Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках

Печальнее всего на свете, что из‑за такой смеси злодеяний и интересов нельзя разделить одних родных от других. В столь серьезных обстоятельствах весьма желательно, чтобы все, что касается расследований, проводилось быстро и открыто: гласность, используемая для указания на срочность дела, была оценена весьма разумными людьми как средство успокоить общественность и показать суть взглядов и намерений злоумышленников353.

С этой точки зрения следовало, по ее словам, также рассмотреть возможность внесения «желательных улучшений» в государстве – «améliorations désirables et possibles», как их назвала Мария Павловна; однако важно было избежать впечатления, что за ними на данный момент стоит слабость354.

Мария Павловна дала понять, что то, что с ее точки зрения можно было бы назвать «реинтеграцией» элиты, было непростой задачей: в письме от 22 июля 1826 года она сама призналась, что на тот момент ей было трудно выносить общество русских соотечественников, не входивших в круг ее знакомых. В отношениях царила напряженная атмосфера, осложненная и обремененная вовлеченностью государства и царского дома:

Осмелюсь вновь признаться вам, дорогая матушка, что общество моих соотечественников, которых я не весьма хорошо знаю, на данный момент мне в тягость: чем серьезнее обстоятельства, чем больше они затрагивают государство и наш дом, тем у одних появляется больше любопытства, а у других желание доказать свою преданность доводит до того, что они боятся даже говорить об этом355.

О Николае она писала 28 января 1826 года:

Я сочувствую Николаю из‑за суровости приговоров. Он вынужден выносить их с самого начала своего пребывания на троне, который он не стремился и не хотел занимать, – последнее будет навсегда служить к его славе356.

А в июне 1826 года она вновь жалела его в связи с приведением приговоров в исполнение:

Я сочувствую Николаю, насколько это возможно. Его положение во всем этом не есть ни приятное, ни легкое, и ему необходимо Божье благословение357.

С другой стороны, она также видела потенциал для новой правовой культуры в России, начало новой эры как результат осмысления того кризиса, которым было восстание. По ее мнению, эта новая правовая культура должна отличаться новой информационной политикой в отношении подданных:

Я представляю себе, какое впечатление произведет внутри страны печатная публикация материалов Следственной комиссии: это как начало новой эры для государства, однако без сомнения для того, чтобы извещать подобным образом подданных о случившемся, имелись основания358.

В перспективе здесь стоило бы изучить всю переписку, касающуюся высказываний Марии Павловны и других действующих лиц из ближайшего окружения императора, чтобы понять, как они обосновывали и оценивали весь спектр тех мер, которые были приняты после восстания декабристов; ведь именно то, как отреагировал на это событие Николай, не только стало предметом споров в историографии, но и – если взять в качестве примера создание III Отделения – по сути, легло в основу его репутации автократа359.

Заключение

Целью данной статьи было показать, как в ближайшем окружении императора проходило осмысление переломного события – восстания декабристов 1825 года – с точки зрения культуры и политики безопасности. Для этого была использована ограниченная выборка из частных писем Марии Павловны к Марии Федоровне, то есть сестры Александра I и Николая I к их матери. В какой степени эта переписка повлияла на политику Николая, может показать дальнейшее изучение данного вопроса в рамках последующих статей, а в качестве результата проведенного здесь предварительного анализа можно выделить два основных момента, выраженные в следующих ключевых словах: Во-первых, доверие. Значительная часть переписки заключалась, с одной стороны, в том, что Мария Павловна занималась сбором фактов для самой себя. С другой стороны, по мере накопления информации переписка стала отражать процесс осмысления того, что она считала радикальным подрывом доверия и по поводу чего, очевидно, глубоко переживала. Впечатление, которое этот кризис доверия произвел на Марию Павловну, и субъективно испытываемое ею в результате чувство неопределенности объективно усиливались целым рядом факторов: принцесса была отрезана от актуальной информации и не знала всей подоплеки; заговорщики и их семьи были членами именно того привилегированного, доверенного общества, которое сложилось при императорском дворе; заговорщики были высокопоставленными военными, то есть именно теми, кому в первую очередь была доверена роль защитников и гарантов государства и правящей династии; особенно гнетущим для Марии Павловны стало осознание того, что заговор уходит корнями в прошлое и, более того, должен был быть направлен против почитаемого и любимого ею брата Александра I, смерть которого стала для нее потрясением и также требовала осмысления.

