была та стальная, непоколебимая твёрдость, которая была свойственна женщинам её рода. - Я верю, что Господь защитит меня. Иди, Саша. Передай это Бестужеву. И молись, молись за нас, за Россию.

Трубецкой взял её руку, сжал её и поцеловал, и в этом поцелуе была вся его любовь и вся его благодарность. Затем он ушёл в ночь, и Мария долго стояла на паперти, глядя ему вслед, шепча ту молитву, которую она читала каждый вечер.

Кабинет Бестужева, поздняя ночь. Канцлер сидел за своим столом, и перед ним лежало письмо Лестока, которое принесла Мария. Он читал его уже в третий раз, и его руки, сухие и старческие, дрожали от гнева, но голос его, когда он заговорил, был спокоен и холоден:

- Это иуда, - сказал он, и в голосе его была та ледяная ненависть, которая появляется у человека, когда он сталкивается с предательством. - Он целует крест и продаёт Россию, он целует иконы и продаёт веру. Он предаёт не только армию, он предаёт всё, что нам дорого.

Он перекрестился на икону Спаса, висевшую в углу, и прошептал:

- Господи, укрепи нас, дай нам сил и мудрости. Лесток силён, он приближён к императрице, и у неё есть слабость к нему. Одного письма мало - он скажет, что это подделка, что это фальшивка, подброшенная его врагами. Нам нужно, чтобы он выдал себя сам, чтобы он попался на месте преступления.

Трубецкой стоял перед ним, его лицо было решительным, и в глазах его горел тот огонь, который появляется у человека, готового идти до конца.

- Я могу подбросить ему фальшивое письмо от Фридриха с обещанием золота, - сказал он. - Он попадётся, когда будет его читать, когда он будет думать, что это настоящая инструкция. Он выдаст себя, я уверен.

Бестужев медлил, и в его душе боролись страх и надежда. Затем он кивнул, и в этом кивке была вся его решимость.

- Это риск, - сказал он. - Если он заподозрит, если он почувствует ловушку, он начнёт охоту за нами, и мы можем не пережить её. Но другого выхода нет. Делай, князь. Иди к заутрене завтра, помолись, возьми благословение, а затем - к делу.

Утро, ранняя литургия в Казанском соборе. Трубецкой стоял в толпе прихожан, держа в руках зажжённую свечу, и молился, и в его молитве была вся его вера и вся его надежда. Он причастился, поцеловал крест и икону, и когда он выходил из собора, его догнал священник, который служил всенощную в доме Лестока - он пришёл в собор с просьбой о милостыне, и его лицо, доброе и усталое, было бледно от холода.

- Отец, - сказал Трубецкой, останавливая его, - скажи мне, бывает ли граф Лесток на исповеди? Искренне ли он кается в своих грехах?

Священник вздохнул, и в его глазах была та грусть, которая появляется у людей, когда они видят зло и не могут ничего с ним сделать.

- Редко, сын мой, очень редко, - ответил он. - Он держит в доме икону, но молится редко, и когда молится - то только для глаз, для того, чтобы люди видели его благочестие. И носит крест, но, видит Бог, для отвода глаз, для того, чтобы императрица не заподозрила его в безбожии.

Трубецкой кивнул, дал священнику золотой и сказал:

- Молитесь за Россию, отец, молитесь за нас всех. И за него тоже, - добавил он после паузы. - Ибо он не ведает, что творит.

Он вышел из собора, сжимая в руке поддельное письмо, которое должен был подбросить Лестоку на балу. Он перекрестился на золотые купола, на кресты, сияющие на утреннем солнце, и пошёл к своей карете. Впереди его ждала новая игра, новая опасность, новое испытание, но он знал - вера поможет ему выстоять, поможет ему не сломаться, поможет ему найти правду и защитить Россию.

