Полная версия
Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках
Пока во Франции штурмовали Бастилию, Радищев хлопотал о разрешении на печать своего произведения. Оно было наконец получено им в конце июля 1789 года. Согласно показаниям на последующем процессе, работу над книгой он в основном завершил уже в 1788 году450. Очевидно, он совсем не обязательно ожидал преследования: отказ московского издателя печатать книгу из‑за ее содержания не вызвал его настороженности и тем более беспокойства451. Вместо этого он самостоятельно, с помощью специально купленного печатного станка, напечатал свою книгу тиражом около 650 экземпляров и внес еще несколько изменений в текст, который в итоге был опубликован анонимно452.
Подобный образ действий, учитывая прежний опыт, не кажется необычным. Годом ранее «Житие Федора Васильевича Ушакова» Радищева было опубликовано без возражений, несмотря на некоторые политически небезупречные пассажи. Уже довольно долгое время в газетах обеих столиц подробно сообщалось о революционных событиях во Франции. Декларация прав человека и гражданина, принятая французским Национальным собранием 26 августа 1789 года, также вышла в свет в русском переводе453. Как и почти повсюду в Европе, новости из Франции находили у образованной столичной публики столь же взволнованный, сколь и положительный прием. В противоположность этому российская императрица относилась к событиям во Франции с явным скепсисом454.
Екатерина II c беспокойством смотрела и на напряженное внешнеполитическое положение, в котором оказалась Россия. Вскоре после ее возвращения в августе 1787 года в Санкт-Петербург из триумфальной поездки в Крым, который был присоединен в 1783 году, Османская империя объявила России войну, чтобы противостоять дальнейшей экспансии. Военная обстановка осложнилась и грозила перерасти в опасную войну на два фронта после того, как шведский король Густав III (1746–1792) воспринял ситуацию как возможность для возвращения территорий, ранее утраченных в пользу России455. Шведский флот начал осаду Санкт-Петербурга, в конце мая 1790 года гром его пушек был слышен даже во дворце. Война тем самым давала о себе знать прямо в центре власти456. Неблагоприятное развитие военной ситуации как на севере, так и на юге империи беспокоило общественное мнение, о чем летом сообщал в Дрезден Георг Адольф Вильгельм фон Гельбиг (1757–1813), секретарь саксонского посольства в Санкт-Петербурге457.
В этой крайне напряженной ситуации императрица особенно нуждалась в сохранении внутреннего спокойствия. Именно в этот момент Радищев опубликовал свою книгу, которая при таких обстоятельствах произвела эффект разорвавшейся бомбы. Хотя его имя в произведении указано не было, Радищев быстро оказался под подозрением как его предполагаемый автор458. Императрица не скрывала своего возмущения – «бунтовщик, хуже Пугачова» (так!), как она высказалась своему секретарю Александру Васильевичу Храповицкому (1749–1801)459. Несмотря на сложную политическую и военную обстановку, Екатерина нашла время, чтобы полностью прочитать книгу и снабдить ее своими комментариями. Эти заметки в итоге были учтены при полицейском допросе Радищева460, арестованного 30 июня 1790 года и помещенного в Петропавловскую крепость461.
Если Радищев надеялся, что «Путешествие» будет воспринято как литературное произведение и императрица последует процитированному выше призыву из главы «Спасская полесть» – воспринимать критику не как враждебный, а как благонамеренный акт, – то его ожидало разочарование. Роман рисовал картину плохо управляемой страны; провозглашенные некогда в «Наказе» цели государства достигнуты не были, об экономически, юридически или социально обеспеченном положении для большей части населения не могло быть и речи. Подобный неутешительный итог должен был ставить под вопрос легитимность правления. Пример Франции, потрясенной народными волнениями и отстранением короля от власти, стал грозным предостережением, хотя летом 1790 года монархия там еще сохранялась. На этом фоне Екатерина как абсолютная правительница не могла не чувствовать в книге нападок и угрозы для себя лично.