Во-вторых, процедуры. Ввиду этой главной проблемы кризиса или утраты доверия Мария Павловна начала привлекать, разрабатывать и обсуждать в своих письмах стратегии, реакции и процедуры, позволяющие справиться с возникшим чувством неопределенности, вернуть себе независимость суждений и контроль поступков с целью стабилизации безопасности в будущем. В целом такие личные реакции требуют дальнейшего изучения, и в будущем их следует еще более активно использовать в качестве дополнительного личностно-субъективного аспекта, позволяющего расширить контекст историко-правовых исследований. В то же время, однако, верно и то, что не вся переписка членов правящих династий может иметь такую же ценность, как переписка исключительно опытной великой княгини Марии Павловны.

Судя по ее письмам, фундаментальный опыт утраты доверия усилил и обусловил предложенную ей переориентацию процедур в уголовном судопроизводстве. Мария Павловна видела основную проблему безопасности в том, что дворянство, являясь фактически важнейшей опорой государства и царской династии, превратилось в фактор риска: с одной стороны, из‑за человеческой склонности питать симпатии к собственным родственникам, даже если их обвинили в совершении преступления против государства; с другой стороны, просто в силу того факта, что дворянство, благодаря своим тесным родственным и другим связям, и без того состояло практически только из людей, являющихся друг другу родственниками или членами семьи. Мария Павловна, исходя из полученного в том числе в Германии и переосмысленного ею опыта, считала, что после восстания декабристов основная задача по стабилизации безопасности заключалась в том, чтобы вернуть дворянство на сторону династии, проявляя максимальную политическую осмотрительность и прибегая в этом процессе к корректным процедурам.

Перевод с нем.: С. А. МедведевСписок использованной литературы и источниковНеопубликованные

Landesarchiv Thüringen – Hauptstaatsarchiv Weimar, Großherzogliches Hausarchiv (LATh – HStA Weimar, GHA). A XXV Korrespondenzen M 52–119. R 116–118, R 122–174, R 169, R 170, R 181–182, R 184.

Опубликованные

Александр I, Мария Павловна, Елизавета Алексеевна. Переписка из трех углов / Ред. Е. Дмитриева, Ф. Шедеви. 2017.

Архангельский А. Александр I. М., 2000.

Выскочков Л. В. Император Николай I: человек и государь. СПб., 2001.

Долбилов М. Рождение императорских решений: Монарх, советник и «высочайшая воля» в России XIX в. // Исторические записки. 2006. № 9. С. 5–48.

Елизавета и Александр. Хроника по письмам императрицы Елизаветы Алексеевны. 1792–1826 / Ред., пер. и коммент. Д. В. Соловьева и С. Н. Искюля. М., 2013.

Киянская О. И. Декабристы, 2‑е изд. М., 2017.

Кн. Владимир Федорович Одоевский. Переписка с великой княгиней Марией Павловной, великой герцогиней Саксен-Веймар-Эйзенах / Ред. К. Дмитриева. М., 2006.

Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи / Ред. Б. Е. Сыроечковский. М.; Л., 1926.

Мироненко С. В. Александр I и декабристы: Россия в первой четверти XIX века. Выбор пути. М., 2017.

Николай I: личность и эпоха. Новые материалы / Ред. А. Н. Цамутали. СПб., 2007.

Парсамов В. С. Декабристы и русское общество 1814–1825 гг. М., 2016.

Чукарев А. Г. Тайная полиция России: 1825–1855 гг. М., 2005.

Bayly C. A. The Birth of the Modern World 1780–1914. Global Connections and Comparisons. Malden; Oxford, 2004.

Dolbilov M. Loyalty, Friendship, and Pan-Slavism in Empress Maria Aleksandrovna’s Intimate Circle: 1876–1878. Unpublished manuscript, ASEEES 2017.

Hagen M. Die russische Freiheit. Wege in ein paradoxes Thema. Stuttgart, 2002.

