Украденная невеста повелителя теней

— Ты будешь смотреть, — прорычал он, его голос был низким, угрожающим, как рык зверя. — Ты будешь смотреть, как он платит за свою дерзость. И запомнишь, что твои мольбы ничего не значат, если я решил иначе.

Он силой повернул ее голову к центру поляны, где солдаты уже привязали стражника к стволу кривого дерева, чьи ветви чернели на фоне закатного неба. Его плащ сорвали, обнажив спину, и один из солдат поднял плеть — длинную, черную, с узлами, что блестели в свете костра, как змеиные зубы. Астория попыталась отвернуться, закрыть глаза, но Даниэль сжал ее подбородок сильнее, его пальцы оставляли багровые следы на ее коже.

— Смотри! — рявкнул он, и первый удар плети рассек воздух с резким свистом. Кожа стражника лопнула под ударом, кровь брызнула, а он стиснул зубы, сдерживая крик. Астория всхлипнула, ее тело затряслось, но Даниэль не отпускал ее, его хватка была железной.

— Нет… нет… — шептала она, слезы текли ручьем, заливая ее лицо, ее голос перешел в сдавленные рыдания. Каждый удар плети был как удар по ее собственной душе, каждый звук разрывал ее сердце. Она видела, как стражник напрягался, как его тело вздрагивало, но он не кричал, и это делало ее боль еще невыносимее.

Ее ноги подкосились, и она бы рухнула на землю, если бы Даниэль не держал ее.

После пятого удара ее нервы не выдержали. Истерика захлестнула ее, как буря, и она закричала, ее голос сорвался в высокий, надрывный вопль.

— Прекрати! Прекрати, умоляю! — Она билась в его руках, царапая его запястья, пытаясь вырваться, но он был сильнее. Ее крики смешались с рыданиями, тело сотрясалось, как в лихорадке, а перед глазами все расплывалось от слез. — Ты чудовище! Я ненавижу тебя!

Ух, эта глава далась мне очень тяжело.

Дорогие читательницы от всего сердца поздравляю вас с прекрасным женским днем. Желаю оставаться красивыми, нежными и любимыми!

Жду ваших комментариев и сердечно люблю

Глава 21

Даниэль резко отпустил ее подбородок, и она упала на колени, ее платье смялось в пыли и лепестках сияющих цветов. Он посмотрел на нее сверху вниз, его черные глаза были холодны, как лед, но в них мелькнула тень удовлетворения.

— Ненавидь сколько угодно, — сказал он тихо, его голос был пропитан ядом. — Это ничего не изменит. Ты моя, и все, кто посмеет встать между нами, заплатят.

Он махнул рукой солдатам, и те остановились, оставив стражника висеть на дереве, его спина была покрыта кровавыми полосами, а дыхание было тяжелым, прерывистым.

Астория закрыла лицо руками, ее рыдания сотрясали воздух, заглушая звон цветов и треск костра. Она не могла смотреть на стражника, не могла вынести его боли, его унижения, и чувство вины разрывало ее изнутри. Это она оступилась, это из-за нее он страдал, и она ничего не могла сделать, чтобы остановить это.

Даниэль отвернулся, его шаги загрохотали по земле, как поступь судьбы, и он бросил через плечо:

— Поднимите ее!

Асторию увели в палатку, ее ноги подгибались, как у сломанной куклы, а слезы продолжали стекать по щекам, оставляя соленые дорожки на бледной коже.

Внутри палатки было тесно и душно, несмотря на холодный ветер, что завывал снаружи. Грубая ткань стен колыхалась, отбрасывая тени от костра, и эти тени плясали на ее лице, как призраки ее собственных кошмаров.

Солдаты оставили ее одну, бросив на пол меховой плащ, и ушли, закрыв за собой полог. Она рухнула на колени, ее платье, некогда белоснежное, теперь покрылось грязью и пятнами слез, а руки дрожали, сжимая край ткани, как будто это могло удержать ее от падения в бездну отчаяния.

Связь с Даниэлем пульсировала в ее груди, горячая и холодная одновременно, как раскаленный клинок, погруженный в лед. Она чувствовала его — его гнев, его удовлетворение, его тьму, что теперь была частью ее самой.

Каждый удар плети, каждый стон стражника отдавались в ее душе, как эхо, и чувство вины душило ее, сильнее, чем его рука на ее горле.

Она закрыла глаза, но перед ней возникали багровые полосы на спине стражника, его напряженное лицо, его молчаливая стойкость, и ее рыдания перешли в тихие, сдавленные всхлипы.

