Полная версия
Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках
Мысли Марии Павловны снова были сосредоточены на Александре, причем теперь она думала и о тех, с кем он находился в самом тесном контакте. В том же письме далее говорилось: «Таким образом, Дибич в Петербурге, он тоже, должно быть, осведомлен о том, что знал наш ангел»292. Именно Иван Иванович Дибич дежурил у смертного одра Александра в Таганроге293. Такие подробности, очевидно, уже были известны Марии Павловне. По ее письмам видно, как ей хотелось бы самой расспросить этого человека и как ей, находясь в Веймаре, вместо этого приходилось довольствоваться сбором информации по крупицам.
Была ли сама Мария Павловна заранее поставлена в известность о предполагаемой передаче престола Николаю, трудно установить по письмам, проанализированным для написания настоящей статьи. В письме матери от 22 декабря 1825 года она писала:
Вы удостоили меня рассказом о столь достойном поведении Николая, я, подобно Вам, благословляю его, оно соответствует тому совершенному образцу, который был у нас перед глазами (имеется в виду покойный Александр. – Ф. Ш.). Но, дорогая матушка, не скрою от Вас, что ожидаю чего-то столь же благородного от Константина, который пожелает почтить волю того, кого мы оплакиваем: из Берлина и Дрездена уже распространяется слух о его отказе от короны. Говорят, что он послал Михаила передать свои намерения, а сам не покидал Варшаву. Я полагаю, что они будут стремиться превзойти друг друга и оба явят себя одинаково достойными как всеобщего восхищения, так и памяти того, кого мы любим. Пусть эта великодушная борьба породит в Вашем сердце только чувства удовлетворения, а не затруднения, чтобы Вам не пришлось ничего решать в трудном выборе столь значимых судеб; пусть они решатся сами собой, и Вам останется лишь благословить их!294
И далее 28 декабря (когда она еще ничего не знала об уже произошедшем восстании):
В сей сложной ситуации мне видится рука Божья, которая явит миру две личности столь блистательным и столь новым образом, что Россия научится почитать и одного, и другого, каким бы ни был исход сей великодушной борьбы. Ибо [иметь доверие и уважение] важно для отечества после столь тяжкой утраты, как та, которую оно понесло <…>: это еще одно свидетельство Божьего покровительства для этой страны, и мы должны быть за него благодарны295.
Самая вероятная трактовка, возникающая после первого ознакомления с содержанием этих писем, заключается в том, что принцессе в Веймаре действительно что-то было известно заранее296, но, как и все члены семьи, она не ожидала, что это произойдет так рано. Поэтому на данный момент ситуация казалась ей неразрешенной, и она настоятельно просила свою мать точно воспроизвести все, что произошло с момента получения известия о смерти Александра, а также прислать списки важнейших документов, особенно тот, который называли «его завещанием» (подчеркнуто в письме!)297. Повсеместно звучащие в ее письмах удивление и потрясение связаны, скорее всего, не с первыми слухами об отречении Константина от престола, а с внезапным ударом судьбы – смертью Александра.
Однако из писем однозначно следует, что Мария Павловна не предвидела кризиса легитимности, а тем более восстания и угрозы безопасности в результате смены монарха у себя на родине. С одной стороны, она твердо верила в регулирующую силу Божественного провидения, что прослеживается во всех отрывках и что для Марии Павловны было реальным, важным фактором на протяжении всей ее жизни298; с другой стороны, будучи патриоткой России, она была убеждена в верности и постоянстве, более того, в пресловутой терпимости русских подданных и их способности переносить страдания. Находясь в далеком Веймаре, она представляла себе, что после смерти императора в ее стране воцарились умиротворение и тишина; употребляя понятие «нация», она подчеркивала единодушие чувств и привязанность к царской семье всех слоев населения: «Как чудесно видеть царящие в России чувства и наблюдать, в какой тишине и спокойствии проходит это печальное время. Да благословит Господь [эту] нацию!»299
Такое идеализирующее представление было, несомненно, нужно ей и для собственного утешения. В день восстания (о котором она не могла догадываться) она писала матери: «Я рада обнаружить своих добрых русских такими, какими я их всегда понимала: их выбор – скорбь и верность. Они спокойны, несмотря на серьезность текущего момента»300.
