КОРНИ

Она вошла в избу, где было тепло и уютно, села у печи, где дрова уже догорали, превращаясь в красные, тлеющие угли, и открыла маленькое Евангелие, которое оставил ей Емельян перед отъездом. Она читала вслух, чтобы сын слышал её голос, чтобы он рос с этими словами, которые были для неё опорой и надеждой:

- «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими».

Она перекрестилась, поцеловала книгу, приложившись к её обложке, и посмотрела в окно. На западе, где небо смывалось с землёй, собирались облака - там, далеко, где её муж сражался за Россию, где шла война, где лилась кровь. Она знала, что война будет долгой и тяжёлой, но она верила, верила всем сердцем, что Господь не оставит их, что он защитит её мужа, её сына, её дом. Берёзовы всегда возвращались. Это было не просто обещание, не просто надежда - это была та глубокая, искренняя вера, которая жила в её сердце и которая была сильнее любого страха.

Ветер за окном завывал, и снег кружился в его порывах, но в избе было тепло, и эта теплота, и этот свет, и эти слова Евангелия, и молитва, которую она шептала, - всё это создавало ту атмосферу мира и покоя, которая помогала ей ждать и верить. И казалось, что даже ветер, завывая за стенами, повторял те же слова: «Берёзовы всегда возвращаются. Россия выстоит».

Глава 8. Семья Берёзовых

Дон, станица Берёзовская, весна тысяча семьсот пятьдесят седьмого года. Весна в тот год пришла ранняя и дружная: снег сошёл в марте, и уже к апрелю степи покрылись изумрудной зеленью, а сады, которые казаки разводили с любовью и терпением, зацвели белым и розовым цветом, и воздух был наполнен тем сладким, пьянящим ароматом, который бывает только весной на Дону, когда цветут яблони, вишни и черёмуха. В избе Аксиньи было душно, несмотря на распахнутые настежь окна, через которые врывался свежий, прохладный ветер, принося запах мокрой земли и молодой травы. Но внутри, в тесной избе, всё смешалось - запах пота, травяных настоев, которыми поили роженицу, и той тревоги, которая витала в воздухе. Аксинья лежала на широкой деревянной лавке, покрытой старым, выцветшим покрывалом, стиснув зубы так сильно, что на скулах выступили желваки, чтобы не кричать. Её лицо было мокрым от пота, волосы, тёмные и густые, прилипли ко лбу, и она сжимала руку повитухи, старой, опытной казачки, с такой силой, что та морщилась от боли, но не отнимала руки. Роды были тяжёлыми, очень тяжёлыми - ребёнок не хотел выходить, и Аксинья уже несколько часов боролась с этой мучительной болью, из последних сил шепча ту молитву, которую ей нашептала её собственная мать, когда она сама появилась на свет.

- Господи, помоги мне, - шептала она, и голос её был тих и прерывист. - Матерь Божия, Пресвятая Богородица, заступница наша, дай мне сил, не дай мне умереть, не дай мне оставить сына моего сиротой.

Соседки помогали ей, как могли, и в этой тесной избе их было несколько: одна держала её за плечи, чтобы она не соскользнула с лавки, другая поила её тёплой водой с травами, третья подносила к её лицу настойку из валерианы, чтобы та не потеряла сознание от боли. Старый Иван стоял у входа в избу, не решаясь войти, ибо в таких делах мужчинам не место, но он не мог уйти, и стоял там, опираясь на свой костыль, и крестился, и сжимал в своей сухой, старческой руке старый, потемневший от времени нательный крест, который когда-то принадлежал его отцу, а до того - его деду. Он шептал молитвы, и его губы дрожали, и в этом шёпоте была вся его вера и вся его любовь к этой женщине, которая стала для него дочерью.

- Господи, - молился он, и голос его был тих, но твёрд, как у человека, привыкшего просить у Бога только самое главное, - сохрани её, сохрани Аксинью, сохрани дитя, которое должно родиться. Не дай им погибнуть, не дай им уйти из жизни, не оставляй нас, Господи, в этот час.