Полог палатки резко откинулся, и в проеме возник Даниэль. Его высокая фигура заполнила пространство, как тень, что поглощает свет. Его черные глаза блестели в тусклом свете, а на губах играла едва заметная усмешка — холодная, расчетливая, как у хищника, знающего, что добыча уже в его лапах.

Он шагнул внутрь, его шаги были тяжелыми, уверенными, и воздух в палатке стал густым, почти удушающим.

— Перестань реветь, — сказал он, его голос был низким, но в нем не было ни капли сочувствия, только сталь и презрение. — Ты выглядишь жалко, Астория. Неужели ты думаешь, что твои слезы что-то изменят?

Она подняла голову, ее золотые глаза, затуманенные слезами, встретились с его взглядом. В ее груди боролись страх и гнев, но она заставила себя заговорить, хоть голос дрожал и срывался:

— Зачем… зачем ты это сделал? Он не заслужил… это я виновата…

Даниэль наклонился к ней, его лицо оказалось так близко, что она почувствовала жар его дыхания, пропитанного вином и злобой. Он схватил ее за подбородок, его пальцы впились в кожу, повторяя следы от утреннего насилия, и она невольно вскрикнула, но он не ослабил хватку.

— Ты виновата? — переспросил он, его голос стал тише, но от этого еще более угрожающим, как шепот змеи перед укусом. — О да, ты права. Это твоя вина, Астория. Ты оступилась, ты позволила ему прикоснуться к тебе, и теперь он заплатил за твою слабость. Запомни это. Каждый раз, когда ты будешь нарушать мои правила, кто-то другой будет страдать. И ты будешь смотреть, как это происходит, зная, что могла бы предотвратить это.

Ее сердце сжалось, как будто его сдавили ледяные когти. Она попыталась отвернуться, но он держал ее лицо, не позволяя даже закрыть глаза.

— Ты не можешь… так поступать, — прошептала она, ее голос был слабым, почти умоляющим. — Это несправедливо…

— Справедливость? — Он рассмеялся, коротко и резко, и этот смех резанул ее, как нож. — В моем мире нет справедливости, есть только власть. И ты, моя дорогая женушка, теперь часть этого мира. Ты будешь подчиняться мне, или я найду новые способы напомнить тебе, кто здесь хозяин. Может, в следующий раз это будет не какой-то стражник, а твоя милая служанка… как ее зовут? Алана?

Дорогие читатели!

Новинка от Евгения Медведская

“Принцесса-попаданка в рабстве дракона”

https://litnet.com/shrt/uV8V

Выпущенная в рамках литмоба

Аннотация:

Меня призвали в тело принцессы, чтобы она не досталась дракону-захватчику.

У этой негодяйки теперь будет спокойная жизнь в моем мире и моем теле! Меня же лишили дара и продали в рабство, чтобы стереть с лица земли. Так наследники дракона никогда не получат королевскую магию и законные права на трон.

План сработал не полностью - дракон все же нашел меня. Теперь я его рабыня.

Но я буду бороться за свою свободу и отомщу тем, кто сделал меня разменной монетой!

Ведь есть то, о чем он не знает: сбегая из собственного тела, принцесса во многом просчиталась.

Глава 22

Астория задохнулась, ее глаза расширились от ужаса. Упоминание Аланы, ее доброй, преданной Аланы, было как удар под дых. Она представила ее лицо, ее мягкую улыбку, и мысль о том, что Даниэль может причинить ей боль, разорвала остатки ее самообладания.

— Нет! — выкрикнула она, ее голос сорвался в отчаянный вопль. — Не трогай ее! Я сделаю все, что ты хочешь, только не трогай их!

Даниэль выпрямился, его ухмылка стала шире, и он отпустил ее подбородок, оставив на коже новые багровые следы. Он смотрел на нее сверху вниз, как на пойманного зверька, что бьется в клетке, и его черные глаза блестели от садистского удовольствия.

— Вот и хорошо, — сказал он, его голос стал мягче, но в этой мягкости была угроза, как в шелковом шнурке, что может задушить. — Ты начинаешь понимать. Этот маленький урок был для твоего же блага, Астория. Теперь ты знаешь, что твои ошибки имеют цену, и эта цена будет расти, если ты не научишься держать себя в руках. Я не потерплю неповиновения — ни от тебя, ни от кого-либо другого.