Ощущение угрозы и личной обиды из‑за якобы недостаточного признания автором заботы о благополучии страны ощутимо в многочисленных, иногда очень эмоциональных комментариях императрицы. Это особенно явственно видно по ее комментариям к главе «Спасская полесть», полемически изображающей придворную жизнь во сне повествователя. Екатерина заподозрила за этим чувство зависти, то есть низменные побуждения автора. По ее мнению, это объяснялось удаленностью от двора, а значит, и от власти. Любовь к власти, которую приписывают правителям, Екатерина сама в себе не считала особенно выраженной, особо подчеркнув это в одном из комментариев462. В другом месте она оправдывает свою внешнюю и оборонную политику: «Убивство войною называемое, чево же оне желают, чтоб без обороны попасця в плен туркам, татарам, либо пакарится шведам»463.
Острая угроза войны на два фронта, по мнению императрицы, требовала военных контрмер, которые защищали бы как империю, так и ее население. В ее понимании это входило в задачи правительницы. Поэтому она отвергала криминализацию законной обороны страны.
Вопрос соотношения права и насилия Радищев затронул прежде всего в главе «Новгород». Ссылаясь на вече, он представил альтернативный государственный порядок, который пал жертвой московского великого князя. В этой связи Екатерине было важно обратить внимание на политику городской республики по отношению к Речи Посполитой, государству, которому новгородцы якобы подчинились и при этом выказали склонность к церковной унии. Московский правитель вследствие этого наказал лишь «отступников и изменников», однако при этом превысил должные границы, что она вполне признавала464. Тем не менее его действия были законными, поскольку основывались на монаршем праве465. Новгород, с ее точки зрения, не был политически самостоятельной единицей. Размышления Радищева о функции судебной инстанции она проигнорировала.
Не менее резко Екатерина отвергла критику крепостного права и рассуждения о его отмене (глава «Хотилов»). Хотя, будучи великой княгиней, она выступала против крепостничества и еще в начале своего правления пыталась склонить общественное мнение к его отмене. Однако она должна была признать, что элиты, на которые она опиралась, не были заинтересованы в изменении этих порядков. Поэтому она не стала продолжать этот важный реформаторский проект466. Ее комментарии к книге Радищева отражают опыт императрицы: по мнению Екатерины, дворяне-землевладельцы, которых коснется отмена крепостного права, не станут ни прислушиваться к рассуждениям Радищева, ни позволят себя в чем-либо убедить467. Кроме того, положение тех русских крепостных, которые подвластны хорошим господам, лучше, чем в других частях света468.
Эти замечания относятся к главе «Зайцово», в которой Радищев вкладывает в уста несчастного судьи аргументы в пользу права крестьян на сопротивление. Именно в изложенной там дискуссии, как полагает Екатерина, «изливается яд француской»469; право крестьян на сопротивление она не допускала. Злое деяние не дает права мстить деянием еще более злым. В крайнем случае она признавала право на самооборону при доказанной угрозе жизни470. Из весьма кратких заметок прежде всего видно, насколько высокой степенью угрозы, как она в целом считала, чреваты крестьянские восстания. Напоминанием о ее собственном соответствующем опыте могли послужить известия о крестьянских волнениях во Франции в июле и августе 1790 года, о «Великом страхе» (grande peur), которые были спровоцированы слухами о заговорах знати и мнимой угрозе со стороны разбойников и вызвали кризис внутренней безопасности Франции.
Чтобы показать российской публике, особенно дворянству, такие побочные эффекты революции, которую публика восторженно приветствовала, летом 1790 года в столичной прессе беспрепятственно разрешалось публиковать сообщения о «анархических» крестьянских волнениях471.
Ода «Вольность», фрагментарно включенная в «Путешествие», была однозначно воспринята Екатериной как революционная. Строки, повествующие о казни правителя, она понимала как выпад против своей собственной персоны, даже если речь в них шла об английской гражданской войне, что, судя по ее комментарию, она вполне осознавала. Поскольку она увидела угрозу своей личной безопасности как монарха, она приказала детально допросить Радищева о содержании оды и выяснить ее авторство472.