Вдруг раздался пронзительный крик - не крик боли, а крик напряжения, последнего рывка, - и через мгновение, в следующую секунду, раздался первый, звонкий и сильный плач младенца, который, казалось, пронёсся над всей станицей, над всей этой весенней, цветущей степью. Повитуха выпрямилась, и на её лице, усталом и вспотевшем, появилась широкая, радостная улыбка, и она держала в руках маленькое, красное тельце, завёрнутое в чистую, белую холстину, и глаза её сияли.

- Сын! - объявила она громко, чтобы все слышали. - Сын родился, здоровый, крепкий, кричит как заправский казак. Будет казаком, будет воином, будет продолжателем рода Берёзовых.

Аксинья, обессиленная, с мокрыми от слёз глазами, улыбнулась той слабой, но счастливой улыбкой, которая появляется у матери, когда она впервые видит своего ребёнка. Она протянула руки к младенцу, и повитуха положила его ей на грудь, и Аксинья прижала его к себе, чувствуя, как его маленькое, тёплое тельце прижимается к её сердцу, как его дыхание, ровное и спокойное, смешивается с её дыханием.

Старый Иван, услышав крик, наконец вошёл в избу, и его глаза, старые и мудрые, наполнились слезами. Он подошёл к лавке, взял правнука на руки, и его руки, грубые и мозолистые, дрожали от волнения, когда он держал это маленькое, хрупкое существо. Он перекрестил его своей трясущейся рукой, широко, размашисто, и голос его был хриплым от волнения:

- Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Будет казаком, будет воином, как мы все, как его отец, как его деды. Будет продолжателем нашего рода, будет помнить, кто он и откуда он.

Он поднёс ребёнка к иконе Божией Матери, которая висела в красном углу, и прошептал, и в этом шёпоте была вся его благодарность:

- Спасибо тебе, Матерь Божия, за спасение, за то, что сохранила её и дитя. Сохрани его, сохрани его на долгие годы, как сохранила нас всех.

Аксинья, глядя на сына, который уже начал искать её грудь, шептала сквозь слёзы, и голос её был полон той материнской благодарности, которая не требует слов:

- Спасибо, Господи. Спасибо, Матерь Божия. Ты слышала мои молитвы. Ты сохранила меня и моего сына.

Прошла неделя после родов, и в избе Берёзовых поселился тот особенный, хрупкий мир, который бывает только в доме, где родился ребёнок. Аксинья уже могла вставать, и её тело, ещё слабое и ноющее после мучительных родов, постепенно возвращалось к жизни, но она чувствовала себя сильной, как никогда, - в ней жила та первобытная, материнская сила, которая не знает усталости. Она кормила сына грудью, и в эти тихие, светлые моменты, когда он прижимался к ней и сосал молоко, она чувствовала, как всё её существо наполняется той тихой, всепоглощающей любовью, которая не требует слов, которая не нуждается в доказательствах.

Но вместе с этой любовью в её сердце жила и тревога - та постоянная, ноющая тревога, которая не давала ей покоя ни днём, ни ночью. Емельян не писал уже почти три месяца. Последнее письмо пришло ещё зимой, короткое, торопливое, где он сообщал, что жив, что стоит в Пруссии, что морозы лютые, но Господь хранит его. С тех пор - ни слова. И каждую ночь Аксинья просыпалась от того, что ей казалось - она слышит его голос, его шаги, его дыхание. Но за окном была только тишина, только ветер, завывающий в трубе, только скрип снега под чьими-то чужими ногами.

Она часто сидела у окна, глядя на дорогу, которая вела в станицу, на ту самую дорогу, по которой Емельян уходил на войну, и в её душе смешивались надежда и страх. Надежда - что он вернётся, что он будет жив, что он увидит своего сына. Страх - что она больше никогда не увидит его, что он останется там, на чужой земле, что его тело будет лежать в чужой, холодной земле, без молитвы, без прощания, без неё.

