Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках

Custine A. de. La Russie en 1839. Paris, 1843.

Delumeau J. Rassurer et protéger, le sentiment de sécurité dans l’Occident d’autrefois. Paris, 1989.

Heidegger M. Sein und Zeit. Tübingen, 1967.

Kahn A. «Blaženstvo ne v lučach porfira»: histoire et fonction de la tranquillité (spokojstvie) dans la pensée et la poésie russes du XVIIIe siècle, de Kantemir au sentimentalisme // Revue des études slaves. 2002. Vol. 74. № 4. P. 669–688.

Pickhan G. Über der ewigen Ruhe. Zur Entstehungs- und Rezeptionsgeschichte einer russischen Stimmungslandschaft // Zeitenblicke. 2011. Bd. 10. № 2. http://www.zeitenblicke.de/2011/2/Pickhan/index_html (последнее обращение: 06.04.2022).

Reichelt S. G. Johann Arndts «Vier Bücher von wahrem Christentum» in Russland. Vorboten des neuzeitlichen interkulturellen Dialogs. Leipzig, 2011.

Schierle I. «Syn otecestva» // Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit / Hrsg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2006. S. 347–367.

Schierle I. Patriotism and Emotions // Ab Imperio. 2009. № 3. P. 65–93.

Sdvizkov D. Russian and German Ideas of the West in the Long 19th Century: Entanglements of Spatial Identitites // Germany and «The West»: the History of a Modern Concept / Ed. by R. Bavaj, M. Steber. New York; Oxford, 2017. P. 97–110.

Sommer W. Gottesfurcht und Fürstenherrschaft. Studium zum Obrigkeitsverständnis Johann Arndts und lutherischer Hofprediger zur Zeit der altprotestantischen Orthodoxie. Göttingen, 1988.

Stadler W. Pragmatik des Schweigens: Schweigeakten, Schweigephasen und handlungsbegleitendes Schweigen im Russischen. Frankfurt am Main, 2010.

Willems M. Das Problem der Individualität als Herausforderung an die Semantik im Sturm und Drang. Tübingen, 1995.

Франциска Шедеви

Доверие и процедуры

Императорская семья и кризис безопасности после восстания декабристов 1825 года
Введение

В государствах с монархической и тем более автократической формой правления, таких как Российская империя в начале XIX века, все вопросы безопасности неизбежно вращались вокруг фигуры правителя240. В таких государствах правитель241 берет на себя главную ответственность за безопасность своих подданных; он выстраивает вокруг себя систему, которая должна легитимировать его единоличное положение – и которая тем самым становится первой линией защиты от возможных нападений, поскольку в такой системе автократ является основной мишенью для посягательств как в идейном, так и в физическом смысле.

Чем больше у правителя оказывается регуляторной власти, тем важнее и интереснее вопрос о том, как он или она подходит к постановке и осмыслению всего комплекса проблем безопасности, которые, в свою очередь, тоже становятся более острыми. На основе этого можно делать выводы об имеющемся у правителя представлении о самом себе, своей задаче, а возможно, и миссии, о его психологическом состоянии и мерах безопасности в виде механизмов упреждения или защиты, на которые он полагается; кроме того, это позволяет показать, какие изменения происходили в системе после преодоления тех или иных кризисов безопасности. Те же соображения применимы и к ближайшему окружению правителя, то есть людям, которые находятся рядом с ним (или с ней), формируют его взгляды или дают ему советы, а значит, обладают собственной значимостью и заслуживают отдельного внимания. С этой точки зрения вопросы о том, как наделенные огромной регуляторной властью автократические правители понимают безопасность в своем ближайшем личном окружении, затрагивают, с одной стороны, структуры всей социально-политической системы, включая население в целом с его жизненным опытом и перспективами; с другой стороны, такие вопросы все же приходится рассматривать индивидуально и с учетом множества субъективных критериев.

