Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках

Hoffmann P. Aleksandr Nikolaevič Radiščev (1749–1802). Leben und Werk. Frankfurt am Main, 2015.

Hoffmann P. Russische Studenten in Leipzig 1767–1771. Ein Beitrag zur Radiščev-Forschung // Deutsch-Slawische Wechselseitigkeit in sieben Jahrhunderten. Gesammelte Aufsätze / Hrsg. J. Tetzner, H. Bielfeldt. Berlin, 1956.

Hoffmann P. Rez.: Потаенный Радищев. Вторая жизнь «Путешествия из Петербурга в Москву». М., 1965 // Zeitschrift für Slavistik. 1966. Bd. 11. № 3. S. 443–447.

Kaplunovsky A. The Alexandrine Commission for the Compilation of Laws: In Search for Codifying Models for the Russian Empire // The Enigmatic Tsar and His Empire. Russia under Alexander I. 1801–1825. Berlin, 2019. P. 167–217.

Katharinä der Zweiten, Kaiserin und Gesetzgeberin von Rußland, Instruction für die zur Verfertigung des Entwurfs zu einem neuen Gesetzbuche verordnete Commißion / Übers. v. J. J. Haigold. Riga, 1769.

Kissel W. S. Europäische Bildung und aristokratische Distinktion: Zum Habitus des aufgeklärten Russen im 18. Jh. // Gabriela Lehmann-Carli / Michael Schippan / Birgit Scholz / Silke Brohm (Hrsg.), Russische Aufklärungsrezeption im Kontext offizieller Bildungskonzepte (1700–1825). Berlin, 2001. S. 356–381.

Klein J. Russische Literatur im 18. Jh. Köln; Weimar; Wien, 2008.

Kusber J. Eliten- und Volksbildung im Zarenreich während des 18. und in der ersten Hälfte des 19. Jhs. Studien zu Diskurs, Gesetzgebung und Umsetzung. Stuttgart, 2004.

Kusber J. Katharina die Große als Patronin von Bildung und Wissenschaften im Russischen Imperium (1729–1796) // Women in European Academies. From Patronae Scientarum to Path-Breakers / Hrsg. U. Frevert. München, 2020. S. 87–114.

L’Antidote, ou Examen du mauvais livre superbement imprimé, intitule Voyage en Sibérie […] par M. l’Abbé Chappe d’Auteroche. St. Petersburg 1770, совр. издание: L’Impératrice et l’Abbé. Un duel littéraire inédit entre Catherine II et l’Abbé Chappe d’Auteroche / Ed. H. Carrère d’Encausse. Paris, 2003. P. 325–626.

Labriolle F. de. Radiščev lecteur des Philosophes français du XVIIIe siècle // Cahiers du monde russe et soviétique. 1964. Vol. 5. № 3. P. 270–285.

Lang D. M. The First Russian Radical. Alexander Radishchev, 1749–1802. London, 1959.

Lauer R. Geschichte der russischen Literatur. Von 1700 bis zur Gegenwart. München, 2000.

Lorey W. Aepinus, Franz Ulrich Theodosius // Neue Deutsche Biographie. Bd. 1. Berlin, 1953.

Lotman J. M. Rußlands Adel. Eine Kulturgeschichte von Peter I. bis Nikolaus I. Köln; Weimar; Wien, 1997.

Lübke C. Novgorod in der russischen Literatur (bis zu den Dekabristen). Berlin, 1984.

Mably G. B. de. Observations sur l’histoire de la Grèce: ou des causes de la prospérité et des malheurs des Grecs. Genève, 1766.

Madariaga I. de. Autocracy and Sovereignty // Canadian American Slavic Studies. 1982. Vol. 16. № 3–4. S. 369–387.

Madariaga I. de. Katharina die Große. Ein Zeitgemälde. Berlin, 1990.

McConnell A. A Russian Philosophe Alexander Radishchev, 1749–1802. Den Haag, 1964.

Melton E. Bauernstaat Russland: Das Problem aufgeklärter Agrarreform in der Zeit Katarinas // Katharina II., Russland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 385–401.

Mervaud M. L’envers du «Mirage russe»: Deleyre et Chappe d’Auteroche // Revue des études slaves. 1998. Vol. 70. № 4. S. 837–850.