Однажды, когда она кормила сына, в избу вошла её соседка, Матрёна, женщина лет сорока, которая уже потеряла мужа на этой войне и теперь жила одна, растила троих детей и вела хозяйство. Она была сухой, жилистой, с острым взглядом и резким, быстрым говором, но в её глазах всегда светилась та тёплая, человеческая забота, которая бывает у людей, прошедших через горе и научившихся сочувствовать другим.

- Ну что, Аксинья, как ты? Как кормится маленький? - спросила она, садясь на лавку и кладя на колени узелок с сушёными яблоками. - Я тебе принесла, грызи, силы нужны. Сама знаешь, когда кормишь - все соки из тебя уходят. Надо поправляться.

- Спасибо, Матрёна, - ответила Аксинья, и голос её был тих, но в нём слышалась та спокойная, усталая благодарность, которая бывает у людей, привыкших к помощи и не стесняющихся просить её. - Кормится хорошо, слава Бог у. Крепкий, горластый, весь в отца. Уже глаза открывает, смотрит на меня, и мне кажется, что он видит меня, узнаёт меня. А когда он улыбается во сне - я плачу от радости, потому что это его первая улыбка, и она мне.

Матрёна покачала головой, и её лицо, морщинистое и обветренное, с глубокими следами прожитых лет, омрачилось той тенью тревоги, которая всегда появлялась у неё, когда она думала о войне, о тех, кто не вернулся, о тех, кто остался там, на чужой земле.

- Тяжело ждать, Аксинья, очень тяжело. Я знаю, я ждала своего Петра три года, а потом пришла бумага - «погиб смертью храбрых». Ни тела, ни могилы, ни слова. Только бумага, сухая и казённая. Я тогда чуть не сошла с ума, хотела броситься в Дон, чтобы не видеть этого мира, чтобы не слышать, как дети спрашивают: «Мама, а где папа?» Но Господь дал мне сил, и я выжила. Ради детей, ради себя, ради того, чтобы помнить его и молиться за него. И знаешь, Аксинья, я тебе скажу: когда я молюсь, я чувствую, что он рядом, что он слышит меня. Это помогает, это даёт силы.

Аксинья прижала сына к груди, чувствуя его тепло, его дыхание, и её голос был тих, но в нём слышалась та твёрдая, непоколебимая вера, которая была её опорой, которая не давала ей упасть даже в самые тёмные часы:

- Я верю, Матрёна, я верю, что он жив, что он вернётся. Я чувствую это сердцем, я знаю это всей своей душой. Он не может умереть, потому что он нужен мне, нужен нашему сыну, нужен нашей земле. Берёзовы - они как та берёза, что растёт у нашего дома. Гнутся от ветра, но не ломаются. Выдерживают все бури и остаются стоять. И он выдержит, он вернётся, я знаю.

Матрёна вздохнула, и в её вздохе была та горечь, которую она носила в себе уже два года, та боль, которая не утихала, которая жила в её сердце, как незаживающая рана. Она перекрестилась на икону, стоявшую в углу, и сказала, и голос её был тих, но в нём слышалась та глубокая, материнская мудрость, которая приходит только через страдания:

- Верь, Аксинья, верь. Это самое главное. Без веры мы - как трава без корня, как дерево без земли. А с верой мы выстоим всё. И он вернётся. Я тоже буду молиться за него, я буду ставить свечи за его здравие, я буду просить Богородицу сохранить его. И он вернётся. Берёзовы всегда возвращаются.

Через неделю, когда Аксинья немного оправилась и могла уже выходить из дому, в церкви Покрова Пресвятой Богородицы собралась вся станица. Храм был наполнен ладаном и светом свечей, и даже старые, потемневшие стены, казалось, дышали праздничным спокойствием. Отец Алексий стоял в золотых ризах, и солнце, пробиваясь сквозь высокие окна, играло на его облачении, и в руках он держал Евангелие и тяжёлый, серебряный крест. Рядом с ним стояла Аксинья с младенцем на руках, и она была в белом, чистом платке, и лицо её, ещё бледное после родов, было озарено той тихой, внутренней улыбкой, которая появляется у матери, когда она знает, что её ребёнок в безопасности. Старый Иван стоял рядом, выпрямившись, насколько позволяла его сгорбленная спина, готовый стать крёстным отцом и дать своему правнуку ту самую веру, которая была его опорой всю жизнь.