Он подошел к сундуку в углу палатки, достал оттуда кубок и флягу с вином, налил себе и сделал глоток, не сводя с нее глаз. Его движения были спокойными, почти ленивыми, но в них чувствовалась уверенность человека, который знает, что полностью владеет ситуацией.

— Сегодняшний случай с этим стражником, — продолжил он, ставя кубок на стол, — станет тебе напоминанием. Каждый раз, когда ты захочешь ослушаться меня, вспомни его кровь, его боль. Вспомни, как ты стояла здесь и ничего не могла сделать. Это твоя слабость, Астория, и я буду использовать ее, чтобы держать тебя на поводке.

Она сжалась на полу, ее руки обхватили колени, и она опустила голову, чувствуя, как его слова вонзаются в нее как кинжалы. Связь между ними дрожала, передавая ей его холодное торжество, и она поняла, что он прав — он нашел ее слабость.

Ее любовь к другим, ее чувство вины, ее желание защитить тех, кто ей дорог, стали его оружием. И он будет использовать это снова и снова, пока она не сломается окончательно.

— Встань, — приказал он, и его голос стал резче. — Приведи себя в порядок. Завтра мы продолжаем путь, и я не хочу, чтобы моя королева выглядела как нищенка. Ты должна быть достойна меня, даже если внутри ты разваливаешься.

Астория медленно поднялась, ее ноги дрожали, а платье висело на ней, как мокрый саван. Она вытерла лицо рукавом, пытаясь унять слезы, но они продолжали течь, тихие и неостановимые. Даниэль подошел к ней, его пальцы скользнули по ее щеке, стирая влагу, но это прикосновение было не ласковым, а властным, как будто он стирал следы ее слабости, чтобы заменить их своей волей.

— Ты моя, Астория, — прошептал он, наклоняясь к ее уху, его голос был мягким, но в нем звучала угроза. — И я сделаю так, что ты никогда не забудешь этого.

Ее дыхание прервалось, и она посмотрела на него, ее золотые глаза были полны ужаса и ненависти. Он улыбнулся, увидев этот взгляд, и отступил, довольный своей победой.

— Спокойной ночи, женушка, — сказал он, развернулся и вышел из палатки, оставив ее одну в полумраке.

Астория рухнула на меховой плащ, ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Она чувствовала себя пойманной в ловушку, где каждый ее шаг мог привести к новой боли — не для нее, а для тех, кого она любила.

Глава 23 Астория

Я проснулась от звука, что пробился сквозь тяжелый сон, полный теней и криков. Сначала мне показалось, что это ветер, завывающий среди скал, но затем я услышала его снова — слабый, сдавленный стон, полный боли.

Мое сердце сжалось, и я резко села, меховой плащ соскользнул с плеч, обнажая кожу, что тут же покрылась мурашками от ночного холода. В палатке было темно, только слабые отблески костра проникали сквозь щели в ткани, рисуя на полу дрожащие узоры.

Связь с Даниэлем пульсировала в моей груди, но она была приглушенной — он спал, его тьма затаилась, как зверь в засаде, и я почувствовала мимолетное облегчение.

Стон повторился, тихий, но такой острый, что он резанул меня, как нож. Я знала, кто это. Образ стражника — его окровавленной спины, его стиснутых зубов — вспыхнул перед глазами, и вина, что терзала меня весь вечер, снова сдавила горло.

Я не могла остаться здесь, не могла притворяться, что ничего не слышу. Мое тело двигалось само, почти против воли — я встала, накинула плащ поверх мятого платья и осторожно откинула полог палатки.

Ночь встретила меня холодом и тишиной, нарушаемой лишь треском угасающего костра и далеким воем ветра в горах. Небо над головой было усыпано звездами, яркими и острыми, как осколки льда, и их свет отражался в кристальных водах источника, что сиял в центре поляны, словно чаша, полная жидкого серебра.

Цветы вокруг него мерцали, их лепестки переливались сапфировыми и аметистовыми оттенками, и их слабый звон смешивался с ночными звуками, создавая мелодию, что казалась мне колыбельной из другого мира.

Это было красиво — так красиво, что на миг я забыла о боли, о страхе, о том, что моя жизнь теперь принадлежит чудовищу.

Но затем я услышала его снова — стон, слабый и хриплый, доносящийся откуда-то слева. Я повернулась и увидела его. Стражник лежал на земле у подножия кривого дерева, к которому его привязывали.