Mervaud M. Réception et critique du Voyage en Sibérie // Chappe d’Auteroche. Voyage en Sibérie fait par ordre du roi en 1761, 2 vols. Vol. 1. Oxford, 2004. P. 81–122.

Montefiore S. S. Prince of Princes. The Life of Potemkin. London, 2000.

Okenfuss M. J. Catherine, Montesquieu, and Empire // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2008. Bd. 56. S. 322–329.

Papmehl K. A. Freedom of Expression in Eighteenth Century Russia. Den Haag, 1971.

Polskoy S. The Concepts of Constitution and Fundamental Laws in Russian Political Discourse at the Turn of the Nineteenth Century // The Enigmatic Tsar and His Empire. Russia under Alexander I. 1801–1825 / Ed. by A. Kaplunovsky, J. Kusber, B. Conrad. Berlin, 2019. P. 135–166.

Preuß H. Vorläufer der Intelligencija?! Bildungskonzepte und adliges Verhalten in der russischen Literatur und Kultur der Aufklärung. Berlin, 2013.

Pujol S. Esprit de commerce ou esprit de conquête? Les termes d’un débat philosophique dans l’Histoire des deux Indes // Autour de l’abbé Raynal: genèse et enjeux politiques de l’Histoire des deux Indes / Ed. by A. Alimento, G. Goggi. Paris, 2018. P. 65–82.

Raab H. Deutsch-russische Literaturbeziehungen in der Zeit von der Aufklärung bis zur Romantik // Wissenschaftliche Zeitschrift der Ernst Moritz Arndt-Universität Greifswald. Gesellschafts- und sprachwissenschaftliche Reihe. 1955/56. Bd. 5. S. 91–99.

Radistschew A. N. Ausgewählte Schriften / Übers. v. E. Salewski. Berlin, 1959.

Radistschew A. N. Das Leben des Fjodor Wassiljewitsch Uschakow // Alexander N. Radistschew. Ausgewählte Schriften / Übers. v. E. Salewski. Berlin, 1959. S. 31–109.

Radistschew A. N. Reise von Petersburg nach Moskau / Übers. v. G. Dalitz. Berlin, 1961.

Radistschew A. N. Über den Menschen, über seine Sterblichkeit und Unsterblichkeit // Alexander N. Radistschew. Ausgewählte Schriften / Übers. v. E. Salewski. Berlin, 1959. S. 121–298.

Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia. The Eighteenth-Century Nobility. New York, 1966.

Raynal G. T. F. Histoire philosophique et politique des établissements et du commerce des Européens dans les deux Indes. Amsterdam, 1770.

Raynal G. T. F. Révolution de l’Amérique. London, 1781.

Raynal G. T. F. Staatsveränderung in Amerika. Frankfurt am Main; Leipzig, 1782.

Rousseau J.-J. Du contrat social. Version definitive précédée de la première version. Édition critique, par Simone Goyard-Fabre. Paris, 2010.

Sach M. «…en Europe il fallait compter trois puissances: l’Angleterre, la Russie et Mme de Staël…»: Salon Culture and the Formation of Networks during the Struggle against Napoleon // The Enigmatic Tsar and His Empire. Russia under Alexander I. 1801–1825 / Ed. by A. Kaplunovsky, J. Kusber, B. Conrad. Berlin, 2019. P. 63–94.

Sach M. «…setzen Sie sich und erzählen Sie!» Russische Salonkultur und russische Salonnièren seit der Zeit Katharinas II. bis in die erste Hälfte des 19. Jhs. // Aufsätze zum Schwerpunkt: Historische Geschlechterforschung. Historische Mitteilungen. 2006. Bd. 19. S. 83–104.

Sacke G. Radiščev und seine «Reise» in der westeuropäischen Literatur des 18. Jhs. // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte. 1954. № 1. S. 45–54.

Scharf C. Alte und neue Erkenntnisse zu den Staatszielen Katharinas II. // Weibliche Herrschaft im 18. Jh. Maria Theresia und Katharina die Große / Hrsg. B. Braun, J. Kusber, M. Schnettger. Bielefeld, 2020. S. 211–242.

Scharf C. Aufklärung «von oben»? Das Russische Reich // Geschichte und Gesellschaft. 2010. Bd. 23. S. 169–202.