В итоге она вынесла о книге следующий вердикт: автор полностью «заражен французским заблуждением». Всеми мыслимыми способами он пытался разрушить уважение к властям, привести народ в возмущение, поднять его против своих господ и против правительства473. Спокойствие империи тем самым оказалось под угрозой. Екатерина отнюдь не расценивала текст как призыв к реформам. Необходимости улучшить положение крестьян и отменить крепостное право Екатерина к тому времени уже не видела: в начале своего правления, еще не определившись со своей позицией, она позволила негативному отношению дворянства увести ее от этих идей474. Основное внимание уделялось теперь обеспечению безопасности государства, отражению внешних угроз и поддержанию внутреннего порядка, «спокойствие» которого она не желала нарушать даже обсуждением реформаторских идей. Екатерина видела в сильном и безопасном государстве предпосылку для свободы и безопасности народа. Радищев же утверждал обратное: без безопасности индивида не может быть безопасности государства.
При этом, хотя императрица патологизировала автора как «зараженного французским заблуждением», она признавала его начитанность, богатое воображение и смелость475. Возможно, в этом кроется одна из причин, по которой Екатерина считала Радищева «хуже Пугачева». Но она не только увидела в нем свое зеркальное отражение – то, что он, как и она сама, воспринял идеи Просвещения и облек их в форму политических аргументов. Более болезненным для императрицы должно было стать осознание того, что писатель, учитывая его образование и учебу в Лейпциге, для которой она некогда сама написала инструкцию, был продуктом ее собственной образовательной и реформаторской политики. Благосостояние, слава, счастье и покой должны были стать результатом ее просвещенного правления, легитимировать ее власть и обеспечить ее на долгие годы. Однако Радищев извлек из своего знакомства с идеями Просвещения иные выводы и во время своей службы на государственных постах отнюдь не считал Россию хорошо управляемой.
Его взгляд на вещи, выведенный из практики, поколебал идеальную картину легитимного правления, которую просвещенная императрица желала видеть в своем правительстве. В романе-путешествии Радищев, напротив, косвенно вынес ей уничижительный вердикт, который она едва ли могла принять: «Птенцы учат матку»476.
Заключение24 июля 1790 года Радищеву был вынесен смертный приговор, утвержденный в августе Сенатом. Екатерина была не уверена в этом отношении и отправила книгу своему конфиденту, князю Григорию Александровичу Потемкину (1739–1791), находившемуся на фронте Русско-турецкой войны. Потемкин успокоил монархиню и рекомендовал проявить великодушие477. Она не отвергла его ходатайства, тем более что перелом в войне со Швецией, приведший к миру в августе 1790 года, дал ей повод проявить милость: смертный приговор был заменен на десятилетнюю ссылку в Сибирь478.
Ссылку Радищев отбывал в Илимске, куда за ним последовали его свояченица и будущая вторая жена вместе с младшими детьми и слугами479. Там же было написано и философское сочинение «О человеке, и его смертности и бессмертии»480. После смерти Екатерины II в ноябре 1796 года ее сын Павел I (1754–1801), которого она решительно держала на удалении от власти, попытался во всех возможных сферах отмежеваться от политики своей матери. Для Радищева это означало, что в ноябре 1796 года он получил разрешение досрочно покинуть место своей ссылки. Ее остаток ему было позволено провести под надзором полиции в Немцове, в одном из имений, принадлежавших семье481.
Дальнейшее правление Павла I, который культивировал образ абсолютного монарха со склонностью к военным парадам и оттолкнул элиты, поддерживавшие правление его матери, Радищев мог наблюдать лишь издалека. Новый царь, как и его предшественница, стремился оградить империю от революционных влияний. Это влекло за собой ужесточение цензуры и контроль над общественным мнением482. Радищев был обречен на бездеятельность и, поскольку у него были отняты не только все ордена, но, прежде всего, все дворянские привилегии – включая право владеть крепостными, – не мог наладить хозяйство разоренного и обремененного долгами поместья. Финансовые заботы и материальная нестабильность сопровождали его до конца жизни483.
Прошение Радищева от декабря 1800 года с просьбой разрешить ему поездку из Немцова в столицу, чтобы повидать одного из своих сыновей, возможно, еще дошло до Павла, но, по-видимому, осталось без ответа484. В марте 1801 года царь, ненавидимый большей частью дворянства, пал жертвой дворцового переворота. Целью последнего было заставить Павла отречься от престола в пользу своего сына Александра I (1777–1825), но переворот закончился убийством. В очередной раз здесь проявилась проблема безопасности личности правителя, которая в значительной степени зависела от лояльности его окружения.