Церемония началась. Отец Алексий прочитал молитвы, и его голос, чистый и звучный, разносился под сводами храма, и младенца трижды погрузили в купель с холодной, святой водой. Ребёнок заплакал от холода и неожиданности, но его быстро успокоили, укутав в сухую, белую пелёнку, и он затих, прижимаясь к матери. Когда обряд закончился, Иван взял правнука на руки, и его глаза, влажные от слёз, смотрели на это маленькое, беззащитное существо с гордостью и благоговением.

- Я был на войне, - сказал он, и голос его дрожал от волнения, - я видел смерть и кровь, я видел, как умирают мои товарищи. Но этот мальчик, этот младенец, - он будет жить в мире. Я верю, что наши победы, наши жертвы принесут ему мир. Он не узнает ужасов войны, если мы сможем защитить его, если мы сможем оставить ему эту землю, чистую и свободную.

Аксинья стояла рядом, держа в руках тонкую восковую свечу, и молилась, чтобы Емельян, её муж, который был далеко, на войне, увидел своего сына, чтобы он вернулся живым и здоровым, чтобы он смог обнять его и дать ему своё благословение. Отец Алексий прочитал молитву, и его голос был торжественен и спокоен:

- Спаси, Господи, и помилуй раба Твоего младенца Иоанна, новопросвещённого. Даруй ему долгие лета, веру православную и спасение души.

После крестин все отправились в дом Берёзовых на обед, который Аксинья приготовила заранее. Гуляли невесело, ибо война стояла на пороге каждого дома, и мужики были на фронте, и каждая семья ждала вестей, ждала писем с той далёкой, чужой земли, где лилась русская кровь. Но вера в Бога и надежда на возвращение объединяли всех, и на мгновение война отступила, уступая место тому теплу, той любви, тому семейному уюту, которые были опорой для каждого из них. Первое лето (РАСШИРЕННАЯ)

Лето тысяча семьсот пятьдесят седьмого года. Стояла та жара, когда даже ветер, если он и дул, не приносил прохлады, а лишь сухой, горячий воздух, который иссушал всё вокруг. Аксинья сидела у той самой берёзы, которую посадил дед Иван, и кормила грудью маленького Ивана, который уже начал улыбаться и тянуть свои ручки к её лицу. Ребёнок сосал молоко, и во сне его лицо озаряла та безмятежная, детская улыбка, которая бывает только у младенцев, и она смотрела на него с той любовью и той грустью, которые всегда живут в сердце матери, ждущей мужа с войны.

В её руках было письмо от Емельяна, которое пришло с оказией две недели назад, и она перечитывала его снова и снова, и каждый раз, когда её глаза пробегали по этим строкам, написанным его неровным, торопливым почерком, слёзы наворачивались на её глаза:

«Аксинья, моя родная, моя любимая! Мне сказали, что у нас сын. Я плакал от радости, когда услышал это, я упал на колени и благодарил Бога. Назови его Иваном - в честь деда, в честь того человека, который научил меня вере и любви к нашей земле. Пусть растёт сильным, верующим, пусть он знает, что его отец любит его, даже если он не видел его. Я молюсь за вас каждый день, каждую ночь, каждую минуту. Здесь война, и она страшная, но я верю, что Господь сохранит меня для вас. Целую тебя, целую нашего сына, целую деда Ивана. Твой Емельян».

Аксинья прижала письмо к своим губам, затем к иконе Спаса, которая висела на берёзе, и прошептала, и голос её был тих, но полон той глубины и той веры, которые дают человеку силы ждать и надеяться:

- Спасибо, Господи, что он жив. Спасибо, что он верит в нас, что он не теряет надежды. Сохрани его, Господи, сохрани его от пули и сабли, от болезней и голода. Дай ему вернуться домой.