Scharf C. Tradition – Usurpation – Legitimation —. Das herrscherliche Selbstverständnis Katharinas II. // Rußland zur Zeit Katharinas II. Absolutismus – Aufklärung – Pragmatismus / Hrsg. E. Hübner, J. Kusber, P. Nitsche. Köln; Weimar; Wien, 1998. S. 41–101.

Schierle I. Zur politisch-sozialen Begriffssprache der Regierung Katharinas II. Gesellschaft und Gesellschaften: «obščestvo» // Katharina II., Russland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 275–306.

Schippan M. Die Aufklärung in Russland im 18. Jh. Wiesbaden, 2012.

Schippan M. Neues über Aleksandr Nikolaevič Radiščev (1749–1802). Gedanken zu der Biographie von Peter Hoffmann // Deutsch-russische kulturelle und wissenschaftliche Wahrnehmungen und Wechselseitigkeiten vom 18. zum 20. Jh. / Hrsg. I. Kästner, W. Geier. Aachen, 2016. S. 261–285.

Schmidt C. Freiheit in Russland. Eine begriffshistorische Spurensuche // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2007. Bd. 55. S. 264–275.

Skrzypek M. La réception de l’Histoire des deux Indes en Pologne et en Russie au dix-huitième siècle // Lectures de Raynal. L’Histoire des deux Indes en Europe et en Amérique au XVIIIe siècle. Actes du Colloque de Wolfenbüttel / Ed. by H.-J. Lüsebrink and M. Tietz. Oxford, 1991. P. 287–303.

Smagina G. I. Die Bildungspolitik Katharinas II. // Russische Aufklärungsrezeption im Kontext offizieller Bildungskonzepte (1700–1825) / Hrsg. G. Lehmann-Carli, M. Schippan, B. Scholz, S. Brohm. Berlin, 2001. S. 125–132.

Sobol V. Internal Orientalism in Radishchev’s «Journey from St. Petersburg to Moscow» // Zeitschrift für Slavische Philologie. 2011. Bd. 68. № 2. P. 241–269.

Städtke K. Vom Ende des 18. Jhs. bis zum Krimkrieg // Russische Literaturgeschichte, 2. erw. Aufl. Stuttgart; Weimar, 2011.

Staël G. De. Dix années d’exil. Paris, 1996.

Stieda W. Russische Studenten in Leipzig // Neues Archiv für sächsische Geschichte und Altertumskunde. 1921. Bd. 42. S. 105–123.

Uffelmann D. Radiščev lesen. Die Strategie des Widerspruchs im Putešestvie iz Peterburga v Moskvu // Wiener slawistischer Almanach. 1999. Bd. 43. S. 5–25.

Vasmer M. Russisches etymologisches Wörterbuch. Bd. 2. Heidelberg, 1979.

Vermischte Nachrichten // Neueste critischen Nachrichten. 1790. № 40. S. 319–320.

Андрей Юрьевич Андреев

Союз христианских монархов

Александр I и концепции коллективной безопасности в Европе

Проблема безопасности, которой посвящен данный сборник, для российского императора Александра I носила отнюдь не абстрактный теоретический характер. Без преувеличения можно сказать, что она была для него жизненно важной и во многом определяла характер его царствования – царствования, которое развернулось между двумя критическими точками, поставившими под угрозу как личную жизнь монарха, так и безопасность всего его государства. Имеются в виду переворот в ночь с 11 на 12 марта 1801 года, завершившийся убийством императора Павла I, отца Александра, и вооруженный мятеж 14 декабря 1825 года, во время которого происходили неоднократные покушения на жизнь нового императора Николая I, его брата Михаила и других высших сановников.

О том, насколько остро Александр I лично переживал проблему безопасности, свидетельствует его разговор, произошедший в самые первые месяцы царствования с одним из самых близких ему тогда людей, его швейцарским воспитателем Фредериком-Сезаром Лагарпом. Тот прибыл к нему в Петербург через три месяца после убийства Павла I, когда лидеры переворота – Пален, Зубовы и другие – постоянно находились вблизи молодого императора и занимали видные позиции в управлении империей. Поэтому Лагарп первым делом спросил царя, чувствует ли он себя в безопасности, окруженный таким количеством заговорщиков, и получил неожиданный ответ: «Чистая совесть – вот единственное, что оберегает меня от новых покушений. Ведь солдаты, которых вы видите на страже моих покоев, – сказал Александр, показывая на дверь кабинета, – не смогли спасти моего несчастного отца». Лагарп добавляет, что был поражен «глубоким спокойствием», с которым молодой император произносил эти слова497.