Hildermeier M. Geschichte Russlands. Vom Mittelalter bis zur Oktoberrevolution, 2. Aufl. München, 2013.

Jena D. Maria Pawlowna. Großherzogin an Weimars Musenhof. Regensburg u. a., 2000.

Katzer N. Nikolaus I // Die russischen Zaren 1547–1917 / Hrsg. H.-J. Torke. München, 1995. S. 289–314.

Klein V. Das Jahrhundert der Verleumdung: Maria Pawlownas Rezeption von Publikationen über Rußland (1828–1848) // Von Petersburg nach Weimar. Kulturelle Transfers von 1800 bis 1860 / Hrsg. J. Berger, J. von Puttkamer. Frankfurt am Main u. a., 2005. S. 173–196.

Lemberg H. Die nationale Gedankenwelt der Dekabristen. Köln; Graz, 1963.

Lincoln W. B. Nikolaus I. von Rußland 1796–1855. München, 1981.

Maria Pavlovna. Die frühen Tagebücher der Erbherzogin von Sachsen-Weimar-Eisenach / Hrsg. K. Dmitrieva, V. Klein. Köln; Weimar/Wien, 2000.

Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries. Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb, 1997.

Maurer T. «Russland ist eine europäische Macht». Herrschaftslegitimation im Jahrhundert der Vernunft und der Palastrevolten // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1997. Bd. 45. № 4. S. 577–596.

Monas S. The Third Section: Police and Society in Russia under Nicholas I. Cambridge, 1961.

Müller-Harang U. Maria Pawlowna – Reisetätigkeit // «Ihre Kaiserliche Hoheit» Maria Pawlowna, Zarentochter am Weimarer Hof. Berlin: AK Weimarer Schlossmuseum, 2004. S. 244–245.

Müller-Uhrig S. Wer regiert Russland? Das Aufbegehren des russischen Adels 1730 als vermeintliche Gefährdung der Monarchen Europas. Wien; Köln; Weimar, 2021.

Paulmann J. Pomp und Politik. Monarchenbegegnungen in Europa zwischen Ancien Régime und Erstem Weltkrieg. Paderborn, 2000.

Pienkos A. T. The Imperfect Autocrat. Grand Duke Constantine Pavlovich and the Polish Congress Kingdom. New York, 1987.

Richter G. Der Nachlaß der Großherzogin Maria Pawlowna im Thüringischen Landeshauptarchiv Weimar. Die Geschichte eines Hausarchivbestandes // Archivarische Zeitschrift. 1962. Bd. 58. S. 121–128.

Schedewie F. Die Bühne Europas. Russische Diplomatie und Deutschlandpolitik in Weimar, 1798–1819. Heidelberg, 2015.

Schedewie F. Russland und das Wartburgfest, in: Joachim Bauer // Das Wartburgfest von 1817 als europäisches Ereignis / Hrsg. S. Gerber, C. Spehr. Stuttgart, 2020. S. 67–84.

Sofsky W. Das Prinzip Sicherheit. Frankfurt am Main, 2005.

Squire P. S. The Third Department: The Establishment and Practices of the Political Police in the Russia of Nicholas I. Cambridge, 1968.

Stadelmann M. Befreier ohne Draht zum Volk // 1917. Revolutionäres Russland / Hrsg. H. Altrichter et al. (=Zusammenarbeit mit Damals – Das Magazin für Geschichte). Darmstadt, 2016. S. 27–34.

Stadelmann M. Die Romanovs. Stuttgart, 2008.

Utz R. Maria Pavlovna, die Revolution, Goethes Tod und Epochenende: Innen- und Außenperspektive auf das Ereignis Weimar // Vom Ende des Ereignisses / Hrsg. O. Breidbach. München; Paderborn, 2011. S. 77–92.

Wolkonskaja F. M. Erinnerungen / Übers. u. hrsg. Lieselotte Remané. Frankfurt am Main, 1989.

Wortman R. Scenarios of Power. Myth and Ceremony in Russian Monarchy. 2 vols. Vol. 1. Princeton, 1995.