Эмпирический ключ к этому дает факт, также имеющий отношение к сложившимся структурам: в прошлом правители обычно были неразрывной частью семьи, династии, а близкие им с детства братья и сестры во взрослом возрасте часто оказывались за границей – в основном вследствие династических браков. Для исторических исследований это обстоятельство имеет то преимущество, что на больших расстояниях общение между этими ближайшими родственниками могло происходить только в письменной форме и, в отличие от устного общения при дворе, сохранилось в архивах. В идеале привлечение таких источников, как частные письма членов династий, например братьев и сестер, может дать представление о психике и субъективных, индивидуальных представлениях и приобретенных убеждениях правителей и их личного окружения. Частные письма предоставляли членам этого самого близкого круга наибольшую степень свободы в том, что касается изъявления чувств, обмена советами, словами ободрения и даже серьезной критикой, поиска подтверждения, преодоления сомнений, – короче говоря, давали возможность лично убедиться в правомерности своих мыслей и поступков. Это касается не только чрезвычайных ситуаций и серьезных кризисов, но именно в последнем случае переписка становится особенно интересной. Ведь результаты осмысления происходящего, то есть те формы культуры безопасности, которые отражены в личных письмах, могут не только объяснить политику той эпохи для сегодняшних исследователей, но и, возможно, реально и ощутимо влияли на нее в то время242.

В настоящей статье анализируются аспекты переписки великой княгини Марии Павловны, старшей сестры Николая I и с 1804 года супруги наследного принца Саксен-Веймар-Эйзенахского, связанные с политикой безопасности. Как она, находясь при далеком от российской столицы Веймарском дворе, описывала, осмысливала и оценивала ситуацию и динамику безопасности в Петербурге, сначала, с декабря 1825 по февраль 1826 года в своей спонтанной реакции, и впоследствии, при зрелом размышлении по прошествии некоторого времени в июне–июле 1826 года? Какие поведенческие модели и стратегии она (сознательно или бессознательно) использовала, какие конкретные предложения по обеспечению будущей стабильности выдвигала в своих письмах? Даже приведенный здесь анализ относительно небольшой выборки из в общей сложности очень обширного корпуса писем позволяет выявить два таких ключевых аспекта в российско-европейском контексте: во-первых, важность доверия – и, следовательно, личностное, человеческое измерение; во-вторых, важность процедур стабилизации безопасности – и, таким образом, историко-правовое измерение, которое в контексте частных, внутрисемейных писем приобретает новую, нетривиальную сторону: а именно новое личностное измерение субъективных факторов, определяющих историко-правовые процессы, которое требует дальнейшего исследования в рамках будущих работ. В качестве конкретного примера в настоящей статье рассматривается восстание декабристов 1825 года, которое в то время, несомненно, считалось одной из первоочередных угроз безопасности Российского государства и его властей.

Дж. Доу. Портрет великой княгини Марии Павловны. 1822 г. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фото: П. С. Демидов

