Полная версия
Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках
Можно предположить, что в рамках своей службы при дворе Радищев в том числе встречался с императрицей. В ходе запланированной ею реформы судебной системы и тесно связанной с этим новой кодификации российского права, для чего была созвана Уложенная комиссия, императрица остро нуждалась в специалистах со знанием правовых систем других европейских стран397. В 1766 году Екатерина II отобрала его в числе двенадцати молодых людей для учебы на государственные средства в авторитетном Лейпцигском университете с целью подготовки к государственной службе в качестве юриста398.
Императрица собственноручно составила инструкцию для молодых людей, в которой были определены основные содержательные пункты обучения и организационные условия их пребывания399. Во время учебы в Лейпциге, о ходе которой Екатерине регулярно докладывали и присылали ей также учебные работы400, молодые русские дворяне посещали не только лекции по естественному, государственному и публичному праву, но и занимались другими предметами – такими, как всеобщая история, логика, математика, философия, языки, музыка и рисование401. Кроме того, в Лейпциге, традиционно известном как город книжной торговли, находились время и возможность для самостоятельного чтения. Радищев, в частности, упоминал работу философа Клода-Адриана Гельвеция (1715–1771) «Об уме» (1758), о которой он сказал, что она научила его и его товарищей мыслить402.
Осенью 1771 года учеба в Лейпциге для Радищева закончилась, он вернулся в Санкт-Петербург и первоначально занял должность протоколиста в Сенате. В 1773 году он перешел на должность обер-аудитора в штаб Финляндской дивизии в Санкт-Петербурге, где и оставался вплоть до своего временного выхода в отставку с государственной службы в 1775 году403. Это время он использовал, среди прочего, для женитьбы на Анне Васильевне Рубановской (1755/56–1783)404, а также для продолжительного визита к своим родителям, которые незадолго до этого пережили Пугачевское восстание, с большим трудом подавленное царскими войсками. Поездка в регион, затронутый беспорядками, вероятно, не прошла для него бесследно405.
Финансовое положение вынудило Радищева вернуться на государственную службу и поступить в Коммерц-коллегию, которой руководил Александр Романович Воронцов (1741–1805). Эта встреча оказалась для Радищева судьбоносной, поскольку в Воронцове он обрел не только покровителя в благополучные времена, но и защитника в годы ссылки406. В 1780 году Радищев поступил на службу в Казенную палату Петербургской губернии и работал помощником советника по таможенным и акцизным сборам407.
В целом можно констатировать, что первоначально Радищев, соответствуя ожиданиям, исполнял свои обязанности в администрации, вытекавшие из обучения, оплаченного государством. На должностях, которые занимал Радищев, он благодаря подаваемым прошениям, переписке и изучению документов получил широкое представление о различных сферах жизни; эти знания дополнялись личным опытом и наблюдениями, что формировало и укрепляло его мнение об общественных порядках.
Представление о взглядах Радищева на формы правления в 1770‑х годах кратко раскрывает его перевод труда французского просветителя Габриэля Бонно де Мабли (1709–1785) «Наблюдения над историей Греции» (Observations sur l’histoire de la Grèce)408. Радищев выполнил его по поручению Николая Ивановича Новикова (1744–1818) для «Собрания, старающегося о переводе иностранных книг на российский язык», основанного Екатериной II в 1768 году. В 1773 году Новиков опубликовал текст без указания имени переводчика – и, по-видимому, без возражений со стороны цензора409.
Примечательным в этом контексте является то, что в одном месте, где в тексте Мабли идет речь о переходе от монархической формы правления к деспотии, Радищев перевел французский термин despotisme словом самодержавство, которое он дополнительно прокомментировал так:
Самодержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние. Мы не токмо не можем дать над собою неограниченной власти; но ниже закон, извет общия воли, не имеет другаго права наказывать преступников опричь права собственныя сохранности. Если мы живем под властию законов, то сие не для того, что мы оное делать долженствуем неотменно; но для того, что мы находим в оном выгоды. Если мы уделяем закону часть наших прав и нашея природныя власти, то дабы оная употребляема была в нашу пользу; о сем мы делаем с обществом безмолвный договор. Если он нарушен, то и мы освобождаемся от нашея обязанности. Неправосудие государя дает народу, его судии, то же и более над ним право, какое ему дает закон над преступниками. Государь есть первый гражданин народнаго общества410.