И действительно, сохранение безопасности царствования для Александра I с самого начала было равносильно заботе о собственной жизни. Решение этой задачи он искал не в принятии военных или полицейских мер (охрана, тайный сыск), а в политических средствах – в той самой сформулированной им la conscience pure, «чистой совести» монарха. Это было важно для его политики внутри страны, но, быть может, еще важнее для его внешней политики. В представленной статье в дальнейшем будут рассмотрены попытки Александра I на декларативном уровне выстроить систему коллективной безопасности в Европе – попытки, которые он предпринимал в течение всего своего царствования и которые после победы над Наполеоном завершились созданием Священного союза.

В связи с этим хотелось бы сразу обозначить два дискуссионных момента, которые часто присутствуют в историографии как предшествующей, так и современной. Во-первых, утверждается, что, создавая Священный союз, Александр I изменил первоначальным либеральным принципам своего царствования и перешел на сторону европейской реакции. А во-вторых, – что политика Священного союза, направленная на поддержание мира в Европе во второй половине 1810‑х годов, затем, в начале 1820‑х, изменилась (в чем видят прямое влияние Меттерниха на Александра I) и стала «политикой войны», то есть прямых военных интервенций в различные государства (имеются в виду Испания, Неаполитанское и Сардинское королевства). Я же хотел бы представить и обосновать иные точки зрения, а именно: 1) на уровне дискурса о безопасности в Европе политика Александра I в отношении Священного союза сохраняла полную преемственность с его первыми декларациями начала царствования; 2) «политика военных интервенций» Священного союза опять-таки на дискурсивном уровне была прямым следствием той изначальной концепции «европейского мира и безопасности», заложенной в него самим Александром I.

Российский самодержец в поисках «вечного мира»

Выделим прежде всего основные черты этой системы безопасности по представлениям российского императора. Во-первых, это должен был быть союз – то есть не просто договор, не просто поддержание мира путем какого-либо коллективного органа для разрешения споров (каким, например, со Средних веков являлись рейхстаг Священной Римской империи германской нации или Сейм представителей кантонов – высший орган Швейцарской Конфедерации) – это должен был быть именно европейский союз, предусматривающий регулярные встречи, общение, доверие между его сочленами и их «братскую» взаимную помощь. Во-вторых, этот союз должен был иметь «нравственные основания» – первоначально ту самую «чистую совесть», о которой любил говорить Александр, а чуть позже им же были сформулированы религиозные, нравственные принципы союза, основанные на общей приверженности христианской религии. Наконец, в-третьих, это должен был быть «союз монархов», то есть в его основание следовало положить личные узы людей, «отвечающих перед Богом» за свои народы. И такая «персонализация» союза и самой проблемы безопасности в личностях монархов и их взаимной дружбе была очень важна для Александра. Образно формулируя, скажем, что если для Фридриха Шиллера в знаменитой оде «К Радости» (1804) важно было, чтобы «все люди стали братьями» («Alle Menschen werden Brüder»), то для Александра I необходимо было сначала, чтобы «все государи стали братьями» («Alle Fürsten werden Brüder»), а затем уже из этого возникнет и братство подвластных им народов (и любопытно, что в первоначальном варианте данной строфы у Шиллера, написанном в 1785 году, стояло: «Bettler werden Fürstenbrüder», нищие станут братьями государей, то есть Шиллер как будто специально и провокативно не противопоставлял, а соединял два вышеупомянутых варианта «всеобщего братства» в одно целое).