Часть II. Идеологии и идеи

Майке Зах

«Изливается яд француской»

«Путешествие из Петербурга в Москву» (1790) Александра Радищева как угроза безопасности

2 октября 1790 года в сороковом номере «Грейфсвальдских новейших критических новостей» (Greifswalder Neueste critische Nachrichten) среди объявлений о книгах и сообщений о назначениях можно найти следующую заметку: «Коллежский советник Российской империи и директор таможенного ведомства господин Радищев в Санкт-Петербурге недавно в своей частной типографии выпускал еженедельно сочинение о свободе человека, в котором он призывал российскую нацию обратить внимание на пример французской нации и одновременно выступал против фаворитов. Но он сам потерял из‑за этого свободу»360.

Упомянутое здесь произведение – это «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Николаевича Радищева (1749–1802), которое автор в ранней версии представил невнимательному цензору и после дальнейших дополнений опубликовал самостоятельно. Именно этой книгой он вписал себя в (литературную) историю как радикальный философ русского Просвещения и предшественник русской интеллигенции, иногда Радищев также причисляется к русскому сентиментализму361. После процесса против автора и вынесения смертного приговора, который в конечном итоге был заменен ссылкой, правительству Екатерины II (1729–1796) и ее преемникам в значительной степени удалось подавить распространение произведения362. Вплоть до революции 1905 года, года первого полного русского переиздания в самой России, оно официально оставалось под запретом363. Лишь во второй половине XIX века Александру Ивановичу Герцену (1812–1870) в западноевропейской эмиграции впервые удалось вновь издать книгу на русском языке364.

Была ли у анонимного автора365 процитированных строк, представляющих первое опубликованное упоминание «Путешествия» Радищева за границей, возможность самому заглянуть в книгу, прочитать выдержки в копии или, может быть, лишь понаслышке знать о ее содержании, вряд ли можно установить однозначно. Если взять в руки само произведение, «свободу человека» можно там понимать как синоним «защиты/безопасности личности от произвола». Радищев на различных примерах показывает отсутствие личной безопасности прежде всего среди крестьянского сельского населения, но также и представителей других слоев в современной ему России, – государство не только не обеспечивало ее, но даже представляло для нее угрозу.

Однако небольшая газетная заметка важна еще по одной причине: очевидная новостная ценность сообщения фиксирует, что тут произошло нечто, представлявшее собой в глазах автора сообщения и заинтересованной публики цезуру. Это событие ознаменовало явное изменение прежней либеральной интеллектуальной атмосферы в поздний период правления Екатерины II. Ибо, будучи великой княгиней, она идентифицировала себя с европейским Просвещением, а впоследствии сознательно представляла себя просвещенной правительницей.

Такая саморепрезентация следовала стратегии легитимировать ее власть, не основанную на династических притязаниях, после убийства Петра III (1728–1762) и утвердить ее даже после наступления совершеннолетия ее сына Павла (1754–1801). Особенно явно подход Екатерины, ее полемика с просветительскими трудами о государстве и праве, их применение или сознательная адаптация к российскому случаю прослеживаются в начале ее правления в «Наказе» Уложенной комиссии 1767 года. Цели государства, определенные и провозглашенные ей там, можно понимать как пакет социально-экономических и правовых гарантий безопасности для населения. Они включали в себя «благополучие» (prospérité), «славу» (gloire), «блаженство» (félicité) и «спокойствие» (tranquillité)366.

Эти постулаты, но прежде всего «спокойствие», составляли существенные предпосылки для внутренней безопасности государства и, тем самым, также для самой монархини, которая пришла к власти благодаря перевороту и сознавала свою уязвимую позицию.

При своем правлении Екатерина II стремилась также изменить образ произвола и деспотии, который сопровождал восприятие России в глазах западных наблюдателей с момента радикальных реформ Петра I. В соответствии с влиятельным трудом барона де Монтескьё (1689–1755) «О духе законов» (1748) российская правительница обосновала необходимость неограниченной власти географической протяженностью России, которую она, в отличие от восточных государств, назвала европейской страной367. Монархическая власть должна была быть строго связана правом и законом, форма правления – ориентироваться на принципы Просвещения и тем самым стать по-настоящему просвещенной «законной монархией»368.