Его тело было укрыто лишь его же темно-синим плащом, брошенным небрежно, как тряпка, и я заметила, как ткань пропиталась темными пятнами крови.

Его лицо было бледным, почти белым в свете звезд, а глаза закрыты, но губы дрожали, выдавая боль, что он пытался скрыть даже во сне.

Я шагнула ближе, и мой взгляд упал на его спину, когда ветер слегка приподнял край плаща.

Кровоточащие раны — глубокие, рваные полосы — открылись передо мной, как страшная картина. Кровь сочилась из них, густая и темная, смешиваясь с грязью и пылью, и я замерла, чувствуя, как ужас накатывает на меня волной. Эти раны были живыми, пульсирующими, и каждая из них кричала о моей вине.

Я видела, как кожа вокруг них воспалена, как кровь медленно стекает вниз, оставляя черные дорожки, и мой желудок сжался, а горло перехватило от тошноты. Это было слишком — слишком жестоко, слишком реально. Я прижала руку к губам, чтобы сдержать крик, но слезы снова хлынули из глаз, горячие и неудержимые.

Это моя вина. Он страдал из-за меня, из-за моей неосторожности, из-за того, что я не смогла остановить Даниэля. Мои ноги дрожали, но я заставила себя опуститься на колени рядом с ним, мои руки замерли над его телом, не решаясь коснуться.

Его дыхание было неровным, прерывистым, и каждый выдох сопровождался слабым стоном, что разрывал мне душу.

Я знала, что могу помочь. Светлая магия текла в моей крови — дар, что передался мне от матери, дар, что я скрывала даже от себя самой, боясь его силы.

В Квитериоссе я использовала ее редко, только чтобы исцелить мелкие царапины или успокоить боль, но здесь, в этом мраке, она была моим единственным светом. Я закрыла глаза, глубоко вдохнула холодный воздух, пропитанный ароматом цветов и хвои, и сосредоточилась. Мои ладони начали теплеть, слабое золотое сияние заструилось между пальцев, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака.

Глава 24 Астория

— Прости меня, — прошептала я, и мой голос дрогнул, как лист на ветру. Я осторожно положила руки на его спину, поверх плаща, чувствуя, как магия оживает, мягкая и живая, как дыхание весны.

Золотой свет усилился, просачиваясь сквозь ткань, и я направила его к его ранам, представляя, как он смывает кровь, сшивает разорванную кожу, возвращает жизнь туда, где царила только мука.

Его тело напряглось под моими руками, он издал слабый стон, но я не остановилась, чувствуя, как тепло разливается по его спине, как кровь перестает течь, как раны затягиваются, оставляя лишь тонкие, бледные шрамы.

Мои силы уходили быстро — я не привыкла к таким глубоким исцелениям, и голова закружилась, но я стиснула зубы, продолжая, пока не убедилась, что он вне опасности.

Когда я наконец убрала руки, свет погас, и я тяжело выдохнула, мои плечи опустились от усталости. Его дыхание стало ровнее, спокойнее, и он больше не стонал — он спал, его лицо разгладилось, утратив тень боли.

Я откинула край плаща, чтобы убедиться, что раны исчезли, и облегчение волной накрыло меня. Его спина была чистой, лишь тонкие линии шрамов напоминали о том, что произошло.

Но он пошевелился, его веки дрогнули, и я замерла, когда его серые глаза открылись, мутные от сна и боли, но живые. Он посмотрел на меня, и я увидела в них удивление, смешанное с чем-то теплым, что я не могла назвать.

— Госпожа… — прохрипел он, его голос был слабым, но в нем не было страха, только усталость. Он попытался приподняться, но я мягко коснулась его плеча, удерживая на месте.

— Не двигайся, — сказала я тихо, мои слова дрожали от слез, что все еще текли по щекам. — Прости меня… это из-за меня ты пострадал. Я не хотела… я не смогла остановить его. Прости…

Он покачал головой, его взгляд стал яснее, и он с трудом приподнялся на локте, глядя на меня с неожиданной твердостью.

— Не извиняйтесь, госпожа, — сказал он, его голос окреп, хоть и оставался хриплым. — Это я виноват. Я знал, чем рискую, когда схватил вас. Я должен был быть осторожнее. Это не ваша вина.

Я всхлипнула, качая головой, мои руки сжались в кулаки.

— Нет, это Даниэль… он чудовище. Он сделал это, чтобы сломать меня, чтобы показать свою власть. Ты не должен был страдать из-за его жестокости.