Она сидела под берёзой, и ветер шелестел в её листьях, создавая ту тихую, уютную мелодию, которая успокаивала душу. Аксинья смотрела на небо, на те белые, пушистые облака, которые плыли над станицей, и думала о том, что где-то там, за этими облаками, за горами и морями, её муж воюет, страдает, молится и верит. И эта мысль, странная и утешительная одновременно, давала ей силы.

Она вспомнила тот день, когда они прощались у этой же берёзы. Емельян стоял, опираясь на свою саблю, и его лицо было серьёзным, но в глазах горел тот огонь, который она так любила. Он сказал ей тогда: «Я вернусь, Аксинья. Я обещаю тебе, я клянусь тебе этой берёзой, этим небом, этой землёй. Я вернусь, чтобы посадить новую берёзу, в честь нашей любви, в честь нашей веры, в честь нашего будущего». И она верила ему, она верила каждому его слову, потому что он никогда не обманывал её.

Вечером она пошла в церковь, и там, перед иконой Богородицы, поставила свечу за здравие Емельяна и долго стояла, и её тихая, искренняя молитва поднималась к небу, к Богу, который видел её сердце. Отец Алексий подошёл к ней, положил свою руку на её плечо и сказал, и голос его был тих и ласков:

- Аксинья, не отчаивайся, не теряй веры. Господь слышит твои молитвы, Он видит твоё сердце. Берёзовы выживут, потому что их вера крепка, потому что они не сдаются. Жди и верь.

Аксинья кивнула, улыбнулась сквозь слёзы и вышла из храма. Ветер, тёплый и ласковый, шелестел в листьях берёз, и ей казалось, что они шепчут ей те самые слова, которые она хотела услышать: «Жди. Он вернётся. Берёзовы всегда возвращаются».

Возвращаясь домой, она встретила у колодца ещё нескольких казачек. Они стояли, тихо переговариваясь, и их лица были озабочены. Одна из них, молодая, с заплаканными глазами, держала в руках письмо, и её руки дрожали.

- Аксинья, - сказала она, и голос её дрожал от слёз, - мне пришло письмо от мужа. Он пишет, что под Цорндорфом было страшное сражение, что много наших погибло, что он ранен, но жив. Он пишет, что немцы наступают, что они сильные, что Господь едва спас его. Я боюсь, Аксинья, я боюсь, что он не вернётся, что я останусь одна, что дети останутся сиротами.

Аксинья подошла к ней, обняла её, чувствуя, как её плечи дрожат от рыданий, и её голос был тих, но в нём слышалась та материнская, утешительная сила, которая не знает границ:

- Не бойся, не бойся, сестра. Господь не оставит его, если он верит. Молись, молись за него каждый день, каждую ночь. И он вернётся. Я тоже буду молиться за него, я буду просить Богородицу защитить его, как я прошу за своего Емельяна. Мы все сёстры в этой беде, мы все ждём, мы все верим, и наша вера сильнее любой армии.

Осень тысяча семьсот пятьдесят седьмого года. Станица жила своей привычной, размеренной жизнью, но война чувствовалась во всём: в пустых домах, где не было мужчин, в молчаливых женщинах, которые собирались у колодцев и перешёптывались о последних новостях, в редких письмах, которые приходили с фронта, и в тех тревожных слухах, которые передавались из уст в уста. Урожай собрали, и часть его отправили в армию, и казачки вздыхали с облегчением, что они смогли сделать это, что они не подвели своих мужей. Старый Иван, несмотря на свой преклонный возраст и больную ногу, работал в кузнице, ковал подковы для лошадей, которые уходили на войну, и его руки, сильные и умелые, были в мозолях и ссадинах, но он не жаловался, ибо знал, что его труд - это тоже вклад в общую победу.

Вечером, когда солнце уже садилось за горизонт, и небо окрашивалось в багряные, золотые тона, он вышел из кузницы, тяжело опираясь на костыль, сел у берёзы, и Аксинья принесла ему ужин - кусок свежего хлеба, сало, кружку тёплого молока.