Одновременно Екатерина пыталась привлечь элиты империи к активному соучастию в политике. В этой связи она инициировала образовательные реформы и сама посвящала себя разнообразной писательской деятельности, к которой поощряла и своих подданных369. Она покровительствовала искусствам и наукам, которые служили для нее важными средствами символической коммуникации при дворе и в ее салоне370.

В январе 1783 года было даже разрешено создание ранее отсутствовавших частных типографий371. Из этого в перспективе возникла проблема цензуры. Однако, принимая во внимание свои усилия открыть науке и литературе новые возможности развития, Екатерина в 1767 году в своем «Наказе» еще высказывалась сдержанно:

Запрещают в самодержавных государствах сочинения очень язвительные, но оные делаются предлогом, подлежащим градскому чиноправлению, а не преступлением; а весьма беречься надобно изыскания о сем далече распространять, представляя себе ту опасность, что умы почувствуют притеснение и угнетение; а сие ничего иного не произведет, как невежество, опровергнет дарования разума человеческого и охоту писать отнимет372.

Екатерина в основном и придерживалась этой позиции. Вместо того чтобы цензурировать неугодное произведение, распространение которого, вероятно, было труднее предотвратить, если оно вышло за границей, Екатерина сначала сама бралась за перо, если видела ущерб репутации империи или взгляды, которые не могли соответствовать ее собственным. В 1768 году в Париже вышло описание аббата Жана Шаппа д’Отроша (1728–1769) научной экспедиции в Сибирь по случаю предстоящего прохождения Венеры летом 1761 года. Автор рисовал в нем образ России как варварской страны и нашел в этом большой отклик у европейской публики. Издание, богато снабженное гравюрами, оперативно переиздавалось и переводилось373. Екатерина составила подробное опровержение, которое в 1770 году было впервые опубликовано под именем ее доверенного лица, княгини Екатерины Романовны Дашковой (1743–1810)374.

Совершенно иначе представлялось императрице положение в 1790 году после публикации путевых записок Радищева: она тщательно прочитала «Путешествие» и во время чтения сделала множество пометок на полях375. Согласно ее вышеприведенным строкам о цензуре, произведение было, очевидно, уже предметом не «градского чиноправления», а, при изменившихся условиях, «преступлением». Книга, как ее понимала Екатерина, была прежде всего покушением на «спокойствие», то есть в первую очередь на внутреннюю безопасность империи и позицию Екатерины как ее правительницы. Критика условий Российской империи, выраженная в путевых записках, с точки зрения провозглашенных государственных целей ставила под сомнение легитимность правления Екатерины. Иными словами, недостаточная защищенность личности в различных сферах жизни в описании Радищева превратилась в угрозу безопасности государства и его представителей. Литературное преломление сложных взаимодействий между различными видами не-/безопасности и их конкретными общественными проявлениями указывало на необходимость ограничения абсолютной власти, чтобы в конечном счете можно было повысить индивидуальную безопасность всех. При том, что свобода личности и произвол как угроза ей были у Радищева первостепенной темой, он также затрагивал на историческом примере Новгорода проблему угрозы групповой свободе (народов), а следовательно, и проблему коллективной безопасности.

Автор: реформатор или революционер?

Критика Радищева чаще всего понималась либо как предостережение о необходимости устранить описанные злоупотребления через реформы, либо как призыв к бунту или революции. К какому из прочтений склонялись заинтересованные читательницы и читатели, зависело раньше нередко от политически мотивированных познавательных интересов. Если – как уже было отмечено во введении – российскому правительству в XIX веке в основном и удавалось предотвратить распространение переиздания «Путешествия» в Российской империи, то существование произведения отнюдь не было забыто. Однако его исследование было затруднено. Лишь в XX веке условия коренным образом изменились: в архивах и рукописных собраниях были найдены дополнительные источники биографии Радищева и ранее неизвестные рукописи «Путешествия», с помощью которых удалось прояснить многие детали. Они также составляют основу эталонного в настоящее время издания «Путешествия» 1992 года376, подготовленного В. А. Западовым, которое заменило издание текста в рамках большого академического собрания сочинений Радищева 1938–1952 годов377.