Восстание декабристов и его последствия с точки зрения безопасности

Хотя восстание было быстро подавлено, оно стало переломным событием с долговременными последствиями, особенно с точки зрения безопасности243. Во-первых, оно не только произошло практически неожиданно в самом центре столицы, но к тому же вскоре стало известно, что его лидеры уже давно состояли в тайных обществах внутри страны и им удалось еще на некоторое время продолжить восстание на южных окраинах империи. Во-вторых, цели декабристов были качественно новыми и уже не сводились только к традиционным требованиям русской дворянской оппозиции, добивавшейся расширения политических прав и местного самоопределения для своего собственного сословия; теперь они включали в себя новые, республиканские требования, которые в своей логике доходили вплоть до необходимости цареубийства. В-третьих, восстание имело последствия, важные с точки зрения политики безопасности: с одной стороны, оно произошло в символически сложный момент вступления Николая I на престол, который и без того был омрачен ранней, внезапной смертью Александра I в далеком Таганроге и открывшимся нарушением порядка престолонаследия: Александр, сам не имевший детей, не позднее 1822 года поставил своих братьев Константина и младшего, Николая, в известность о планируемой передаче престола последнему; однако он не объявил об этом официально и тем самым не дал своим подданным возможность осознать правомерность данного решения. Ричард Уортман описывает, как Николай справлялся с психологической травмой своего вступления на престол244. Согласно ему, Николай не только не преуменьшал опасность данного бунта и не пытался провести последовавший за этим уголовный процесс как можно быстрее и незаметнее, как это сделала его бабка Екатерина II в случае с Пугачевским восстанием; напротив, Николай делал все возможное, чтобы превратить восстание в центральный элемент и источник своей легитимности как правителя и постоянно чуть ли не в режиме самобичевания напоминать о нем самыми разными способами. Тем самым, по мнению Уортмана, Николай хотел изолировать группу повстанцев как чуждый его империи элемент. В качестве контрпроекта он создал себе образ автократического правителя, вернувшего богоугодный порядок; сильного защитника от опасности, которой, по его мнению, оказалось подвергнуто все государство245. Уортман интерпретирует эту стратегию как радикальный прорыв консерватизма в борьбе против рациональных западных идей, представителями которых были изображены декабристы. Идей, которые, согласно этой трактовке, были чужды русской национальной сущности, идеальному единодушию правителя и народа – но которые, тем не менее, смогли пустить корни в России в эпоху его старшего брата, покойного Александра I. По сути, это была стратегия, направленная на то, чтобы в какой-то степени нейтрализовать либерализм или, по крайней мере, эксцентричные его проявления при старшем брате. Речь шла также о сохранении легитимности династической традиции, достаточно уязвимой в России246.

Николай лично принимал активное участие в судебном процессе над декабристами, включая допросы и расследования, проводившиеся специально назначенной им комиссией. Кроме того, спустя полгода после восстания он создал III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии247 – тайную полицию, которой суждено было остаться неразрывно связанной с его именем248.

В духе новой стабильности, основанной на консервативных принципах, Николай I требовал от себя и своих подданных абсолютной лояльности государству и сам скрупулезно воплощал пример такой лояльности. В письмах, которые пишет его сестра Мария Павловна сразу после восстания, используется лексика, идеально, как нам представляется, подчеркивающая этот образ: в них говорится о «conduite <…> belle et noble» («прекрасном и благородном поведении»)249, а также о том, что «Николай умеет сочетать величие с непоколебимостью»250. Убежденность в том, что Николаю помогает сам Бог, также прослеживается в каждом письме Марии Павловны251; к этому, однако, примешивается контекст, согласно которому Николай предстает и как фигура, которая ввиду «жестоких необходимостей, проистекающих из его положения»252 заслуживает не только восхищения, но скорее сострадания253. Он не просто получал помощь свыше, но, как подчеркивается, получал, потому что нуждался в ней.

В письмах Марии Павловны прослеживается разница в отношении к братьям Александру и Николаю по нескольким параметрам. Во-первых, смерть Александра, разумеется, была для Николая не меньшим потрясением, чем для всей семьи, и ему внезапно пришлось иметь дело с новыми, серьезными вызовами. Во-вторых, соглашаясь с трактовкой Ричарда Уортмана, в царской семье существовало своего рода разделение ролей. К «сценарию» Николая относилось сожаление по поводу жертвенности и в еще большей степени ее признание, для Александра преобладал отрешенный, ангелоподобный и при этом героически-победоносный образ254. В-третьих, сравнение с письмами Марии Павловны, написанными при жизни Александра, наводит на мысль, что Николай, даже став императором, оставался в ее глазах младшим братом: «pauvre garçon» («бедный мальчик»)255 – даже будучи царем. Он не смог стать для старшей сестры таким же авторитетом, каким при жизни был старший брат Александр, которым Мария Павловна восхищалась и которого почитала, несмотря на все личные разногласия и болезненные конфликты256.