Глава 10. Канцлер и заговорщики

Петербург, кабинет Бестужева, раннее утро. За высокими, стрельчатыми окнами, выходившими на Неву, ещё было темно, и только первые, бледные лучи света начинали пробиваться сквозь тяжёлые, свинцовые тучи, предвещая новый, холодный день. Канцлер уже сидел за своим массивным дубовым столом, заваленным бумагами, донесениями и проектами указов, и в руках он держал то самое поддельное письмо, которое Трубецкой подбросил Лестоку на балу у австрийского посла. Он перечитывал его в третий раз, проверяя каждое слово, каждую букву, каждую печать, ибо от этого зависело слишком многое. Письмо было сделано искусно - почерк, имитирующий почерк прусских агентов, был почти неотличим от настоящего, сургуч был правильного цвета, даже бумага, плотная и с водяными знаками, выглядела как настоящая, привезённая из Голландии. Бестужев удовлетворённо кивнул, и его лицо, усталое и измождённое, осветилось той едва заметной, но спокойной улыбкой, которая появлялась у него, когда он чувствовал, что дело движется в нужном направлении.

Он перекрестился на икону Спаса, висевшую в углу, и прошептал, и голос его был тих, но в нём слышалась та стальная решимость, которая помогала ему выдерживать все испытания:

- Господи, дай, чтобы эта уловка сработала, дай, чтобы Лесток клюнул на эту приманку, как рыба на крючок. Если он попадётся, если он выдаст себя, мы поймаем его на месте преступления, и тогда никто не сможет спасти его. Но если он почувствует ловушку, если он заподозрит неладное, мы потеряем всё, всё, над чем мы работали так долго.

Он взял гусиное перо, обмакнул его в чернильницу из тёмного стекла и написал короткую записку императрице Елизавете. Пальцы его, сухие и старческие, дрожали от волнения, но буквы ложились на бумагу ровно и чётко, ибо он привык писать даже в самые трудные моменты своей жизни:

«Ваше Величество, всемилостивейшая государыня! Я вынужден сообщить вам, что в вашем ближайшем окружении есть человек, который плетёт заговор против России и против вас лично. У меня есть доказательства, которые я готов представить вам в любое время. Я прошу вашего позволения провести расследование и представить вам неопровержимые улики. Ваш верный и преданный слуга, Алексей Бестужев».

Канцлер запечатал письмо сургучом, на котором оттиснул свою личную печать с гербом рода Бестужевых, и передал его курьеру, стоявшему у дверей, молодому, бледному человеку, который знал, что от него требуют полной тайны.

- Доставь это лично в руки императрицы, - сказал он, и голос его был серьёзен и строг. - И никому больше, ни единой душе. Если кто-то спросит тебя, откуда это письмо, ты не знаешь, ты не видел меня, ты не получал никакого письма. Твоя жизнь зависит от этого.

Курьер поклонился, принял письмо, спрятал его за пазуху и бесшумно вышел из кабинета. Бестужев остался один, и когда за курьером закрылась дверь, он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как усталость наваливается на него с новой силой. Он взял в руки чётки, старые, потёртые, которые когда-то принадлежали его матери, и начал перебирать их. Деревянные бусины, гладкие от долгого употребления, скользили между его пальцев, успокаивая его и возвращая ту внутреннюю тишину, которая была так нужна ему в этот час. Он молился шёпотом, и голос его, тихий и сдавленный, звучал в полумраке кабинета:

- Господи, не дай погибнуть правде, не дай предателям погубить Россию. Укрепи меня, дай мне силы довести это дело до конца, не дай мне сломаться под тяжестью этой борьбы. Я знаю, что Ты слышишь меня, и я верю, что Ты поможешь нам.

Он молился долго, пока за окнами не начало светать, и небо не окрасилось в серые, предрассветные тона. Он знал, что сегодня, в этот самый день, решается судьба не только его карьеры, но и всей страны, и что он должен быть готов к любому повороту событий.