Ф. Крюгер. Портрет Александра I верхом на коне. 1837 г. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: П. С. Демидов, К. В. Синявский, С. В. Суетова

Далее, если хронологически рассматривать развитие названных принципов во внешнеполитических декларациях Александра I, то принцип «Fürstenbrüderschaft» – «братство государей» – можно обнаружить очень рано. Уже в 1802 году, и притом под влиянием все того же швейцарца Лагарпа, Александр I направляет частное письмо Наполеону (оно было написано 7 мая 1802 года и вручено уезжавшему из Петербурга в Париж Лагарпу с тем, чтобы тот передал его первому консулу Французской республики при личной встрече). В письме Александр предлагал Наполеону установить отношения самые тесные и близкие и через взаимное доверие устранять все, что могло бы таким отношениям помешать498. Спустя всего месяц, в начале июня 1802 года, в Мемеле Александр I в первый раз встретился с прусским королем Фридрихом Вильгельмом III, и главным результатом их встречи (притом, что ее политические последствия остро дискутировались современниками) стало возникновение именно их личного дружеского союза, не тождественного политическому союзу России и Пруссии, которые в тот момент скорее находились в противоположных лагерях499.

Однако то, что удалось Александру в 1802 году с Фридрихом Вильгельмом III, не получилось в отношении Бонапарта, и последний вскоре превратился для русского царя в главную европейскую угрозу. Обратим внимание на эту особенность восприятия Александром I европейской безопасности: тот, кто не хочет войти с ним в «дружеский союз», почти автоматически «удаляется из друзей» и становится угрозой для этого союза, с которой царь борется сначала декларативными, а затем и военными методами. В отношении Наполеона последовательное развитие этой линии вполне очевидно. В мае 1804 года, после нарушения французскими жандармами суверенитета Бадена для ареста герцога Энгиенского, именно Александр I, единственный из европейских монархов, выступил с громогласными протестами о том, что Наполеон попирает международное право, причем сформулированы эти протесты были именно в рамках дискурса о безопасности. Действия Наполеона, по мнению Александра, представляли собой угрозу для «безопасности и независимости» как Германской империи, так и Европы в целом, а потому требовали немедленной реакции со стороны всех европейских правителей. «Насколько непрочными были бы будущие спокойствие и безопасность империи и каждого из ее членов, если бы подобные насилия были признаны допустимыми и осуществлялись беспрепятственно и безнаказанно <…>» – гласила нота, врученная российским представителем рейхстагу 6 мая 1804 года500.

После неудачных попыток заставить рейхстаг присоединиться к этим декларациям Александр I направил свои усилия на привлечение к союзу других правителей. Ему удалось это в отношении австрийского императора Франца, но также очень важным было обращение царя осенью 1804 года к английскому правительству. В составленной для этого инструкции доверенному лицу царя, Николаю Новосильцеву, направлявшемуся для переговоров в Лондон в сентябре 1804 года, Александр I впервые в четком виде сформулировал свое видение не только угроз европейской безопасности – сейчас они исходили от политического произвола Наполеона, – но и будущей системы, которая должна поддерживать «вечный мир». Именно такая формулировка в духе знаменитого трактата аббата Сен-Пьера содержалась в данном тексте, отражая глубинные стремления российского самодержца. И хотя авторство текста инструкции историки обычно приписывают князю Адаму Чарторыйскому, выполнявшему в тот момент функции главы внешнеполитического ведомства Российской империи501, не вызывает сомнений, что основные мысли и положения в нем принадлежат именно Александру I, который обсуждал их со своими «молодыми друзьями», поручая тогда им реализацию своего заветного внешнеполитического проекта.

Итак, в инструкции Новосильцеву Александр I предлагал Англии не просто временный союз против Наполеона, но союз, который «будет существовать и потом, после установления мира, чтобы достичь еще большего – договора, который стал бы основой международных отношений европейских держав и который призван заменить сепаратные мирные договоры между отдельными странами». Цель такого договора – приблизиться к благам, которые ожидаются от «вечного мира», и после «всеобщей войны» сформулировать заново точные и ясные требования международных отношений, создать новый «кодекс международного права», соблюдение которого стало бы основой союза главных европейских монархов. Как формулировалось в тексте, «после стольких тревог, испытав все неудобства непрочной призрачной независимости, большая часть правительств пожелает примкнуть к союзу, который надежно гарантировал бы их безопасность и спокойствие». При этом выясняется и еще одна важная черта такого союза во имя общей безопасности – он должен нести либеральные принципы, поскольку введение во внутреннее устройство стран «задатков миролюбия» должно будет «ограничить возможность необузданных действий самовластия» и способствовать «успехам просвещения», так что, наконец, после всеобщего распространения «духа благоразумия и справедливости» Европа сможет «в течение длительного времени наслаждаться спокойствием и благополучием, каким никогда еще не пользовалась»502.