Переписка Марии ПавловныИсточники и изучение

В 1926 году в Советском Союзе было издано собрание первоисточников «Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи»257. Еще один сборник первоисточников был опубликован в 2007 году258. Однако, поскольку крайне обширный архив Марии Павловны (включая письма ее корреспондентов, умерших до нее) по большей части хранится в Веймаре и доступ к нему был предоставлен лишь относительно недавно, в более ранних публикациях эти документы и их анализ отсутствуют. Веймарский фонд стал объектом систематического изучения только после первого издания ранних дневников Марии Павловны, подготовленного Е. Дмитриевой и В. Кляйн в 2000 году259. По этой причине рассматриваемый в настоящей статье вопрос остается малоизученным.

Переписка Марии Павловны и Николая I на протяжении всего царствования была проанализирована в статье, также написанной Виолой Кляйн260. Она показывает, что в этот период, ознаменованный реформами, революцией и реакцией, Мария Павловна пыталась выступать в роли посредницы между Веймаром и Россией; в своем либеральном Великом герцогстве она пыталась заручиться пониманием в отношении авторитарного курса брата, ссылаясь в качестве аргумента на отличия сложившейся в Российской империи ситуации. Для целей настоящей статьи данный контекст, описанный Виолой Кляйн, важен по обратным соображениям. Вдохновленные Западом политические идеи декабристов в России легко ассоциировались с предвестниками Просвещения и радикальной оппозиции в Веймаре261. Ведь события «горячей фазы» в 1817–1819 годах – Вартбургское празднество, политически мотивированное убийство Августа фон Коцебу и Веймар как эпицентр кризиса – в декабре 1825 года были еще очень недавними. Соответственно, в статье ставится вопрос не о том, как Россию воспринимали в Веймаре, а, наоборот, о том, какую роль играл веймарский контекст в письмах Марии Павловны в Россию262.

В статье Рафаэля Утца приводится анализ дневников Марии Павловны и ее переписки с Николаем I в период до смерти Гёте в марте 1832 года; на этот период пришлось и Ноябрьское восстание в Польше. Утц утверждает, что Мария Павловна была настоящей политической советницей царя, предостерегавшей его в том числе от принятия драконовских мер263. Для целей настоящей статьи, посвященной предшествующему периоду, то есть восстанию декабристов и его непосредственным последствиям, необходимо отметить, что по крайней мере в Веймаре подобных писем между братом и сестрой за период до марта 1826 года не сохранилось, за исключением двух264. В одном из этих двух сохранившихся писем, датированном 4 января 1826 года, Николай пишет сестре: «Только чувство того, что я исполнил свой долг пред Богом и пред людьми, может поддержать меня в моем ужасном положении»265.

Это высказывание еще раз подтверждает тезис Уортмана о самопрезентации Николая: он выполнял свой долг, жертвуя собой, действуя самостоятельно и в одиночку266.

В остальном одних только писем в архиве Марии Павловны чрезвычайно много267. Приведенный в этой статье анализ необходимо предварить замечанием, что и здесь рассмотрены не все имеющиеся в фонде письма. Анализ всех писем возможен только в рамках отдельного, более масштабного проекта, каковой было бы очень желательно провести в будущем: ведь это позволило бы исследовать обширную параллельную переписку, обладающую уникальной источниковой ценностью, и на этой новой основе по-новому подойти к изучению не только восстания декабристов, но и еще предстоявших процессов и событий в Европе, включая кризисы268.

Корпус писем, проанализированных при написании данной статьи, включает в себя письма Марии Павловны с декабря 1825 по февраль 1826 года (непосредственные реакции на восстание) и с июня по июль 1826 года (параллельно с завершением процесса над декабристами), адресованные ее матери (а также матери Александра и Николая), вдовствующей императрице Марии Федоровне. Эти письма (в том числе и не попавшие в выборку) не только покрывают весь указанный период269. Их двойная ценность в том, что, как это завелось еще при Александре I, информация и без того попадала к Марии Павловне в основном через Марию Федоровну, так что после многих лет интенсивной ежедневной переписки им не пришлось в сложившейся экстремальной ситуации начинать с налаживания канала коммуникации. На следующем этапе (уже выходящем за рамки данной работы) требуется, исследовав источники, находящиеся в Санкт-Петербурге, попытаться найти ответ на вопрос, в какой степени письма Марии Павловны влияли на взгляды и поступки в российской столице.