Похоже, это обстоятельство вполне осознавал Александр I, который, к огорчению своей матери Марии Федоровны (1759–1828), не стал преследовать виновных в смерти Павла I. Тем не менее новый царь старался достичь согласия и повысить степень участия элит, поставив свое правление в рамки права и закона. Он продолжил пример своей бабки Екатерины и одновременно в большей степени, нежели она, пробудил надежды на конституцию и на новую эпоху реформ, которые вначале определили его образ в глазах публики, в том числе и за пределами России485.
С энтузиазмом встреченное всеми восшествие на престол Александра I означало для Радищева, что ему были возвращены дворянские привилегии и ордена486. Однако запрет на его главное произведение оставался в силе. Тем не менее текст распространялся в списках в заинтересованных кругах487. Саксонский секретарь Гельбиг, сообщая о деле Радищева, отмечал, что многие русские старались раздобыть экземпляр романа «Путешествие», хотя правительство всеми способами старалось предотвратить его распространение488. Попытка вновь опубликовать произведение, однако, провалилась, так как снова не нашлось издателя, который согласился бы его напечатать489.
Благодаря профессиональной квалификации и по рекомендации своего старого покровителя Воронцова Радищев был приглашен к работе в Комиссию составления законов490. Разочарованный тем оборотом, который приняла Французская революция с ее террором, писатель принял предложение. Его надежда увидеть воплощенными идеалы Просвещения и связанные с ними общественные изменения теперь возлагалась на монархию, о чем свидетельствует строка из написанного в 1801 году стихотворения «Осьмнадцатое столетие»: «Мир, суд правды, истина, вольность лиются от трона»491. Работа в Комиссии составления законов, возможно, казалась ему менее опасным путем для привнесения собственных идей в правительственные реформы. Однако вскоре ему пришлось убедиться, что его взгляды по-прежнему считаются революционными492. Хотя Воронцов предупреждал его, но намек председателя Комиссии Петра Васильевича Завадовского (1739–1812) на то, что он может быть вновь сослан, стал для психически и физически надломленного Радищева таким тяжелым потрясением, что в сентябре 1802 года он покончил с собой493.
Даже самоубийство Радищева, как таковое замолчанное в обществе, в свете его романа-путешествия несло в себе угрозу. В главе «Крестцы» отец прощался со своими сыновьями со следующими словами:
Если ненавистное счастие истощит над тобою все стрелы свои, если добродетели твоей убежища на земли не останется, если, доведенну до крайности, не будет тебе покрова от угнетения, – тогда воспомни, что ты человек, воспомяни величество твое, восхити венец блаженства, его же отъять у тебя тщатся. – Умри. – В наследие вам оставляю слово умирающего Катона494.
Упоминание римского государственного деятеля, идеализированного как героя свободы и защитника республиканской формы правления против монархической тирании, было способно представить смерть Радищева в ином свете и создать образ мученика за свободу. Фигура Катона была вполне знакома публике. Джозеф Аддисон (1672–1719) написал в 1712 году трагедию «Катон». Пьеса, впервые поставленная в 1713 году, имела успех, а впечатляющий монолог героя в пятом акте был известен русской публике по крайней мере с 1772 года, когда русский перевод был напечатан в журнале «Вечера»495.
Скандала вокруг самоубийства, однако, удалось избежать, поскольку царь послал своего лейб-медика к ложу умирающего и распорядился устроить Радищеву похороны на кладбище, пытаясь таким образом взять под контроль публичные интерпретации произошедшего496.
Тем не менее стало очевидно, что Александр I подходил к проблеме общественной безопасности иначе. В трансфере идей он видел меньшую опасность, чем его отец или бабка. Однако ключевые вопросы относительно механизмов коммуникации в связи с возможными угрозами оставались нерешенными. С одной стороны, Александр I разделял принципы Екатерины II относительно легитимной власти и ее ориентации на законность, с другой – оставлял правила общественного дискурса неопределенными. Так пробуждались надежды, которые требовали перемен и создавали для самодержавия новую опасную ситуацию. В своем романе Радищев затрагивал угрозы, которые могли обладать огромной разрушительной силой как для жителей, так и для государства. Борьба власти с романом эти угрозы из мира отнюдь не устраняла.