Петер Хоффманн утверждает, что русское слово «деспотизм» применительно к России впервые появляется только в текстах второй половины XVIII века, поэтому Радищев выбрал эквивалент «самодержавство», знакомый и понятный читающей публике411. Действительно, «самодержец» уже в древнерусском языке было обычным обозначением для неограниченных правителей, а с XVI века являлось частью титулатуры московских государей412. Однако в данном случае этот термин не потребовал бы дальнейших комментариев, если бы сам Радищев не был намерен высказался по этому поводу и предложить к обсуждению толкование, альтернативное официальному.
Екатерина в своем «Наказе» пыталась отделить Россию от деспотических (восточных) тираний, к которым ее относил Монтескьё, провозгласив ее европейской державой и сознательно именуя правителя «souverain»/«самодержавным». Историк Август Людвиг фон Шлёцер (1735–1809) для своего перевода на немецкий язык выбрал прилагательное «неограниченный» («unumschränkt») и в качестве пояснения добавил термин «автократор» (αὐτοκράτωρ)413, который когда-то послужил образцом для русской кальки «самодержец». Кроме того, Екатерина в соответствующем месте своего «Наказа» объявляла, что любая другая форма правления была бы вредна и гибельна для страны414.
Однако ее концепция «самодержавия»/«самодержавства» подразумевала одновременно связанность неограниченной власти правом и моралью, притом что власть законодательная по-прежнему оставалась у правителя415. О передаче законодательной власти народу или о подчиненности личности монарха народному праву, на это намекает приведенный комментарий Радищева, следующий из его занятий теорией общественного договора у Жан-Жака Руссо (1712–1778)416, в концепции Екатерины не было и речи417.
Для Радищева мотив заключения такого договора заключается не в обязательстве, а в «выгоде» или «пользе» для членов общества. Под этим следует понимать не столько экономический успех, сколько обеспечение безопасности для всех. Эта безопасность, в свою очередь, обосновывает обязанности индивида перед обществом. Однако если вследствие нарушения общественного договора безопасность нарушается, то обязанности индивида прекращаются и он более не связан договором. В этом контексте решение Радищева перевести despotisme как самодержавство отражает его прочтение Монтескьё еще на одном уровне, поскольку это относит Россию к кругу деспотий и делает очевидным, что автор думал о понимании власти Екатериной.
Роман-путешествие как критика властиС начала 1780‑х годов Радищев работал над различными сюжетами и текстами разных жанров, которые позже вошли в «Путешествие»418. Чтобы связать воедино эти фрагменты, в которых резко сменяются стилистические уровни, Радищев ориентировался на роман-путешествие Лоренса Стерна (1713–1768) «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» (1768). В результате получилась «композиционная путаница»419, которую еще А. С. Пушкин оценил как эстетический изъян420. Однако, как убедительно показал Дирк Уффельман, в композиционном подходе Радищева можно увидеть «текстуальную стратегию», с помощью которой создается «осмысленный полилог»421. Поэтому он понимает «Путешествие» «как скептическую рефлексию о возможности и невозможности общественных перемен»422.
По содержанию произведение Радищева имело мало общего с книгой Стерна, если не считать анонимного рассказчика от первого лица, который делится с читательской аудиторией своими путевыми впечатлениями. В «Путешествии» вымышленный путешественник отправляется из Санкт-Петербурга в Москву и по пути сталкивается с российской социальной реальностью, для которой характерны экономическая незащищенность большей части населения, а также произвол и злоупотребление властью со стороны государственных служащих и дворян-помещиков. Главы названы по почтовым станциям, на которых обычно останавливались во время путешествия. Они являются местом действия встреч и коммуникации рассказчика с людьми разных сословий. В диалогах обсуждаются социальные вопросы и повседневный опыт с разных точек зрения.