Новизну данной концепции можно оценить, если сравнить ее с традиционным понятием внешнеполитического «равновесия», которое утвердилось в дипломатической практике XVIII века503. Это понятие было заложено по окончании Войны за испанское наследство, став краеугольным принципом Утрехтского мира (1714), результаты которого осмыслялись в дальнейшем как необходимость сохранения «баланса сил» между ведущими странами. Равновесие достигалось примерным равенством военных, людских и материальных ресурсов у противостоящих коалиций. Именно это делало, по мнению дипломатов, невыгодной новую большую войну. Тем не менее, когда в силу каких-либо причин это равновесие нарушалось, то обретение нового состояния равновесия происходило только через конфликт – подчас затяжной и кровопролитный, как это видно на примере многочисленных «войн за наследство» в XVIII веке, а также Семилетней войны. При этом малые европейские государства в рамках этой концепции играли роль «гирек на весах», их включение в один из альянсов или присоединение путем прямой аннексии служило лишь средством достижения нового равновесия между «великими державами», а интересы самих этих малых владений, естественно, не учитывались.

Концепция безопасности Александра I, развитая в инструкции Новосильцеву 1804 года, исходила совершенно из иных предпосылок. Если в концепции «баланса сил» предполагалось, что вражда альянсов носит перманентный характер, а единственный способ избежать их прямого столкновения состоит в поиске такого состояния, при котором это столкновение было бы невыгодно для всех, то Александр I – впервые в истории! – выдвигает идею «общего союза», основанного на договоре, к которому бы присоединились все страны и который бы заменил их отдельные соглашения между собой (то есть, по сути, аннулировал бы характерные для XVIII века альянсы держав). При этом к данному союзу могли бы примкнуть не только великие державы, но и «большинство правительств Европы», а это значит, что «безопасность и спокойствие» гарантировались бы и малым государствам, так же как и учет их интересов при вступлении в союз. Таким образом, на место постоянного соперничества и вражды, а также господства «сильного над слабым», признававшихся законами внешней политики в XVIII веке, Александр I предлагал принципиально иные отношения – дружественный союз всех стран, общее соблюдение ими «кодекса международного права», основанного на «справедливости» (по отношению ко всем странам, и большим, и малым) и «миролюбии».

Реализацию всех этих намерений Александра I пришлось отложить до окончания борьбы с Наполеоном. И здесь заметно, насколько последовательным оказался российский император: при оформлении принципов Священного союза летом–осенью 1815 года он подхватывает те же идеи своей инструкции Новосильцеву 1804 года, но дополняет их одним важным и новым обоснованием – религиозным. Так появляется Акт создания «братского христианского союза», подписанный 14/26 сентября 1815 года тремя монархами – австрийским, прусским и российским, но составленный лично Александром I при участии его ближайших сподвижников того времени, Иоанна Каподистрии и Александра Стурдзы504.

Возвращение всеобщего мира (Представители Священного Союза). Инв. № HB 19550. © Germanisches Nationalmuseum, Nürnberg

Стоит подробно разобрать этот важнейший в идеологическом отношении документ, чтобы вычленить лежащую в его основе концепцию европейской безопасности. Она включает прежде всего все ту же идею Fürstenbund и Fürstenbrüderschaft, которая здесь оправдана более широким принципом – «братством во Христе». «Соответственно словам Священных Писаний, повелевающих всем людям быть братьями, три договаривающиеся монарха пребудут соединены узами действительного и неразрывного братства и, почитая себя как бы единоземцами, они во всяком случае и во всяком месте станут подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь». В отношении своих подданных монархи подобны «отцам больших семейств»: следовательно, раз Священный союз объявляет о братстве монархов, то родственниками между собой становятся и все подчиненные им народы. Выказывая взаимные «доброжелательство и любовь», братские монархи – а вместе с ними и их подданные – будут почитать себя «членами единого народа христианского», подлинным самодержцем которого является «Божественный Спаситель Иисус Христос»505. Характерно, что в черновике данного Акта, написанном рукой Александра I (но вызвавшем возражения у австрийского императора и Меттерниха), не только народы Европы объединялись в одну семью, но и отдельные европейские армии составляли «часть одной армии, призванной охранять религию, мир и справедливость»506.