В поисках предтеч революционного движения советские исследования с энтузиазмом обращались к Радищеву и его творчеству, видя в нем героического революционера, «сына народа», обличавшего крепостничество и угнетение378. Подобное относилось и к другим историографическим и литературоведческим школам, работавшим при сравнимых исторических предпосылках и сходных идеологических установках379. В исследованиях, ориентировавшихся на западную традицию, напротив, подчеркивалось, что Радищев при всей критике окружающей действительности все же скорее склонялся к реформам380.

Такая противоположность позиций отражала в XX веке различные политические обусловленные познавательные интересы, вытекавшие из системной конкуренции между буржуазным Западом и коммунистическим Востоком381. Звучали, впрочем, и голоса, которые находили в творчестве Радищева свидетельства как позиции революционера, так и интерпретации реформиста и оценивавшие это как двойственность382. Подобная противоречивость, по мнению Западова, разрешима, если принять во внимание рост революционного оптимизма не названного по имени путешественника у Радищева383.

Проблемы интерпретации четко обозначил берлинский историк Петер Хоффман, последовательно писавший о Радищеве с начала пятидесятых годов XX века в рамках своей деятельности в Университете имени Гумбольдта, а также в исторических институтах Академии наук ГДР. Как итог своих многолетних исследований Хоффман представил в 2010 году биографию, в которой он с учетом контекста возникновения произведений Радищева пересмотрел некоторые старые оценки. Работа включает историографический очерк и учитывает при этом специфические условия, в которых приходилось работать ученым при советской власти384. В российском литературоведении и историографии в последнее время Радищеву уделяется сравнительно немного внимания385. В сборнике, изданном Н. Д. Кочетковой, представлена общеевропейская перспектива386; встречается интерпретация «Путешествия» как пророчества о гибели Российской империи387; О. И. Елисеева представила общий биографический очерк для широкого круга читателей388. Если в фокусе оказывается лирика Радищева, прежний маркер революционера, похоже, более не подходит. Его скорее причисляют к «рыцарям Просвещения»389, что, в свою очередь, напоминает борца за свободу, каким он воспринимался в процитированных в начале «Грейфсвальдских новейших критических новостях» и, тем самым, по крайней мере в глазах части современной ему публики. С точки зрения личной или коллективной не-/безопасности роман до сих пор не рассматривался.

Происхождение и социализация

Радищев родился в 1749 году в Москве, но свои первые годы жизни провел в основном в деревне – в Немцове под Калугой, другое имение находилось в Верхнем Аблязове возле Саратова. Отец, Николай Афанасьевич Радищев (1728–1806), имел среди своих крестьян, очевидно, репутацию хорошего барина: когда окрестности Саратова в 1774 году были охвачены Пугачевским восстанием, крестьяне спасли барскую семью, спрятав ее от повстанцев390.

Отец Радищева получил основательное образование, говорил на нескольких языках и несколько лет служил офицером391. О его матери Фекле Степановне Радищевой (ок. 1735–1804) известно относительно мало. Она происходила из семьи Аргамаковых, которая состояла в родстве и свойстве с несколькими известными дворянскими семьями, включая Грибоедовых, Фонвизиных и Татищевых, то есть дворянской средой, скорее далекой от петербургского двора392. Этот семейный контекст сыграл важную роль для соответствующего статусу образования молодого Радищева, когда в 1756 или 1757 году он был принят в семью Михаила Федоровича Аргамакова (?–1764), дальнего кузена его матери, чтобы обучаться вместе с детьми Аргамакова в Москве393. Для этого приглашались профессора и учителя, преподававшие в недавно основанном Московском университете394, первым ректором которого был дядя Михаила Федоровича, Алексей Михайлович Аргамаков (1711–1757)395. В 1762 году Радищев был зачислен в только что основанный Екатериной Пажеский корпус в Санкт-Петербурге, переселившись в 1763 году в Санкт-Петербург. Здесь он продолжил свое школьное образование, но в то же время в качестве пажа имел обязанности при дворе. Это дало ему возможность собрать разнообразные впечатления о придворной жизни, получившие затем в «Путешествии» критическую оценку396.