Жан Батист Лепренс. Внутренность русской избы ночью (Chappe d’Auteroche. Voyage en Sibérie, fait par ordre du Roi en 1761. Paris, 1768. Vol. 1). © Staats- und Universitätsbibliothek Göttingen
Поселения и избы вдоль маршрута предоставляют рассказчику (и через его посредничество – читателям) возможность пересекать социальные барьеры и входить в пространства, которые обычно были для них недоступны.
В повествование Радищев вставил ряд текстов, не относящихся к жанру романа, таких как трактат об истории цензуры (глава «Торжок»)423 или размышления о хорошем воспитании, которые по форме напоминают древнерусские поучения и применяются здесь при напутствии молодым дворянам, отправляющимся на государственную службу, их отцом (глава «Крестцы»). В этом отрывке видно влияние изучения Радищевым просветительских принципов воспитания Джона Локка (1632–1704) и Руссо424.
К другому жанру относятся и документы, которые, согласно повествователю от первого лица, случайно попали в его руки. Среди них проекты в будущем об отмене крепостного права (глава «Хотилов») и Табели о рангах, на которую Радищев возлагает вину за нарушения государственных чиновников (глава «Выдропуск»).
Помимо этого, рассказчик от первого лица свидетельствует о случаях вопиющего злоупотребления властью или сообщает о них со ссылкой на своих собеседников (главы «Чудово» и «Зайцово»). Другие литературные формы встречаются в главах «Тверь» и, наконец, «Черная грязь» – последней остановке путешествия: в главу «Тверь» была встроена ода «Вольность», а в завершение путешествия в виде своего рода литературной критики отдается дань деятельности М. В. Ломоносова.
Анонимный автор процитированного в начале сообщения из «Грейфсвальдских новейших критических известий» определил тему свободы как лейтмотив запрещенной книги, – и Радищев действительно выбрал остановку в Новгороде в качестве сцены, чтобы осветить дальнейшие стороны этой темы. В течение XVIII века Новгород привлекал все более пристальное внимание развивающейся исторической науки как один из исторических истоков российской государственности. В фокусе историков оказывалось прежде всего «республиканское» устройство города и его покорение Москвой, хотя при этом московская автократия рассматривалась историками в оптике формирования мощного Российского государства как «более прогрессивная». «Демократическое» устройство и в конечном счете безуспешное сопротивление города стали также популярным источником для поэтов и писателей, которые стремились разработать тему свободы и тирании на примере истории собственной страны, в том числе с более или менее открытыми оппозиционными намерениями425. Радищев здесь не был исключением и использовал это богатое символами тематическое поле, чтобы охарактеризовать отношения между свободой и монархической, то есть автократической, формой правления как противоположные и взаимоисключающие426.
В своем историческом экскурсе он углубляется в историю процветающей средневековой городской республики, которую можно читать как пример альтернативного исторического пути развития. Центральное место для этого заняло довольно обобщенное и несколько наивное изображение веча, которое представлено как «народное правление» при слабом князе427. Радищев представил вече как институт, основанный на общественном договоре428. Упадок и конец некогда могущественной благодаря торговле городской республики он первоначально поясняет лишь в общих выражениях: «Внутренния несогласия и хищной сосед совершили его падение»429.