Восстание декабристов в письмах Марии Павловны

Зимой 1825/26 года Мария Павловна оказалась в ситуации, которая стала для нее, возможно, наиболее экстремальной, включая предыдущие 21 год. При этом – как можно судить по письмам – в центре внимания было вовсе не восстание как таковое: письма Марии Павловны скорее полны памятью о «Нем» [подчеркнуто в письме!]270, «notre Cher Ange»271 («нашем дорогом ангеле»), Александре I, чья смерть, собственно, и стала причиной несчастья – «notre malheur»272.

Первая реакция: Александр I в центре внимания

Существенным мотивом писем Марии Павловны является осмысление, как она пишет, «жестокой, невосполнимой утраты»273, совпавшее по времени с последовавшими сразу за смертью Александра бурными обстоятельствами. В этом смысле восприятие Марией Павловной событий восстания неразрывно переплелось с ее реакцией на переживаемую утрату. Письма четко отражают растущий уровень ее информированности и степень ее собственной рефлексии. Так, Мария Павловна сначала спонтанно записывает простую мысль о том, что «Бог хотел избавить его [Александра] от дальнейших страданий и переживания человеческой низости»274 и поэтому помог ему уйти из жизни еще до восстания. Однако вскоре такие ободряющие заявления, черпаемые из непреходящего репертуара утешительных фраз, в письмах Марии Павловны стали перемежаться сообщениями о вселяющих тревогу разговорах с другими, порой более осведомленными людьми. Принцесса с надлежащей осторожностью поднимала тревожный вопрос о том, неужели появление мятежных тенденций оказалось незамеченным во время правления Александра. «[В]едь полагали, что он был любим своим народом»275 – так, например, 27 января 1826 года Мария Павловна пересказала слова графини Витгенштейн276, переадресовав матери эту подчеркнутую в письме фразу в виде открытого вопроса.

Уже в начале февраля 1826 года она открыто высказала предположение о том, что Александр должен был знать о заговоре против него. Вернее, ее интересовало, кому еще он сообщил об этом перед смертью. Тут в письме Марии Павловны появляется князь Меттерних, бывший в глазах принцессы если не антагонистом-недоброжелателем, то фигурой, вызывавшей у нее раздражение еще со времен конфликтов 1817–1819 годов, когда Веймар оказался в эпицентре международных политических катаклизмов277. Мария Павловна писала 4 февраля:

Ныне говорят, ссылаясь на источник, представляющийся достоверным, что наш любимый в Бозе почивший незадолго до своей кончины был предостерегаем князем Меттернихом о заговорах против него и безопасности государства: неужели и впрямь сам князь Меттерних известил об этом брата? Вы несомненно знаете это, дорогая матушка278.

В этом письме Мария Павловна все еще была на стадии первичного сбора фактов, который, поскольку она находилась далеко в Веймаре, оказался затяжным, но незаменимым. Поэтому в данном месте письма никаких дополнительных комментариев не последовало. Оборот «Est-ce (que)…?», который не раз встречается в ее письмах в начале предложений и который можно перевести примерно как «Верно ли, что…?», также указывает на то, что ей в первую очередь были нужны факты и она жаждала подробной информации о происходящем. Принцесса хотела знать, что произошло в Петербурге, и пыталась в Веймаре отделить достоверные новости от просто слухов. То, что ее расспросами всегда невольно руководили и мысли о покойном Александре, становится особенно видно по вопросу, заданному совершенно неожиданно посреди других вопросов и безо всякой связи с ними: «Верно ли, что его предали упокоению в греческом монастыре в Таганроге?»279 Этот вопрос не имел никакого отношения к восстанию; принцессе были важны все подробные обстоятельства внезапной и трудно поддающейся осмыслению утраты, почтительное и достойное (в том числе из соображений политической необходимости) обращение со скончавшимся далеко от нее братом. Поэтому первый фундаментальный вывод, который можно сделать, проанализировав ее письма к Марии Федоровне, следующий: в письмах всегда присутствовала мысль об Александре I. Александр был образцом, по которому Мария Павловна мерила других своих братьев; его имя писалось в письмах отдельно, в то время как Константина, Михаила и даже нового царя Николая она почти всегда упоминала вместе280. Впоследствии мысль об Александре сопровождала Марию Павловну и в ее размышлениях о стабилизации ситуации и о мерах, принимаемых Николаем после восстания.