Доверие и неуверенностьВ свете вопроса о том, какая информация имелась у Марии Павловны, а какая, возможно, до нее не дошла или даже была утаена, а также в свете высказанной ею в виде убеждения тоски по лояльности подданных аспект доверия и личной неуверенности приобретает особый вес. Чем больше сведений к Марии Павловне поступало из разных источников и чем больше времени проходило с момента события, тем больше она не только получала возможность собраться с мыслями, но и была вынуждена справляться с шокирующими открытиями. Речь уже не шла только о том, что близкие люди, не вызывавшие в остальном никаких сомнений ни в личном, ни в политическом плане, могли скрыть какую-то информацию. Восстание на уровне старшего и высшего офицерского состава в России означало фундаментальный кризис доверия к ее ближайшему социальному окружению. Мария Павловна не переставала ощущать тесную внутреннюю связь со своей родиной и соотечественниками («compatriotes»)301, постоянно переписывалась с разными людьми и принимала посетителей, даже во многих сложных ситуациях в Веймаре искала моральную опору в своем русском патриотизме. Теперь она больше не понимала, кого ей в этом окружении можно было считать преданным, искренним и заслуживающим доверия, а кого нет: эта неожиданно возникшая, всеобъемлющая опасная неуверенность в веймарском уединении ощущалась острее, чем непосредственно при российском дворе в условиях интенсивных информационных потоков и обилия слухов, пусть зачастую и не долгоживущих. О том, насколько резкой на самом деле оказалась для нее эта потеря доверия, можно судить по признанию Марии Павловны, записанному по прибытии генерала Стрекалова:
Я больше не могу сомневаться во всех этих ужасных замыслах, как бы ни было тяжело мне в это поверить. Если бы я не видела Ваш почерк и если бы передо мной не было человека, которого я уже знаю и на котором русский мундир, я бы не смогла убедить себя в том, что то, что мне говорят, правда302.
Если гарантию достоверности и благонадежности принцесса связывала с такими структурами и атрибутами, как почерк матери или даже русский мундир, то офицерский мятеж не мог не вызвать в ней глубочайшую тревогу303. И действительно, больше всего ее мучило осознание того факта, что это был именно офицерский мятеж – насильственный заговор со стороны принесших присягу, наиболее подготовленных элит – тех, кто, по сути, должен был быть исключительными гарантами безопасности; к тому же восстание было явно направлено против любимого человека, Александра:
Вы говорите мне, дорогая матушка, что у заговорщиков была личная неприязнь к нашему Ангелу. Убедить себя в этом мне труднее всего: большинство из них, и сами они, и их семьи, были осыпаны его благодеяниями304.
Из этого Мария Павловна могла косвенно заключить, что с точки зрения политики безопасности предоставление элитам любых (чрезмерных) привилегий, очевидно, тоже не может гарантировать стабильность; в письме, однако, самым непосредственным образом возобладали разочарование и сильное недовольство тем, что группа неблагодарных подчиненных осмелилась объединиться против стоявшего так высоко над ними славного Александра:
Так что приходится признать, что именно его высокая добродетель вызывала у них недовольство, и это принесет им вечное проклятие: император пользовался всеобщим почитанием, а извне его ценили, даже любили везде, где его видели и знали лично, – я оставляю эту тему, она вызывает у меня ужас!305
Мария Павловна была вынуждена полагаться на то, что ей сообщали другие, и, будучи сама обречена на пассивность, могла в лучшем случае лишь реагировать на новости и, давая им оценку, высказывать свое мнение. В этом контексте 27 января в письме к матери в продолжение уже процитированного выше пересказа разговора с графиней Витгенштейн было упомянуто понятие «общественная безопасность»306. Мария Павловна писала:
Я сказала ей, что слышала разговоры о чем-то зловещем, что не знаю стоящих за этим намерений и у меня еще слишком мало сведений, чтобы убедить себя, что это было направлено против нашего дорогого почившего. Ибо это дело казалось столь отвратительным, что мне потребовалось увидеть больше доказательств, дабы увериться, что тот, кем восхищались прочие нации <…>, мог оказаться жертвой столь порочных соблазнов в среде народа, коему приносил благоденствие; что, подобно ей, я почитаю ужасным, что имена столь уважаемых родов, полностью преданных этой стране, запятнаны участием в мятеже; что имеются известия, будто наш дорогой почивший знал о замыслах, гибельных для общественной безопасности, и что это безумное предприятие, к счастью, вскрылось таким образом, что порядок удалось установить скорее, нежели то могло бы статься в противном случае307.