По мнению Радищева, этот «хищный сосед», то есть московский великий князь Иван III Васильевич (1440–1505), представлял монархический принцип. Подчинение Новгорода, с точки зрения Радищева, является незаконным актом:
Но какое он имел право свирепствовать против них; какое он имел право присвоять Новгород? То ли, что первые великие Князья Российские жили в сем городе? Или что он писался Царем всея Русии? Или что Новогородцы были Славенскаго племени?430
Радищев переформулировал аргументы, которые, с точки зрения московских великих князей, предшественников царей, традиционно приводились в пользу законности аннексии, в (риторические) вопросы и одновременно самим этим приемом поставил их обоснованность под сомнение. В подтверждение самостоятельности Новгорода и его прав Радищев, среди прочего, ссылается на старые привилегии и договоры с Ярославом Ярославичем (1230–1272), первым самостоятельным князем Тверским и великим князем Владимирским, а также на суверенное право чеканить монету; в качестве доказательства Радищев включает в свой текст выдержки из летописей431. Конфликт между городской республикой и великим князем, которых Радищев считает самостоятельными, независимыми друг от друга правлениями, решается силой и, согласно его описанию, не может быть урегулирован правовым путем из‑за отсутствия высшей инстанции:
Но на что право, когда действует сила? Может ли оно существовать, когда решение запечатлеется кровию народов? Может ли существовать право, когда нет силы на приведение его в действительность. Много было писано о праве народов; нередко имеют на него ссылку; но законоучители непомышляли, может ли быть между народами судия. Когда возникают между ими вражды, когда ненависть, или корысть устремляет их друг на друга, судия их есть мечь. Кто пал мертв или обезоружен, тот и виновен; повинуется непрекословно сему решению, и аппеллации на оное нет. – Вот по чему Новгород принадлежал Царю Ивану Васильевичу. Вот для чего он его раззорил и дымящияся его остатки себе присвоил. – Нужда, желание безопасности и сохранности созидают Царства; разрушают их, несогласие, ухищрение и сила432.
В этом месте понятие «безопасность» единственный раз во всем романе упоминается эксплицитно. Согласно замыслу Радищева, именно потребность индивидов в безопасности изначально предшествует основанию государственных образований, она может быть удовлетворена до тех пор, пока сохраняется внутреннее согласие. Утрата его, равно как и внешние факторы, представляют, таким образом, угрозу для безопасности жителей. Рассматривая Новгород и Москву как два самостоятельных, независимых друг от друга суверенных государства, Радищев затрагивает проблему коллективной безопасности и рассматривает ее в историческом контексте. В частности, он диагностирует отсутствие судьи, который бы вершил мирное правосудие, выносил вердикт и приводил его в исполнение ненасильственным путем. Судебная инстанция казалась Радищеву в этом контексте возможным инструментом для урегулирования таких конфликтов, угрожающих миру вплоть до настоящего времени. О форме такого (третейского) суда или о других, в том числе, возможно, внесудебных процедурах, с которыми он мог иметь дело, изучая юриспруденцию в Лейпциге, Радищев не высказался. Идею о том, что державы, как и люди, могут заключать союз для защиты общих мирных интересов, он не развивает ни здесь, ни в других местах своего романа433.
Ключевое понятие «свобода» вынесено в заглавие программной оды «Вольность». В романе Радищев представляет ее в комментированных отрывках (глава «Тверь»). Первая ее версия датируется 1783 годом. Борьба против государственного произвола прослеживается, например, в отсылке к легендарному швейцарскому борцу за свободу Вильгельму Теллю. Другие возможности ответить на тиранию правителей намечены на примере убийцы Цезаря Брута; кроме того, ода с революционным пафосом предрекает появление «армии мстителей»:
Ликуйте, склепанны народы;Се право мщенное природыНа плаху возвело царя!434Действующие лица предстают здесь не как подданные, а как наделенные правами граждане, чьи действия оправдываются естественным («природным») правом. Уже по времени возникновения оды историческим ориентиром для нее не могла служить Великая французская революция. Скорее на эту роль могли претендовать религиозно окрашенная английская гражданская война между сторонниками короля и парламента (1642–1649), а также Американская революция, то есть отделение американских колоний от Британской империи и последовавшая за ней война, в изложении аббата Рейналя435. На момент работы над одой и романом в качестве исторического прецедента казни монарха могло служить только отсечение головы Карла I Стюарта (1600–1649); процесс и казнь Людовика XVI были еще впереди (январь 1793 года). Именно этот отрывок в романе Радищева указывал на риски, которым подвергаются правители, игнорирующие законные потребности своих подданных в безопасности и свободе.