- Дед, - сказала она, садясь рядом с ним на скамейку, и голос её был тих и задумчив, - а что будет, если Емельян не вернётся? Что мы будем делать, если он погибнет там, в этой чужой земле?

Старый Иван долго молчал, глядя на запад, где закат окрашивал небо в кровавые тона, и в его глазах, старых и мудрых, была та глубокая, спокойная вера, которая давала ему силы жить.

- Вернётся, - сказал он, наконец, и голос его был тих, но твёрд, как у человека, который знает правду. - Я чуял, когда мой отец воевал с турками, он тоже не писал полгода, и мы все уже думали, что он погиб. А потом он пришёл, с одним глазом, но пришёл. Берёзовы - они как берёзы: гнутся от ветра, но не ломаются, не вырываются с корнем.

Он перекрестился широко, размашисто, глядя на звёзды, которые уже начинали проступать на тёмном небе:

- Наш род, Аксинья, - он под Божьей защитой. Помни это, запомни навсегда. Мы - корни, мы - основа, мы - те, кто держит эту землю. А корни не вырвать, корни не сломать.

Аксинья улыбнулась сквозь слёзы, поблагодарила его и ушла в дом, и на душе у неё стало теплее, и она знала, что дед прав, что она должна верить и ждать, сколько бы времени ни прошло. Зимняя ночь (РАСШИРЕННАЯ)

Зима тысяча семьсот пятьдесят седьмого - тысяча семьсот пятьдесят восьмого года. Станица засыпана снегом, и дома, с их тёплыми, дымящими печами, казались белыми сугробами, в которых горел тёплый, уютный свет. Аксинья сидела у печи, и шила тёплую одежду для фронта, вместе с другими казачками собирала посылки для солдат - сухари, сушёное мясо, тёплые носки и рукавицы. Маленький Иван уже ползал по избе, и хватал своими маленькими, цепкими ручонками всё, что попадалось ему на пути, и тянул их к иконам, которые висели в красном углу. Аксинья уже учила его молиться, и он, смешно складывая свои маленькие пальчики, уже пытался повторять за ней слова «Господи, помилуй».

Она часто думала о Емельяне, и её мысли были полны той тоски, которая живёт в сердце каждой женщины, ждущей мужа с войны. Она вспоминала его лицо, его голос, его прикосновения, его смех, его глаза, когда он смотрел на неё с той любовью, которая была её опорой. Она вспоминала, как они сидели у берёзы в последний вечер перед его уходом, как он держал её за руку и обещал вернуться, как он целовал её и говорил, что любит её больше жизни. И эти воспоминания, светлые и горькие одновременно, были её утешением и её болью.

В одну из таких ночей, когда за окнами завывала метель, и снег бил в стёкла, и ветер завывал в трубе, Аксинья сидела у печи, держа на руках спящего сына, и не могла уснуть. Она смотрела на огонь, на те языки пламени, которые танцевали в печи, сжигая сухие дрова, и её мысли были о Емельяне, о том, где он сейчас, что с ним, жив ли он, молится ли он, помнит ли он о них. Вдруг ей показалось, что она слышит его голос, тот самый голос, который она так любила, который был её опорой в самые трудные моменты.

- Аксинья, - прошептал голос, и он был тих, но отчётлив, как будто он звучал у неё в голове, - не бойся, не теряй надежды. Я жив, я вернусь, я клянусь тебе. Молись, и твоя молитва дойдёт до меня. Я чувствую тебя, я чувствую твою любовь, я чувствую твою веру. Она даёт мне силы, она помогает мне не сломаться.

Аксинья вздрогнула, и слёзы потекли по её щекам, горячие и солёные, капая на лицо спящего сына. Она перекрестилась широко, размашисто, и прошептала, и её голос был полон той веры, которая была сильнее любых сомнений, сильнее любой боли, сильнее самой смерти:

- Я верю, Емеля, я верю. Я буду ждать тебя, сколько бы времени ни прошло. Я буду молиться за тебя каждый день, каждую ночь. И ты вернёшься, ты обязательно вернёшься. Берёзовы всегда возвращаются.