В какой мере за использованием имевшей опыт и представление о политике308 принцессой понятия «общественная безопасность» стояли ее собственные размышления, по одному этому примеру вряд ли можно судить. Однако в любом случае ясно, что она знала это понятие и использовала его309, а также что она, вероятно, понимала под ним порядок устройства всего государства, как подданных, так и существующих институтов. В одной из приведенных ранее цитат было показано, что она использовала также понятие «Sûreté de l’Etat» («государственная безопасность»)310; однако остается открытым, считала ли она эти понятия общественной и государственной безопасности синонимами или же связывала с ними разные конкретные значения311. В любом случае примечательно и то, что в этом письме она явно более рассудительно и более отстраненно относится к возведенному позднее в ранг доктрины идеологическому постулату (или предположению) о неразделимости государя и народа312. Даже если ей, несомненно, хотелось верить в преданность подданных царя, ей все же казалось возможным, что «народ» (peuple) и особенно элита обратились против государя, даже если они тем самым, по мнению Марии Павловны, нанесли удар собственному благодетелю. Опять же, по отдельному примеру невозможно судить, насколько продуманно и тонко Мария Павловна подбирала использованные здесь слова и понятия. В целом, однако, можно достоверно утверждать, что она была менее склонна к эмоциональному увлечению идеологиями и догматическими доктринами, чем ее братья или младшая сестра Екатерина Павловна, умершая в 1819 году313.
В этом контексте, когда Мария Павловна обращается к теме доверия, утраты и неуверенности, характерной чертой ее писем становятся отсылки к фамилиям и судьбам отдельных личностей. Действительно, в восстание были вовлечены многие известные семьи, а после его подавления они оказались скомпрометированы. По этому поводу Мария Павловна заметила: «Как мучительно положение столь многих причастных лиц и их семей, и какова перспектива все потерять; горе от всего этого, должно быть, царит крайнее»314.
Положение этих причастных семей она действительно считала крайне затруднительным, даже ужасным: «В нашем обществе положение этих несчастных семей, полагающих, что их ввели в заблуждение или нравственно развратили, должно быть поистине ужасно»315.
Поэтому она попросила мать рассказывать ей об этом316. Спрашивая о судьбе этого круга лиц, она даже неоднократно настаивала: «Прошу Вас ответить только по одному пункту и рассказать мне, как себя ведут семьи обвиняемых?»317
Задавая этот вопрос, принцесса руководствовалась не только гуманным порывом сочувствия. Как будет более подробно показано ниже, она связывала с ним важные соображения политического характера. Кроме того, ей также было важно обрести ясность прежде всего в отношении своих знакомых. Поэтому принцесса снова и снова интересовалась отдельными именами318 – осознав, что вовлеченными в восстание оказались самые близкие круги ее петербургского общества. Следующий отрывок из письма показывает, какая сеть причастных лиц складывалась в силу родственных отношений между приближенными к двору:
Правда ли, что мадам де Лаваль, ее дочь, мадам фон Лебцельтерн, другая ее дочь, княгиня Трубецкая, и сестра князя Трубецкого, графиня Потемкина, оказались скомпрометированы этим прискорбным делом? Не могу в это поверить, но об этом говорится в письмах из Дрездена319.
Легко представить, что при написании этих строк принцесса вспоминала свои последние встречи с упомянутыми аристократками. 1 февраля 1826 года Мария Павловна писала матери:
Письмо Софи Волконской меня очень тронуло и растрогало; для меня было благом получить его, ибо мне не суждено видеть своими глазами то, о чем она сообщает. Поэтому мне приходится использовать все, что я могу узнать, при том что я никогда не буду знать достаточно320.