Содержательно, формально и лингвистически разнородные пассажи романа связаны посредством комментариев повествователя от первого лица, описания его эмоционального мира, а также его реакций на наблюдения и опыт, приобретенные во время путешествия, или на чтение вымышленных документов, которые Радищев включил в текст. При этом впечатления от российской социальной действительности противопоставляются принципам, которые Екатерина II положила в основу своего «Наказа» 1767 года. Явным образом ссылка на «Наказ» дается для темы цензуры и свободы мнений436. Мнимая цитата из «Наказа» помещена непосредственно перед местом в романе, за которым следуют выдержки из оды «Вольность»: «Но я очень помню, что в Наказе о сочинении нового уложения, говоря о вольности, сказано: „вольностию называть должно то, что все одинаковым повинуются законам“»437. Здесь Радищев, однако, как указывает Кристоф Шмидт, возможно, неверно истолковал438 или же неверно интерпретировал439 слова императрицы, поскольку она четко определяла свободу следующим образом:
Вольность есть право все то делать, что законы дозволяют; и, если бы где какой гражданин мог делать законами запрещаемое, там бы уже больше вольности не было; ибо и другие имели бы равным образом сию власть440.
Кроме того, в своих рассуждениях о законах в «Наказе» Екатерина связывала понятия «вольности» и «безопасности»:
Государственная вольность во гражданине есть спокойство духа происходящее от мнения, что всяк из них собственною наслаждается безопасностию; и, чтобы люди имели сию вольность, надлежит быть закону такову, чтоб один гражданин не мог бояться другого, а боялись бы все одних законов441.
С ее точки зрения, безопасность была необходимым предварительным условием свободы. Одновременно императрица очертила рамки, в пределах которых индивид мог самореализоваться, ограниченный страхом перед (ею изданными) законами. Теоретически такая гарантия вроде бы охватывала все сферы жизни. Однако Радищев недвусмысленно поставил это под сомнение, опровергнув тем самым и притязания императрицы на статус просвещенной, доброй (а следовательно, легитимной) правительницы. По контрасту с художественно изображенной Радищевым действительностью от императорского великодушия мало что оставалось. Законы не могли обеспечить безопасность, как ее определял «Наказ», если индивид не был также защищен от произвола. Тогда как широкие слои крестьян страдали от произвола своих владельцев-дворян.
На этом фоне именно эксцессы крепостного права становятся главным предметом изображения в романе: так описываются примеры экономической зависимости крепостных крестьян (глава «Любани»). В некоторых местах Радищев, ссылаясь на произведение Гийома Томаса Франсуа Рейналя (1713–1796) «Histoire des deux Indes»442, сравнивает эксплуатацию крепостных с порабощением коренного населения Южной Америки, которое было вынуждено производить предметы роскоши для европейских высших классов. Через эту ассоциацию читателю предлагается рассматривать широкие слои российского населения как объект колониальной политики, превратившей Российскую империю в восточную деспотию (главы «Хотилов» и «Пешки»)443. Таким образом, вновь ставится под сомнение принадлежность России к Европе444.
Радищев связывает свое описание крепостничества с предупреждением о крестьянских восстаниях, в том случае если злоупотребления не будут устранены и, что главное, так и не проведут необходимые реформы:
Смерть и пожигание нам будет посул за нашу суровость и бесчеловечие. И чем медлительнее и упорнее мы были в разрешении их уз, тем стремительнее они будут в мщении своем. Приведите себе на память прежние повествования. Даже обольщение колико яростных сотворило рабов на погубление господ своих! Прельщенные грубым самозванцем, текут ему вослед и ничего толико не желают, как освободиться от ига своих властителей; в невежестве своем другого средства к тому не умыслили, как их умерщвление. Не щадили они ни пола, ни возраста. Они искали паче веселие мщения, нежели пользу сотрясения уз445.