Перевод с нем.: Д. А. СдвижковСписок использованной литературы и источниковА. Н. Радищев: Русское и европейское просвещение / Ред. Н. Д. Кочеткова. СПб., 2003.
Аббат де Мабли. Размышления о греческой истории. СПб., 1773.
Бабкин Д. С. А. Н. Радищев. Литературно-общественная деятельность. М., 1966.
Бабкин Д. С. Процесс А. Н. Радищева. М.; Л., 1952.
Боден Р. Семиотика скандала в жизни и творчестве Радищева // Семиотика скандала / Ред. Н. Букс. Париж; М., 2008. С. 156–178.
Большухина Н. П. Рыцари просвещения: Тредиаковский, Радищев, Пушкин // Н. П. Большухина. Рыцари просвещения. Русская лирика Нового времени. Сборник. Монография. Статьи. Ярославль, 2018. С. 174–198.
Дневник А. В. Храповицкого, 1782–1793 / Ред. Н. А. Барсуков. СПб., 1874.
Елисеева О. И. Радищев. М., 2015.
Западов В. А. История создания «Путешествия из Петербурга в Москву» и «Вольности» // А. Н. Радищев. Путешествие из Петербурга в Москву. Вольность / Изд. В. А. Западов. СПб., 1992. С. 475–623.
Златопольская А. А. Проблема общественного договора в зеркале русской мысли века Екатерины. Восприятие идей Руссо и Монтескье // Философский век: Альманах. Т. 11. СПб., 1999. С. 52–65.
Каменский А. Б. «Под сению Екатерины…» Вторая половина XVIII века. СПб., 1992.
Кантор В. К. Санкт-Петербург, Российская империя против российского хаоса. К проблеме имперского сознания в России. М., 2008.
Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Запретная мысль обретает свободу. 175 лет борьбы вокруг идейного наследия Радищева. М., 1966.
Кочеткова Н. Д., Татаринцев А. Г. Радищев, Александр Николаевич // Словарь русских писателей XVIII века / Ред. А. М. Панченко. Т. 3. СПб., 2010. С. 16–29.
Левитт М. Ч. Диалектика видения в «Путешествии из Петербурга в Москву» Радищева // А. Н. Радищев: Русское и европейское просвещение / Ред. Н. Д. Кочеткова. СПб., 2003. С. 36–47.
Лотман Ю. М. Радищев и Мабли // Он же. Собрание сочинений. Т. 1. М., 2000, С. 45–71.
Макогоненко Г. П. Радищев и его время. М., 1956.
Наказ императрицы Екатерины II, данный Комиссии о сочинении проекта нового Уложения / Изд. Н. Д. Чечулин. СПб., 1907.
О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева с предисловием Искандера / Изд. А. И. Герцен. London, 1858.
Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины Второй. Просвещенный абсолютизм в России. М., 1993.
Полной французской и российской лексикон, с последнего издания лексикона французской академии на российской язык переведенный собранием ученых людей. Т. 1. СПб., 1786.
Пушкин А. С. Путешествие из Москвы в Петербург // Полное собрание сочинений: В 10 т. Т. 6. М., 1976. С. 333–359.
Радищев А. Н. Житие Федора Васильевича Ушакова // Он же. Полное собрание сочинений. Т. 1. М.; Л., 1938. С. 153–212.
Радищев А. Н. О человеке, и его смертности и бессмертии // Он же. Полное собрание сочинений. Т. 2. М.; Л., 1941. С. 37–141.
Радищев А. Н. Осмнадцатое столетие // Он же. Полное собрание сочинений. Т. 1. М.; Л., 1938. С. 127–129.
Радищев А. Н. Полное собрание сочинений: В 3 т. М.; Л., 1938–1952.
Радищев А. Н. Прошение на имя Павла I // Он же. Полное собрание сочинений. Т. 3. М.; Л., 1952. С. 533–534.
Радищев А. Н. Путешествие из Петербурга в Москву. Вольность / Изд. В. А. Западов. СПб., 1992.
Радищев А. Н. Путешествие из Петербурга в Москву. СПб., 1905.
Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 10. СПб., 1872.
Светлов Л. Б. А. Н. Радищев. Критико-биографический очерк. М., 1958.
Семенников В. П. Ода «Вольность» (Очерк ее литературной истории) // Он же. Радищев. Очерки и исследования. М.; Пг., 1923. С. 1–24.
Семенников В. П. Политический облик Радищева (Черты характеристики) // Он же. Радищев. Очерки и исследования. М.; Пг., 1923. С. 25–82.
Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 23. М., 1996.
Словарь русского языка XVIII века. Вып. 6. Л., 1991.
Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. 3. СПб., 1903.
Старцев А. И. Радищев. Годы испытаний. Очерки. М., 1990.
Странге М. М. Русское общество и французская революция, 1789–1794 гг. М., 1956.
Татаринцев А. Г. Радищев в Сибири. М., 1977.
Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. Т. 1: От Петра I до смерти Николая I. М., 2002.
Шторм Г. П. Потаенный Радищев. Вторая жизнь «Путешествия из Петербурга в Москву». М., 1974.
A. N. Radiščev und Deutschland. Beiträge zur russischen Literatur des ausgehenden 18. Jhs. / Hrsg. R. Fischer, E. Hexelschneider. Berlin, 1969.
Andronikaschwili S. Ekaterina II. – Kaiserin und Salondame zwischen Literatur und Politik // Europa – ein Salon? Beiträge zur Internationalität des literarischen Salons / Hrsg. R. Simanowski, H. Turk, T. Schmidt. Göttingen, 1999. S. 89–105.
Bartlett R. Die Rationalität der Leibeigenschaft in Russland in der Regierungszeit Katharinas II. // Katharina II., Russland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 403–419.
Bartlett R. Educational Projects in the First Decade of the Reign of Cathrine II, 1762–1772 // Russische Aufklärungsrezeption im Kontext offizieller Bildungskonzepte (1700–1825) / Hrsg. G. Lehmann-Carli, M. Schippan, B. Scholz, S. Brohm. Berlin, 2001. S. 109–124.
Beckmann J. Beyträge zur Geschichte der Erfindungen. Bd. 1. Leipzig, 1783.
Butenschön M. Maria, Kaiserin von Russland. Die Württembergerin auf dem Zarenthron. Darmstadt, 2015.
Carrère d’Encausse H. Catherine II. Un âge d’or pour la Russie. Paris, 2002.
Chappe d’Auteroche. Voyage en Sibérie fait par ordre du roi en 1761. 2 vols. / Ed. M. Mervaud. Oxford, 2004.
Chappe d’Auteroche J. Voyage en Sibérie, fait par ordre du Roi en 1761. 2 vols. Paris, 1768.
Debreczeny P. Social Functions of Literature. Alexander Pushkin and Russian Culture. Stanford, 1997.
Engel-Braunschmidt A. Modernisierung durch Literatur: Ch. F. Gellerts «Betschwester» und Katharinas «O Zeit!» // Rußland zur Zeit Katharinas II. Absolutismus – Aufklärung – Pragmatismus / Hrsg. E. Hübner, J. Kusber, P. Nitsche. Köln; Weimar; Wien, 1998. S. 235–251.
Fleischhacker Н. Mit Feder und Szepter: Katharina II. als Autorin. Stuttgart, 1978.
Grasshoff H. Radiščevs «Reise» und ihre Stellung innerhalb der zeitgenössischen literarischen Strömungen // A. N. Radiščev und Deutschland. Beiträge zur russischen Literatur des ausgehenden 18. Jhs. / Hrsg. R. Fischer, E. Hexelschneider. Berlin, 1969. S. 59–71.
Gukovskij G. A. The Empress as Writer // Cathrine the Great. A Profile / Ed. M. Raeff. New York, 1972, P. 64–89.
Hillert S. Neue Materialien aus der Leipziger zeitgenössischen Presse über den Aufenthalt der russischen Studenten in Leipzig 1767–1769 // A. N. Radiščev und Deutschland. Beiträge zur russischen Literatur des ausgehenden 18. Jhs. / Hrsg. R. Fischer, E. Hexelschneider. Berlin, 1969. S. 29–41.