Здесь Мария Павловна не только сетовала на свою неутоленную потребность в информации; получение письма от Софьи Волконской могло действительно иметь для принцессы большое значение, поскольку младший брат Волконской, Сергей, оказался одним из лидеров Северного общества декабристов321. Говоря о Сергее Волконском, Мария Павловна заявила 8 февраля, что почти не удивилась, обнаружив его имя среди имен участников восстания322. Ее высказывания о князе не содержали никакой по-настоящему новой, существенной информации, тем более для адресатов ее писем, находившихся в Петербурге. Тем больше оснований видеть в этом психологическую попытку Марии Павловны справиться с возникшей неуверенностью и вернуть себе независимость в анализе происходящего, задним числом конструируя знание из уже имеющихся представлений и оценок, хотя бы в виде утверждения о том, что за определенными лицами якобы и ранее уже замечалось деструктивное поведение323.
В случае с князем Волконским Мария Павловна также настаивала на своем вопросе о том, как обстоят дела у семей участников восстания: «Мой второй вопрос возвращается к поведению и общему настрою семей обвиняемых: каково оно и как оно проявляется?»324
Мария Павловна считала данный вопрос насущно важным и особо подчеркнула это в письме к матери: «Этот предмет кажется мне достаточно важным, чтобы привлечь к нему Ваше внимание»325.
ВеймарОднако, прежде чем более подробно остановиться на этом последнем пункте о семьях, следует затронуть вопрос о роли Веймара в письмах Марии Павловны, касающихся восстания декабристов. С одной стороны, в них поднимался вопрос о Веймаре как оплоте революционных настроений. В письме от 21 января Мария Павловна сообщила, что по известию от генерала Стрекалова сын «нашего доброго Старка», то есть веймарского придворного врача, «имел несчастье принять деятельное участие в восстании»326. Однако из уважения к отцу его якобы не внесли в список виновных. Это растрогало Марию Павловну327. Другими словами, это, вероятно, означало, что в идеологическом плане Веймар больше не представлял для Николая серьезной опасности. Такой нейтральной точки зрения, возможно, не придерживался (согласно письму Марии Павловны) австрийский канцлер Меттерних. По крайней мере, он еще не забыл период, предшествовавший Карлсбадским указам 1819 года: 27 января 1826 года Мария Павловна сообщила матери, что Меттерних расспрашивал в Вене поверенного веймарского великого герцога (ее свекра, Карла Августа) о том впечатлении, какое произвели в Веймаре петербургские события. Особенно его интересовало, как это отразилось на ней, Марии Павловне: не только из‑за утраты, которую пришлось пережить ее семье, но и из‑за революционной угрозы, которая, по его словам, была «перенесена на Россию» и в результате которой была предпринята попытка установить республиканское правительство. Имел ли Меттерних (который всего за несколько лет до этого был яростным противником либерально настроенного великого герцога) в виду «перенесена из Веймара», Мария Павловна не пояснила. Однако в письме она подчеркнула слова «республиканское правительство» и добавила, насколько ей мучительно неловко записывать подобное328.