С точки зрения Радищева, освобождение крестьян было абсолютно необходимым для поддержания политического порядка, в то время как отказ от него порождал недовольство и волнения, которые легко можно было направить против правительства. Здесь Радищев намекал на произошедшее несколькими годами ранее восстание Пугачева и подобные события из русской истории, в которых самозванцы использовали недовольство крестьян для достижения своих собственных политических целей. Чтобы еще больше подчеркнуть угрожающую ситуацию, он позволяет возмущенному рассказчику описать помещичий произвол, насилие, телесные наказания и сексуальные домогательства (главы «Спасская полесть» и «Едрово»), а также продажу с аукциона крепостных и вызванную этим разлуку семей (глава «Медное»).
Многие из этих обвинений автор сводит воедино в отрывке романа, написанном в форме отчета разочарованного судьи, который ушел в отставку после того, как ему не удалось защитить крепостных крестьян от приговора; по его мнению, их сопротивление помещичьим притеснениям было справедливым. Крестьяне убили помещика, асессора, потому что его сыновья, которые изнасиловали молодую крепостную девушку перед ее свадьбой с крестьянским сыном, не понесли наказания. Не вняв справедливому протесту своих крестьян, помещик, напротив, запретил паре вступать в брак и наказал семью жениха. Судья не видел вины за крестьянами и хотел их оправдать.
Жан Батист Лепренс. Наказание батогами (Chappe d’Auteroche. Voyage en Sibérie, fait par ordre du Roi en 1761. Paris, 1768. Vol. 1). © Staats- und Universitätsbibliothek Göttingen
Если закон или не в силах его заступить, или того не хочет, или власть его не может мгновенное в предстоящей беде дать вспомоществование, тогда пользуется гражданин природным правом защищения, сохранности, благосостояния. Ибо гражданин, становясь гражданином, не перестает быть человеком, коего первая обязанность, из сложения его происходящая, есть собственная сохранность, защита, благосостояние. Убиенный крестьянами асессор нарушил в них право гражданина своим зверством446.
Под «правом гражданина» здесь подразумевается прежде всего право на безопасность, которое, как представлялось Екатерине II в «Наказе», обеспечивалось страхом всех перед законом. Однако там, где законы были неэффективны или упразднены, как это описал разочарованный судья, сопротивление было легитимировано естественным правом.
Другой вариант размышлений на тему свободы слова и мнений Радищев предлагает в отрывке, где рассказчик во сне обнаруживает себя неограниченным правителем, окруженным роскошью и льстецами, ослепленным лестью и неспособным разглядеть угнетающую реальность жизни своих подданных. Глаза ему открывает сведущая в исцелении зрения странница, которая в этой полемической аллегории двора выступает как символ – нелюбимой там – истины447. Правителю во сне является видение: вместо сияющего дворца в процветающей империи он стоит по руки в гниющей грязи с окровавленными руками (глава «Спасская полесть»). В то же время предостерегающая фигура персонифицированной Истины не желает казаться врагом правителей:
Не убойся глас моего николи. Если из среды народныя возникнет муж, порицающий дела твоя, ведай, что той есть твой друг искренний448.
Таким образом, свобода мнений не могла угрожать безопасности правителей, напротив: подданные, используя ее, – в отличие от придворных фаворитов – передавали неприукрашенный взгляд на реальность и исходящие от нее опасности. Из слов, которые Радищев вложил в уста странницы, звучала надежда, что потенциальный адресат, Екатерина II, воспримет роман как просвещенная правительница. Одновременно указывается на проблему неограниченной власти, которая зависела от личных качеств того или иного правителя. Это было хорошо известно современникам в Европе. Так, Жермена де Сталь (1766–1817), которая в 1812 году, спасаясь от Наполеона, подробно беседовала с Александром I и императорской семьей об освобождении крестьян и конституционных реформах, высказалась по этому поводу: «Sire, lui dis-je, votre caractère est une constitution pour votre empire et votre conscience en est la garantie» («Государь, сказала я ему, ваш характер – вот конституция для вашей империи, а ваша совесть – ее гарант»)449. То, что конституция и гражданские права не обязательно защищают от преследований, она познала на собственном опыте.