Стражник посмотрел на меня, его серые глаза были глубокими, как горные озера, и в них мелькнула тень чего-то, что я не могла понять — сожаления, может быть. Он вздохнул, опуская взгляд на землю, и его голос стал тише, почти шепотом.

— Король… он вынужден быть таким. Он герой Севера, госпожа. Все королевство прославляет его — за его победы, за его силу. Он вытащил нас из пепла ада, дал нам надежду, когда ее не было. Но цена этой силы… она велика. Вы скоро все поймете.

Я нахмурилась, его слова задели что-то в моей душе, но оставили больше вопросов, чем ответов.

— Что пойму? — спросила я, мой голос дрогнул от смеси надежды и страха. — Что ты имеешь в виду? Скажи мне!

Он покачал головой, его губы сжались в тонкую линию, и он отвел взгляд, словно боялся сказать слишком много.

— Не сейчас, госпожа. Просто… держитесь. Вы сильнее, чем думаете. И он… он не всегда был таким.

Я хотела спросить еще, но он закрыл глаза, его силы иссякли, и он снова опустился на землю, его дыхание стало ровным. Я укрыла его плащом, мои пальцы дрожали, а в голове крутились его слова.

Вынужден быть таким? Герой? Что-то в этом не укладывалось в образ чудовища, что я видела в Даниэле, но я чувствовала, что стражник знает больше, чем говорит.

Я поднялась, мои ноги дрожали от усталости и страха, и бросила последний взгляд на него.

— Выздоравливай. Ради меня верный рыцарь, — шепнула я в темноту, и его грудь поднялась ровно, как будто он услышал.

Я вернулась в палатку, каждый шаг давался с трудом, как будто я тащила за собой невидимые цепи. Внутри было тихо, только тяжелое дыхание Даниэля разрезало тишину.

Он лежал на своем ложе, его белые волосы разметались по подушке, а черные глаза были закрыты, но даже во сне его лицо оставалось суровым, властным. Связь между нами шевельнулась, как змея, что чувствует мою близость, и я замерла, боясь, что он проснется. Но он лишь слегка нахмурился, пробормотав что-то неразборчивое, и я выдохнула, опустившись на свой меховой плащ.

Я легла, свернувшись в комок, и закрыла глаза, но сон не шел. Передо мной снова возникли кровоточащие раны стражника, его бледное лицо, его боль, и ужас, что я испытала, глядя на них, вернулся, холодный и липкий.

Я исцелила его, но не могла исцелить себя — не от вины, не от страха, не от тьмы, что теперь жила во мне через эту проклятую связь.

Даниэль спал рядом, его присутствие давило, как каменная плита, и я знала, что он найдет способ использовать даже этот мой поступок против меня. Но слова стражника — «Вы скоро все поймете» — эхом звучали в моей голове, и я цеплялась за них, как за слабую нить надежды. Что-то было скрыто в Даниэле, что-то, чего я еще не знала, и я поклялась себе, что разгадаю эту тайну, даже если это будет стоить мне всего.

Глава 25 Даниэль

Тень отступила внезапно, как буря, что исчерпала свою ярость и растворилась в тишине. Это было похоже на пробуждение после долгого падения в бездну — резкий вдох, холодный воздух, врывающийся в легкие, и ощущение собственного тела, вернувшегося ко мне, как старый плащ, что я сбросил и теперь снова накинул на плечи.

Мои руки дрожали, пальцы сжимались и разжимались, словно проверяя, мои ли они, а сердце колотилось в груди, как пойманный зверь, наконец-то вырвавшийся из клетки

Я открыл глаза, и мир вокруг обрел четкость — не ту мутную, черную пелену, сквозь которую тень смотрела на все моими глазами, а ясную, живую картину.

Палатка была тесной, пропитанной запахом меха, смолы от костра и слабым ароматом цветов, что росли снаружи. Свет звезд проникал сквозь щели в ткани, рисуя на полу тонкие серебряные нити, а тишина ночи нарушалась лишь треском угасающего огня да далеким воем ветра в горах.

Я лежал на своем ложе, волосы прилипли к вискам от пота, а грудь поднималась тяжело, как после битвы. Но это была не битва с врагом из плоти и крови — это была борьба с самим собой, с той тьмой, что жила во мне с тех пор, как я заключил сделку в горах, ища силы, чтобы спасти свой народ.

Я помнил все. Каждый момент, каждый удар плети, каждый крик Астории, что резал меня, как клинок, даже когда я не мог остановить это.