Земельный архив Тюрингии – Главный государственный архив Веймар, архив великогерцогского дома (Landesarchiv Thüringen – Hauptstaatsarchiv Weimar, Großherzogliches Hausarchiv. A XXV Korrespondenzen. R 170, Bl. 4r, 4v)

Этапы осмысления

Первые известия о восстании Мария Павловна очень туманно упоминает в своем письме от 5 января 1826 года. Она получила тревожные новости через курьера из Лейпцига и Берлина, не зная, откуда они поступили – из Варшавы или напрямую из Петербурга281. 6 января пришла депеша от дрезденского посланника Ханыкова, посланная с целью проинформировать ее о хронике событий («la journée») 14 (26) декабря282.

На этом самом первом этапе в начале января переписка оказалась в некотором смысле обоюдно парализована тем, что мать Марии Павловны не могла заставить себя писать, а сама она «не могла держать перо от волнения»283. В то же время она с нетерпением ждала возможности увидеть почерк матери284. Безусловно, в первый момент получения информации такие реакции психологически объяснимы: в то время главной задачей было обрести уверенность и минимизировать ущерб. С точки зрения Марии Павловны, речь шла о жизненно важном анализе сложившейся ситуации: кто находился в безопасности? Кто нет? Кто, возможно, даже погиб?285 Из писем хорошо видно, каково это было в 1825–1826 годах, когда для доставки даже самых важных срочных сообщений с использованием тогдашних средств связи, то есть гонцов и конных курьеров, все еще требовалось несколько дней. На деле Мария Павловна после первой волны косвенных сообщений из Германии поначалу успокоилась, все еще полагая – и, в принципе, вполне обоснованно, если говорить непосредственно о событии восстания, – что масштаб случившегося имел ограниченный характер286. Но затем последовала вторая волна, первоначальные впечатления вернулись, когда 19 января к ней в Веймар с устным докладом прибыл генерал Стрекалов, посланный Николаем I прямо из Петербурга287. «Правда ли, что <…>»288 – эта уже упомянутая выше формула, опять появившаяся в ее письмах, после пережитого шока289 знаменует собой следующий этап первичного осмысления, заключавшийся в упорядочивании и проверке информации.

Факты и домыслы в Веймаре

На самом деле это быстро подавленное восстание само по себе было лишь верхушкой айсберга, видимым проявлением подспудного и результатом остававшегося доселе незамеченным процесса, который Мария Павловна сразу же посчитала гораздо более масштабным и угрожающим. Ее размышления, не дававшие ей теперь покоя в далеком от России Веймаре, не делали исключения – как уже было показано в отношении бывшего центральной фигурой Александра I – даже для самого близкого круга ее доверенных лиц.

В конце января 1826 года в письме к матери она поделилась предположением о том, что императрица Елизавета Алексеевна, жена Александра, могла знать некоторые подробности. Ей не казалось маловероятным, что в состоянии болезни Александру хотелось делиться имевшимися у него опасениями:

Меня часто посещала мысль, не была ли императрица Елизавета осведомлена о некоторых подробностях; весьма возможно, что он делился ими с нею во время болезни, ибо эти мысли, несомненно, сильно его тревожили, и, быть может, этим объясняется один из отрывков ее письма к маркграфине290, что мне показали: мне он был совершенно непонятен291.