Зимний дворец, покои императрицы, то же утро. Утро только начиналось, но Елизавета уже проснулась - она не спала всю ночь, мучимая тревогами, которые не давали ей покоя. Её лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, и горничные, помогавшие ей одеваться, старались не смотреть на неё, ибо знали, что императрица не в духе. В руках она держала записку Бестужева, которую курьер принёс час назад, и перечитывала её снова и снова, и её брови, тонкие и изящные, хмурились всё больше, ибо она не знала, кому верить - своему старому канцлеру, который служил ей столько лет, или тем, кто окружал её каждый день.

В комнату, не постучавшись, вошёл Лесток. Он имел такую привилегию - быть допущенным к императрице в любое время, и он пользовался ею без стеснения. Он поклонился, но в его глазах, холодных и расчётливых, был тот блеск, который появлялся у него всегда, когда он чувствовал, что победа близка, а улыбка его, слишком сладкая и приторная, была похожа на маску, которую он надевал и снимал по своему желанию.

- Ваше Величество, - сказал он, и голос его был тих и почтителен, - я пришёл к вам с важным известием, которое касается вашей безопасности и безопасности всей России. Я не мог ждать, ибо время не терпит.

Елизавета подняла на него глаза, и в них была тревога и недоверие:

- Что ты хочешь сказать мне, граф? Говори, не томи.

- Бестужев замышляет против вас, - сказал Лесток, и голос его стал серьёзным, почти трагическим. - Он хочет свергнуть вас с престола и посадить на ваше место кого-то из Шуваловых, кого-то, кто будет послушен ему. У меня есть доказательства, Ваше Величество, есть письма, которые он отправил в армию с требованием подчиняться только ему, а не вам. Он хочет стать диктатором, Ваше Величество, он хочет править Россией вместо вас.

Он протянул ей фальшивые письма, подделанные его людьми с таким искусством, что даже опытный глаз мог не заметить подлога. Елизавета взяла их, пробежала глазами по строкам, и её руки, унизанные кольцами, задрожали так сильно, что бумаги зашелестели.

- Это... это правда? - прошептала она, и голос её дрожал от страха и сомнений. - Алексей Петрович... он всегда был верен мне... он служил мне столько лет...

- Истинная правда, Ваше Величество, - Лесток перекрестился на икону, стоявшую в углу, но его глаза, холодные и пустые, оставались такими же, и в них не было ни капли веры. - Клянусь этим святым крестом, я говорю вам правду. Бестужев - предатель, и если вы не остановите его сейчас, он погубит вас и Россию.

Елизавета колебалась. Она не знала, кому верить - своему старому канцлеру, который был с ней в самые трудные времена, или этому хитрому, ловкому графу, который умел говорить то, что она хотела слышать. Она посмотрела на икону Богородицы, висевшую в красном углу, и прошептала, и в этом шёпоте была вся её растерянность и вся её вера:

- Господи, вразуми меня, покажи мне правду, не дай мне ошибиться. Я не знаю, кому верить, я не знаю, где правда, а где ложь.

Лесток, видя её сомнения, почувствовал, что победа близка, что он почти добился своего. Он улыбнулся, но промолчал, давая словам осесть в её душе, давая им прорасти теми ядовитыми ростками сомнения, которые он так умело сеял.

Трубецкой узнал о визите Лестока к императрице от Марии Хованской, которая была во дворце вместе с отцом и видела, как граф входил в покои императрицы с торжествующим видом. Он сразу же поехал к Бестужеву и, не постучавшись, ворвался в его кабинет, тяжело дыша от быстрого бега.

- Канцлер! - сказал он, и голос его был прерывистым от волнения. - Лесток опередил нас! Он уже был у императрицы, он уже донёс на вас! Он обвинил вас в заговоре против неё, он сказал, что вы хотите свергнуть её.

Бестужев сидел за своим столом спокойно, перебирая бумаги, и не выглядел взволнованным или испуганным. Он поднял глаза на Трубецкого, и в них была та спокойная, глубокая уверенность, которая появляется у человека, знающего, что он прав.