Тень взяла верх, вытеснила меня из моего собственного разума, и я стал зрителем в своем теле, беспомощным, кричащим в пустоте, пока она играла свою жестокую игру.

Я видел, как стражник падал под ударами, как кровь текла по его спине, как Астория рыдала, умоляя меня остановиться. Я чувствовал ее ужас, ее ненависть через связь, что сковала нас кровью, и это было хуже любой боли, что я когда-либо испытывал.

Она ненавидела не меня — она ненавидела тень, но я не мог объяснить ей этого, не мог даже шевельнуть пальцем, пока тьма правила мной.

Мой взгляд упал на нее. Астория лежала на меховом плаще, свернувшись в комок, как раненый зверек, что ищет укрытия от хищника. Ее платье, некогда белое и великолепное, было мятым, испачканным грязью и слезами, а фиолетовые волосы растрепались, обрамляя ее бледное лицо, как темное облако. Она дышала неровно, ее грудь вздымалась в такт тихим всхлипам, что вырывались во сне — отголоски того кошмара, что я ей подарил.

Мое сердце сжалось, как будто его стиснули ледяные когти, но это была не тень — это была моя собственная вина, моя боль, что я не смог защитить ее от себя.

Я сел, медленно, боясь разбудить ее, боясь увидеть в ее глазах тот ужас, что я видел днем. Мои руки дрожали, когда я провел ими по лицу, стирая пот и пытаясь собрать осколки себя. Изумруд вернулся в мои глаза — я чувствовал это, как возвращение света после долгой ночи. Тень отступила, оставив меня слабым, но живым, и я знал, что это временно.

Она вернется, она всегда возвращается, но сейчас у меня был этот миг — миг, чтобы быть человеком, а не чудовищем.

Астория шевельнулась, ее веки дрогнули, и я замер, мое дыхание затаилось в груди. Она открыла глаза — золотые, как рассвет, что я так любил в детстве, когда мир еще не был пропитан кровью и тьмой. В них было смятение, усталость, но не страх — не сразу. Она смотрела на меня, и я видел, как ее взгляд цепляется за мои глаза, изумрудные, теплые, а не черные, как бездна.

Ее губы приоткрылись, но она не успела ничего сказать — я наклонился к ней, ведомый порывом, что я не мог сдержать.

Глава 26 Даниэль

Мои губы коснулись ее — мягко, почти невесомо, как шепот ветра в горах. Это был не тот поцелуй, что тень навязала ей утром, грубый и властный, а нежный, полный сожаления и чего-то, что я боялся назвать.

Ее дыхание дрогнуло, и на миг она замерла, но затем ответила — слабо, неуверенно, как будто проверяла, реально ли это. Ее губы были солеными от слез, теплыми от жизни, и я утонул в этом ощущении, чувствуя, как связь между нами дрожит, но не от гнева, а от чего-то живого, что я давно потерял.

Я отстранился, мои руки все еще лежали на ее щеках, пальцы дрожали, касаясь ее кожи, и я прошептал, глядя в ее глаза:

— Это сон, Астория. Просто сон.

Мой голос был хриплым, но мягким, как будто я пытался убедить не только ее, но и себя. Я не мог рассказать ей правду — не сейчас, не когда тень могла вернуться в любой момент.

Пусть хоть на миг поверит, что я не чудовище.

Ее глаза затуманились, она кивнула, слабо, как будто хотела поверить, но не могла до конца. Я убрал руки, чувствуя, как тепло ее кожи уходит из-под моих пальцев, и встал, мои ноги дрожали, но я заставил себя двигаться.

Мне нужно было уйти, уйти от нее. От этого взгляда, что резал меня глубже, чем любой клинок.

Я откинул полог палатки и вышел. Холод ударил в лицо, как пощечина, но я приветствовал его — он остужал пожар в моей груди, гнал прочь мысли, что роились в голове.

Звезды сияли над головой, острые и безжалостные, как свидетели моей слабости, а поле цветов мерцало внизу, их свет отражался в моих глазах, изумрудных, но уже тронутых тенью, что затаилась в глубине.

Я отошел к краю поляны, где ветер гнал клочья тумана, и опустился на колени, мои руки вцепились в землю, холодную и твердую. Я помнил все — каждый удар, каждый ее крик, каждый момент, когда я был марионеткой в руках тьмы. Мое дыхание вырывалось облачками пара, а грудь сжималась от боли, что я не мог выпустить наружу.