Она встала, подошла к иконе Божией Матери, которая висела в красном углу, и долго стояла перед ней, молясь, и её молитва, тихая и искренняя, поднималась к небу, к тем звёздам, которые мерцали в тёмном небе за окном, к Богу, который видел её сердце и слышал её душу. Она просила не о богатстве, не о славе, не о лёгкой жизни. Она просила только об одном - чтобы её муж вернулся домой, чтобы её сын узнал своего отца, чтобы их семья была цела, чтобы их вера была крепка.

Когда она закончила молиться, она вернулась к печи, села на лавку и снова взяла в руки шитьё. Её руки двигались ровно и уверенно, и каждый стежок, каждая петля были её молитвой, её надеждой, её любовью. Она шила для него, для того, кто был далеко, но кто был с ней в каждом её вздохе, в каждом её движении, в каждой её мысли.

Конец февраля тысяча семьсот пятьдесят восьмого года. В станицу приехал священник из соседнего хутора, который только что вернулся из армии, и привёз новости, которые разнеслись по всей станице, как ветер: русские взяли Кёнигсберг, столицу Восточной Пруссии, и победа была близка, и враг уже не казался таким страшным, как раньше. Аксинья слушала эти новости, и слёзы радости текли по её щекам, и она не могла сдержать их. Она пошла к той самой берёзе, которую посадил дед Иван, прижалась лицом к её белой, холодной коре и прошептала, и голос её был полон той благодарности и той надежды, которые живут в сердце каждого человека, ждущего возвращения близких:

- Берёза, он жив, он победил, он скоро вернётся, я знаю это, я чувствую это всем сердцем.

Старый Иван вышел из дома, опираясь на костыль, посмотрел на неё, на эту молодую женщину, которая стала для него дочерью, и кивнул, и в его глазах была та спокойная, мудрая уверенность, которая давала ему силы жить и верить:

- Я же говорил тебе, Аксинья: Берёзовы живучие. Теперь жди, терпи. Скоро война кончится, и он вернётся домой.

Но Аксинья, хотя она улыбалась и радовалась этой новости, знала, знала глубоко в своём сердце, что война не скоро кончится, что впереди будут ещё битвы, ещё сражения, ещё потери. Но она была готова ждать, сколько бы времени ни прошло, ибо вера давала ей силы. Она знала, что Берёзовы всегда возвращаются, что их род - это корни, которые уходят глубоко в землю, и что ничто не может вырвать их из этой земли.

Глава 9. Шпионы в Петербурге

Петербург, особняк Лестока, поздний вечер. За высокими, стрельчатыми окнами, выходившими на Мойку, выла метель, та самая петербургская метель, которая, казалось, проникала в самые стены, заставляя дрожать оконные стёкла и завывать в печных трубах с такой тоской, что даже привычные к этому городу слуги вздрагивали и крестились на образа. В кабинете графа Лестока, обставленном с той роскошью, которая была свойственна людям, выбившимся из низов и стремившимся показать своё богатство, было темно и неуютно - только одна восковая свеча горела на массивном дубовом столе, отбрасывая жёлтые, трепетные блики на стены, увешанные портретами в тяжёлых золочёных рамах. Граф сидел в глубоком кресле, обитом тёмно-зелёным бархатом, запершись от слуг на ключ, и перебирал донесения от прусского агента, которые только что доставили с курьером, проскользнувшим в дом через чёрный ход. Его лицо, обычно надменное и спокойное, с той лёгкой, снисходительной улыбкой, которую он всегда носил при дворе, сейчас было напряжённым и сосредоточенным, ибо он знал, что каждый его шаг, каждое его слово может стать последним, что Трубецкой, этот молодой князь, который так внезапно появился при дворе, ходит за ним по пятам, и что Бестужев, старый лис, уже что-то подозревает.