- Я знал, что он так сделает, - ответил канцлер, и голос его был ровен и спокоен. - Я ожидал этого, я готовился к этому. Поэтому я уже отправил императрице второй пакет, и там, в этом пакете, лежат копии его поддельных писем, с моими пометками, с моими доказательствами того, что это фальшивка. Игра продолжается, князь, и мы не должны терять головы.

Трубецкой перекрестился с облегчением, и в его глазах мелькнула та искра надежды, которая возвращается к человеку, когда он понимает, что опасность миновала:

- Слава Богу, слава Богу, что вы предусмотрительны, Ваше Сиятельство. Я боялся, я думал, что он нас обошёл, что мы проиграли эту битву.

- Я верю, что Господь даёт мудрость тем, кто служит правде, - сказал Бестужев, и голос его был тих, но твёрд. - Теперь нам нужно, чтобы Лесток выдал себя сам, чтобы он сделал это прилюдно, при свидетелях. Готовься к балу у австрийского посла через три дня. Там мы устроим ему ловушку, из которой он не сможет вырваться.

Трубецкой кивнул, чувствуя, как вера в победу, та глубокая, спокойная вера, возвращается к нему.

Три дня спустя. Бал у австрийского посла графа Эстерхази. Дворец сиял огнями, и музыка, лёгкая и весёлая, лилась из каждого угла, и гости, разодетые в свои лучшие наряды, кружились в танцах, смеялись, пили шампанское, и казалось, что война, со всеми её ужасами, осталась где-то далеко, за пределами этих сияющих стен. Трубецкой стоял в своём парадном мундире, и под рубашкой, у самого сердца, лежали два предмета, два талисмана, которые были с ним всегда: старый нательный крест, потемневший от времени, и маленькая иконка Божией Матери, подаренная Бестужевым. Он следил за Лестоком, который уже выпил лишнего и, разгорячённый вином и успехом, разговаривал с человеком, которого Трубецкой не знал, но который был подставным агентом, подосланным Бестужевым.

Лесток, чувствуя себя в безопасности, взял из рук агента тяжёлый кожаный мешок, звякнувший металлом, и сказал громко, чтобы все слышали, и голос его, пьяный и самоуверенный, разнёсся по залу:

- Передай Фридриху, передай ему лично: Апраксин получил своё золото, наступление задержано на месяц, на два, на сколько нужно. Россия не будет воевать, пока мы не получим всё, что хотим, пока наши карманы не будут полны.

Агент отступил, и Трубецкой, подойдя ближе, услышал эти слова, и его сердце забилось быстрее, ибо он понял, что момент настал. Лесток заметил его, и его лицо, мгновение назад торжествующее, исказилось усмешкой:

- А, князь! Что вы здесь делаете, мой друг? Следите за мной, как всегда? Я не боюсь вас, потому что за мной - воля императрицы, потому что я её доверенное лицо. Вы ничего не сможете мне сделать.

Трубецкой низко поклонился, сдерживая гнев, который поднимался в нём, и голос его был спокоен, хотя внутри всё дрожало:

- Граф, я просто ищу свою невесту, Марию Хованскую. Прошу прощения, если я побеспокоил вас, если я нарушил ваш разговор.

Он отошёл в сторону, и когда он оказался в безопасном месте, он достал свой дневник и записал дрожащей рукой: «Лесток взял золото при всех свидетелях. У нас есть доказательства, есть свидетели. Теперь - действовать».

Той же ночью, когда бал уже закончился, и гости разъехались по домам, Трубецкой и Бестужев встретились в церкви Спаса на Крови - в пустом, тёмном храме, освещённом только жёлтым, трепетным светом лампад, горевших перед иконами. Здесь, в этой тишине, где только их голоса и шелест свечей нарушали покой, никто не мог их подслушать.

- У нас есть доказательства, - сказал Бестужев, и голос его был тих, но твёрд. - Свидетели на балу, письма, мешок золота, который он взял. Завтра утром, с первыми лучами солнца, я иду к императрице, и я предъявлю ей всё.