С другой стороны, Великое герцогство Саксен-Веймар-Эйзенах предстает как часть сети европейских династий. Письма Марии Павловны показывают, как европейские династии почти единодушно и автоматически отреагировали на угрозу безопасности, возникшую в одном из ключевых пунктов – Петербурге. За этим стояло еще и то обстоятельство, что Мария Павловна на момент восстания была занята другим крайне важным для нее делом, а именно бракосочетанием ее дочери Августы с прусским принцем Вильгельмом, подготовка к которому шла не без трудностей. Известно, что для достижения этой цели Мария Павловна пустила в ход все средства, выступая против того, чтобы невестой стала польская принцесса Элиза Радзивилл. Поэтому параллельно с осмыслением восстания декабристов она попросила мать помочь ей поговорить с Николаем – жена которого тоже была родом из Пруссии – и заручиться его поддержкой в этом деле329. Сам принц Вильгельм, о котором Мария Павловна в самых лестных выражениях отзывалась как о друге и опоре семьи в трудные времена, к этому времени уже был на пути в Петербург, где ему предстояло принять участие и в помпезной церемонии похорон Александра I в марте 1826 года330. В российскую столицу отправились также Вильгельм Оранский (муж великой княгини Анны, младшей сестры Марии и Николая), эрцгерцог Фердинанд и другие посланники состоявших в непосредственном родстве с Россией дворов Бадена, Мекленбурга и Вюртемберга, что Марии Павловне было известно331. Эту династическую встречу по поводу внезапной смерти Александра I и предстоящего восшествия на престол его преемника можно, с одной стороны, интерпретировать как дипломатическую и внешнеполитическую необходимость с точки зрения собственных интересов каждой из сторон; в не меньшей степени, однако, в ней можно видеть и решительную моральную поддержку и демонстрацию сплоченности332: по крайней мере, именно в этом ключе можно истолковать отрывок из письма Марии Павловны333. Очевидно, что, когда стало известно о восстании, представители дворов не отказались от поездки из соображений безопасности, а решили воспользоваться своим присутствием на месте, в том числе и для получения информации из первых рук, ведь речь шла об угрозе безопасности в одном из узловых пунктов династической сети334. Сама Мария Павловна хоть и сокрушалась, что не смогла быть рядом с матерью в час опасности335, однако причины, мешавшие выехать в Петербург, были названы ею сразу после смерти Александра I336. Поэтому из Веймара в Петербург был направлен генерал Эглоффштейн. «Поверьте мне, матушка, – писала по этому поводу Мария Павловна, – он вовсе не анархист или что-нибудь в этом роде»337.
Рекомендации Марии Павловны по стабилизации безопасностиКакие собственные мнения Марии Павловны, помимо процитированного в начале данной статьи «conduite bien et noble», можно здесь отметить? Какие советы и оценки она косвенно, через мать, адресовала брату?338 Осуждение восстания как такового в ее письмах носит однозначный характер, чего, впрочем, и следовало ожидать339. Мария Павловна также не оставляла сомнений в том, что она считает мятежников виновными в заговоре против царской семьи и что в политических интересах следует привлечь их к ответственности: «Я подавляю эту мысль [о заговоре], хотя и вынуждена принять ее. Но нация требует, чтобы столь ужасное нападение на нее было отомщено, и я уверена, что она вопиет об этом»340.
Но принцесса видела и человеческую сторону этих потрясений и их весьма тревожные последствия, которые заключались прежде всего в том, что несчастные, по всей вероятности, будут просить ее мать Марию Федоровну о пощаде341. Не следует забывать, что осужденным грозили самые суровые наказания: если не смерть, то сибирская ссылка и каторга, даже для самых избранных представителей высшей знати. О том, что Мария Павловна не осталась равнодушной к этим неизбежным последствиям и, несомненно, думала о них уже в январе, свидетельствуют ее более поздние письма, написанные в июле 1826 года по случаю завершения судебного процесса и приведения приговора в исполнение342. Поэтому интерес представляют также ее размышления о мерах по стабилизации безопасности и о начавшихся еще зимой расследованиях. Здесь следует особо отметить длинное письмо, написанное Марией Павловной еще 8 февраля 1826 года, то есть спустя чуть больше месяца после того, как она впервые услышала о восстании. В этом письме она сначала отметила, что рассказанное ее матерью показало, что в том, что касается недовольства правительством, дело оказалось куда опаснее, чем считалось ранее343. С этой позиции она затем завела разговор о Николае. Примечателен историко-правовой аспект ее слов. Ведь здесь Мария Павловна, которую беспокоил вопрос преемственности и безопасности своего брата-государя и всей династии в России, поделилась опытом, извлеченным из «ошибок», ранее совершенных другими правителями в Германии: по ее словам, незрелое, непродуманное де-факто пренебрежение надлежащими процессуальными нормами в уголовных процессах приводило их к конфликтам с подданными, и особенно с элитой, столь необходимой им в качестве опоры государства344. Учитывая наличие подспудных негативных настроений в среде «classes plus elevées» (высших классов)345, Мария Павловна хотела любой ценой избежать повторения такого сценария в России. Из следующего отрывка становится ясно, насколько в этой связи было принципиально важно, с точки зрения Марии Павловны, как можно дольше не раскрывать прежде всего имена обвиняемых:
Воздавая должное открытому образу действий, избранному Николаем, я, однако, весьма утешена тем, что не предаются гласности имена тех, кого приходится арестовывать, – будь то для дачи дальнейших показаний или по причине известных преступлений. Это очень мудро, потому что настанет день, когда их имена все-таки должны будут стать известны, но если сделать это слишком рано, то ополчатся все, родные и прочие, и это даст повод думать, что эти действия имеют характер произвола346.
Де-факто речь шла, по словам Марии Павловны, о деликатном компромиссе между, с одной стороны, максимальным официальным оглашением информации со стороны государственной власти с подтверждением тяжести совершенного преступления и, с другой, необходимой сдержанностью: «Это весьма деликатная ситуация, которая, с одной стороны, требует наибольшей огласки, дабы доказать суть дела, а с другой – соблюдения тех предосторожностей, кои необходимы для самого хода расследования»347.
Из вышеизложенного становится понятно, почему Мария Павловна неоднократно и настойчиво интересовалась обстоятельствами жизни семей участников восстания: ее беспокоила опасность чрезмерного сочувствия к обвиняемым и их целям, риск роста недовольства и неприязни в среде тех слоев общества, которые находились на самом верху социальной иерархии и таким образом определенно представляли собой самую чувствительную группу с точки зрения безопасности государства и династии348. Родителям и членам семей, не принимавшим непосредственного участия в восстании, но оказавшимся в него втянутыми и крайне скомпрометированными своими родственниками, грозила потеря всех привилегий и имущества, и именно им, согласно настоятельным письмам Марии Павловны, было необходимо уделить основное внимание: «Какое бы возмущение они ни испытывали по отношению к поступкам своих близких, – писала Мария Павловна, – в человеческой природе слишком глубоко заложено стремление искать оправдания, чтобы в конечном итоге снова сблизиться друг с другом»349. Через некоторое время она вновь настаивала на своем: «Не в природе человека не чувствовать связи со своими родными, даже если те признаются в своих действиях <…>»350.
Соответственно, наибольшую угрозу безопасности она видела в высших слоях общества, связанных между собой посредством самых разных отношений. Пытаясь объяснить ситуацию и излагая причины произошедшего, принцесса, как и в предыдущих кризисах того времени, касавшихся Веймара (например, в связи с Вартбургским празднеством351), в духе теорий заговора склонялась к предположению о влиянии деструктивных сил из‑за границы. Похоже, ей было морально легче вынести мысль о бунте ее собственных российских подданных, если ответственность за него ложилась не на них одних: «Я внутренне убеждена, что во всем этом есть причастность извне, английские бумаги ясно это доказали; мне неведомо, где она на самом деле, но она есть, хотя лишь Бог ведает, удастся ли нам отыскать след и представить доказательство»352.
Мы не можем здесь в полном объеме и во всех подробностях рассмотреть и представить высказывания и оценки Марии Павловны обо всем, что последовало после восстания декабристов, – обо всех аспектах работы Следственной комиссии, суда, создания III Отделения и действий Николая I во всех этих областях; как было сказано вначале, учитывая обилие имеющегося материала, этим еще предстоит заняться в рамках одного из будущих исследовательских проектов. Поэтому в данной статье зафиксирован только один вывод, сделанный после изучения ограниченной выборки источников, – о том, что для Марии Павловны было главным в политике безопасности и в чем заключались ее рекомендации в адрес Николая I: она считала важным привлечь и удержать на стороне царского дома главный, высший слой общества, дворянство, которое теперь, будучи вовлечено в восстание декабристов, оказалось скомпрометировано и де-факто стало угрозой безопасности. Также было важно противодействовать испытываемому дворянством сочувствию к обвиненным и осужденным участникам восстания (их собственным сыновьям и родственникам), чтобы оно не распространилось и не стало крайне опасным. Этой цели должен был служить судебный процесс, который, по мнению Марии Павловны, следовало провести публично и быстро:
