Полная версия
Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках
Великодушие служит русским плохую службу, они питают безосновательные надежды своими высокими словами. Сам император Александр всегда защищал обиженных и проповедовал великодушное учение. Но его ученики в Италии с меньшим умом решили подражать ему, забежав далеко вперед своего учителя.
Меттерних же с нескрываемым раздражением писал Генцу 9 апреля 1819 года, после получения известий об убийстве Коцебу в Мангейме: «В то время, как в Германии русских агентов убивают как обскурантов, в Италии другие русские агенты председательствуют в клубах карбонариев»533.
Итак, развитие «дискурса о безопасности» в российской дипломатии к концу 1810‑х годов привело к тому, что тенденция, которая была подспудно, на уровне общих идей, заложена еще в Акте Священного союза, стала абсолютно явной и привела к «интериоризации» внешней политики – когда критерием внешней безопасности, то есть прочного мира и «тишины», в Европе становилось внутреннее спокойствие и безопасность отдельных государств – участников Священного союза. Политически эта концепция пока еще не выразилась в виде обязывающего соглашения по «всеобщему» европейскому союзу, но идеологически, опираясь на деконфессионализованное христианство и противопоставляя ему «общего врага» – революцию как воплощение всех «антихристианских», богоборческих и преступных сил, провозглашенные принципы вполне уже подготовили последующее их практическое воплощение в виде коллективных военных интервенций Священного союза с целью подавления революций.
Война ради мира и безопасностиВ деятельности Священного союза и, соответственно, политике Александра I, направленной на поддержание «европейской безопасности», четко прослеживаются два этапа. Границей между ними служит 1820 год, когда первый этап, где преобладали декларации, сменяется вторым, во время которого прослеживается подготовка конкретных мер по поддержанию безопасности в виде военных интервенций в страны, охваченные революционными движениями. «Интериоризация» внешней политики в полной мере развивается уже на этом втором этапе, так как причиной внешнеполитических действий четко служат внутриполитические изменения в том или ином государстве.
В 1820 году Александр I со всей очевидностью встал перед печальным для его концепций «вечного мира» фактом: несмотря на все декларации, на все громогласные обличения «лжемудрствующих чудовищ», он оказался не в состоянии предотвратить вспышки новых революций в Европе – и особенно жестко его задели события в Испании, на поддержание и «смягчение» режима которой он потратил столько усилий, оказавшихся абсолютно напрасными. Казалось бы, Александр должен был приветствовать восстановление в марте 1820 года либеральной испанской конституции. Но король Фердинанд VII успел передать сообщить русскому посланнику, что считает себя пленником революционеров. И Александр I 19 апреля / 1 мая 1820 года ответил двумя нотами о своем априорном неприятии любой революции (одна нота была обращена к испанскому послу в Петербурге, а другая – к союзным державам). Царь заявил, явно отсылая к положениям манифеста от 1 января 1816 года: «Установления, возникшие в результате бунта, приводят к хаосу». Выражая сожаления по этому поводу, Александр указал на общие принципы союзных монархов, направленные на охрану европейского порядка, и пообещал «привести в действие союз европейских держав», если новое испанское правительство не последует их советам. Наконец, царь сделал и следующий важный шаг: он упомянул о необходимости укрепить власть испанского короля «в обоих полушариях», то есть фактически объявил революционерами, а значит, врагами безопасности Европы не только предводителей мятежа в испанской армии, но и деятелей независимых государств Нового Света534. Как мы знаем, очень скоро эта идея – что Новый Свет потенциально угрожает безопасности Европы и, следовательно, требует вмешательства европейцев в его дела – вызвала диаметрально противоположный ответ в виде объявленной в США в 1823 году доктрины Монро, где залогом безопасности Нового Света провозглашалось как раз невмешательство в его дела со стороны Европы.
Каподистрия уже 30 марта / 11 апреля 1820 года составил для Александра I записку, где анализировал революционные опасности, которым подвергаются различные страны – и Германия, и Франция, и даже Англия, не говоря уже об охваченной огнем Испании (и лишь Швейцария «являет собой картину счастливого спокойствия»). Для объяснения причин этого всплеска можно допустить, соглашался Каподистрия, гипотезу «всеобщего заговора революционеров» с целью «разрушить установления, основанные на принципах морали и религии, и заменить их новыми, созданными в духе демократии или системы так называемых народных представительств». Но и без этой гипотезы были достаточные причины – ошибки правительств, которые «в целом по собственной вине уронили себя во мнении собственных народов, а потеря их престижа и причины этого неизбежно привели к появлению у низших классов общества тенденции требовать активного участия в законодательстве и в государственном управлении»535. Путь же к преодолению этого кризиса, по мнению Каподистрии, единственный – «оживление» братского христианского союза, придание ему действенного характера, что можно рассматривать как новую попытку русской дипломатии провести в жизнь концепцию «коллективной безопасности» через обязательства «всеобщего союза».
Александр I полностью разделял эту идею – в одной из нот от 19 апреля / 1 мая 1820 года, обращенной к главам английского, австрийского и прусского кабинетов, он четко проводил аналогию между победой союзников над Наполеоном (из которой родился Священный союз) и подавлением нынешних революционных сил: «Лишь союз способен ныне, как и при трудных обстоятельствах того времени, преградить путь распространению зла, восстановить порядок и обеспечить возврат к полному и длительному спокойствию»536.
Итак, целью новой попытки выстроить систему безопасности объявлялся, как и прежде, «полный и длительный» (= «вечный») мир, но в отличие от деклараций 1816–1818 годов с их нечеткими и «прекраснодушными» формулировками речь теперь шла об абсолютно конкретных, практических мерах союзников, которые планировалось обсудить на ближайшем конгрессе. Мысль о его проведении с целью «усиления всеобщего союза государей» первым выдвинул русский посланник в Париже граф Ш.‑А. Поццо ди Борго в депеше от 5/17 марта 1820 года537, на которую неоднократно ссылался Каподистрия; та же мысль была передана в нотах Александра союзным державам в мае. Местом проведения нового конгресса был избран город Троппау в Австрийской Силезии, а начало переговоров отнесено на октябрь 1820 года.
И здесь выяснилось, что австрийский кабинет не только охотно предоставил свой город для переговоров союзных монархов, но и политические интересы Австрии – так, как их понимал Меттерних после его пятилетнего противостояния с русской дипломатией и лично с Каподистрией, – вдруг совпали с позицией России. Меттерних стремился к минимизации политического влияния испанской революции на итальянские государства, среди которых были австрийские владения, и подготавливал прямую интервенцию австрийских войск в Италию, актуальную в свете вспыхнувшей в июле 1820 года революции в Неаполитанском королевстве. Россия же также уже была готова рассматривать чисто военные средства борьбы с революцией538.
Об эволюции российской позиции – а точнее, развитии ее концепций «безопасности» на новом витке политического кризиса – ярко свидетельствует письмо Каподистрии к А. С. Стурдзе, написанное накануне начала конгресса в Троппау 23 сентября / 5 октября 1820 года. С одной стороны, Каподистрия ссылался на «старые принципы соглашений 1815 года», проводя аналогию с событиями «ста дней» во Франции, которые были успешно разрешены «вмешательством европейского союза», то есть, по его мнению, на конгрессе нужно было бы лишь вести речь о возвращении к практическим мерам 1815 года. Однако, с другой стороны, эти меры были военными и, казалось бы, противоречили всей той мирной риторике, которая исходила от Александра I и Каподистрии в 1816–1818 годах. Чувствуя это противоречие, российский статс-секретарь задавал в письме вопрос: «Может ли сила оружия одна победить революцию?» И тем не менее он одобрял вооруженное вмешательство в дела Испании, Португалии и Неаполя, если такое вмешательство будет подготовлено «путем переговоров монархов» и продиктовано «заботой о государях, чья личная безопасность (курсив мой. – А. А.) может оказаться под угрозой при малейшем признаке реакции с их стороны». Именно тогда вмешательство с целью восстановить везде «законную королевскую власть» станет средством еще теснее сплотить единство «европейского союза», дав миру новый залог спокойствия539.
Тем самым, мы видим здесь дальнейшую «интериоризацию» концепций внешней безопасности, когда за основу берутся даже не критерии «внутреннего спокойствия» в стране, а непосредственно условия «личной безопасности» монарха. Концептуально это указывает на любопытную систему тождеств, которая – если вдуматься – присутствовала уже в Акте Священного союза 14/26 сентября 1815 года. А именно: безопасность и мир в масштабах всей Европы эквивалентен внутреннему спокойствию в каждой отдельной ее стране, которое, в свою очередь, основано на соблюдении безопасности лично в отношении персоны монарха, с которой отождествляется весь режим (здесь можно также вспомнить сказанные Лагарпу слова, с которыми Александр I вступал на престол, – его «чистая совесть» как основа любой системы безопасности, от личной до общеевропейской540).
В цитированном письме процедуру вооруженной интервенции Каподистрия представлял себе на примере Неаполя следующим образом: сначала союзные державы предлагают революционному правительству аннулировать все насильственные действия начиная с 2 июля 1820 года, вернув тем самым королю всю полноту власти, которую тот затем использует, чтобы «незамедлительно даровать своему народу новые установления, способные обеспечить благоденствие внутри страны». Если же правительство отказывается, то войска союзников вступают в Неаполь для «восстановления порядка». Причем главным участником переговоров относительно выбора того или иного варианта мог быть только неаполитанский король.
Через две недели, непосредственно перед началом в Троппау важнейших переговоров, Каподистрия развил свои мысли в записке к Александру I от 5/17 октября 1820 года. По его мысли, конгресс должен был продемонстрировать единство перед лицом революции – «этого врага всех народов и всех правительств». Он вновь указал на «антинаполеоновские» договоры марта 1815 года в качестве прецедента того, чтобы «выступить с оружием в руках против революции и стремиться победить ее, какова бы ни была страна, где революция уничтожает установленный всеобщим союзом порядок». При этом необходимо было учитывать мнение, что революции в Испании, Португалии и Неаполе стали возможными из‑за слабости абсолютной власти, а потому в этих странах требовалось разумное применение либеральных принципов, как это случилось во Франции после Реставрации. Наконец, преодоление революционного кризиса должно было послужить толчком к новому институциональному развитию «всеобщего союза» на принципах Акта 14/26 сентября 1815 года, а именно к принятию нового кодекса международного права, «который являлся бы подлинным воплощением заветов верховного законодателя всех христианских народов»541. Нельзя не отметить здесь, насколько подобная идея опережала время, поскольку принятие международных кодексов, обязательных для исполнения всеми государствами, стало возможным только в XX веке.
Итак, не отказываясь ни от либеральных в своей основе политических идей, ни от их религиозных обоснований ссылками на дух христианства, Каподистрия (а с ним и Александр I) приложили все усилия, чтобы на конгрессе в Троппау принять соглашение о возможности вооруженной интервенции союзников на территорию любой европейской страны, где происходит революция (или даже распространяется ее угроза). Это соглашение было оформлено как «Троппауский протокол» (das Protokoll von Troppau) от 7/19 ноября 1820 года, на который неоднократно ссылались историки как на «образец мировой реакции».
В рамках анализа, предпринятого в данной статье, этот протокол рассматривается как прямое развитие той концепции коллективной безопасности, которую заложили более ранние декларации Священного союза. А именно: в Троппау была решена проблема, явно не предусмотренная Актом 14/26 сентября 1815 года: как должна реагировать система безопасности, если внутри одной из стран союза произошли революционные изменения? Что делать, если одна из «братских» монархий сдалась на милость революции – этому эсхатологическому врагу, снова и снова «возрождающемуся Наполеону»?
Троппауский протокол давал четкий ответ: 1) считать такое государство временно исключенным из союза; 2) не признавать при этом «совершенные путями незаконными» перемены в этом государстве; и, следовательно, 3) «употреблять для его возвращения в среду союза предварительно дружеские усилия, а затем принудительную силу, если употребление этой силы оказалось бы неизбежным». Подчеркнем, что последнее напрямую обусловлено в протоколе той угрозой безопасности другим странам, которая исходит от государства, где произошла революция542.
Обратим внимание на своего рода «медицинский дискурс» в данном преломлении концепции безопасности: революция отождествляется с болезнью (этот дискурс, впрочем, был заметен и в более ранних документах эпохи и особенно четко виден в манифесте Александра I от 1 января 1816 года). Методом ее лечения тогда выступает отсечение «больного члена организма», чтобы не заразить остальных. Характерно, что, согласно манифесту от 1 января 1816 года, революцией был болен не отдельный человек, но целый народ (имелся в виду французский), который определялся как «буйный, мятежный» и которого могло спасти лишь «смирение и осознание своей вины перед Богом». В роли же «спасителей» выступали войска союзников, что давало тогда дополнительные обоснования для продолжения оккупации Франции (она была нужна, согласно манифесту, не в политическом смысле, а чтобы полностью свершилось во Франции «покаяние и исправление нравов»)543.
Троппауский протокол дальше развивал эти методы «оперативной хирургии» в отношении революционных стран: отсечь больной член, который угрожал другим, применяя при этом «принудительные», то есть военные, меры и полагая, что именно они позволят «восстановить порядок». Характерна также преамбула протокола – в ней, как и в предыдущих документах Священного союза, говорилось о движении к «царству правды и закона под покровом христианской нравственности и просвещенного управления», к «счастливому и мирному развитию цивилизации», но для этого сначала необходимо «предупредить дальнейшее развитие зла, угрожающего общественному строю»544.
С точки зрения Александра I, «возвращение зла», о победе над которым он, казалось бы, раз и навсегда уже торжественно объявил всему миру 1 января 1816 года, означало возобновление «борьбы с возрожденным Наполеоном» во имя всеобщей безопасности и мира. Отличием, однако, от кампании 1815 года было то, что в роли противника теперь выступали уже не какая-то отдельная страна или народ, а прежде всего идеи и символы революции, а также невидимые, но скоординированные между собой вездесущие заговорщики, которые их распространяли.
Декларации последующих конгрессов Священного союза в Лайбахе и Вероне в 1821–1822 годах лишь продолжили эту линию. Контекстом для их появления стало разрастание революций в странах Южной Европы: вслед за Неаполем на Сицилии, а также в Сардинии-Пьемонте и, наконец, в Греции. В декларациях Священного союза все эти революции осмысливались как единый процесс: «Проявление зла в столь различных пунктах и тот факт, что всюду оно принимает одинаковые формы, слишком ясно доказывает общее его происхождение»545. Тем самым, эти революции отрывались от своих реальных социально-политических корней. Указанное выше «зло» оказывалось предельно обезличенным и восходило не к кому иному, как к «врагу Христа», источнику всеобщего зла в мире. Поэтому и борьба с ним носила характер последней схватки со злом перед наступлением «царства вечного мира и справедливости». Очень ярко об этом свидетельствует уникальный источник – переписка Александра I со своим ближайшим в духовном смысле сподвижником князем А. Н. Голицыным, перед которым царь полностью раскрывал свои религиозные чувства в их неразрывном единстве с политическими принципами и делами. Царь подчеркивал: он противостоит «всеобщему заговору карбонариев, радикальных уравнителей и революционеров всех мастей», которые принадлежат к «антихристианским сектам», «исповедуют так называемую философию Вольтера и прочих» и мечтают ниспровергнуть «не правительства, а саму Религию Спасителя». И победить этот «мировой заговор» могли только монархи, которых «сам Господь поставил во главе народов» и которые не будут «склонять голову перед этой сатанинской властью, все время растущей и все больше открывающей свое истинное лицо»546.
Практическими последствиями этих деклараций стали вторжения австрийских войск в Неаполь и Пьемонт, где они сравнительно легко разбили революционные отряды, а также длительная и тяжелая кампания французских войск в Испании в 1823 году, завершившаяся массовыми репрессиями и казнями революционеров. Характерно, что каждый раз Александр I настойчиво предлагал использовать русскую армию для подавления этих революций: лишь совместные усилия других европейских дипломатов отговорили его в 1821 году от ввода русских войск в Италию.
Можно справедливо заключить (как часто делают историки), что Александр I поддался коллективному страху перед революцией, на чем умело сыграл Меттерних, так что внешнеполитическая позиция царя в первой половине 1820‑х годов прежде всего была на руку австрийским интересам, но зачастую очень сильно расходилась с выгодами самой России. Это очевидно на примере отношения Александра I к греческому восстанию 1821 года – в этом случае сохранились даже свидетельства, восходящие лично к Александру I, который говорил: «Ничто, казалось бы, не могло более быть в моих интересах, в интересах моего народа, в соответствии с мнением моей страны, чем религиозная война против Турции, но я заметил в волнениях в Пелопоннесе признак революции и остался в стороне»547.
Но можно сформулировать и по-другому: Александр I едва ли не с самого начала и до конца своего царствования последовательно боролся с одним и тем же явлением, которое характеризовалось через его проявления в виде преступного насилия, эскалации войн, нарушения международных договоров и т. д. Противодействовать этому должна была система коллективной безопасности в Европе (о которой царь задумывался уже в 1802–1804 годах), воплощенная начиная с 1815 года в виде деклараций Священного союза и в попытках оформить гарантии «всеобщего европейского союза» на рубеже 1810–1820‑х годов. При этом, по мнению А. В. Чернова, конгресс в Троппау был шагом вперед по пути воплощения «всеобщего союза», поскольку интервенция в государства, «зараженные революцией», должна была осуществляться с коллективной санкции как результат переговоров с участием всех заинтересованных сторон, а коллективность – обеспечить то, что вмешательство не будет использовано какой-либо одной из держав в своих целях548 (в этом можно усмотреть некоторую победу над линией Меттерниха, который настаивал на односторонней интервенции австрийских войск в Италию). Сам же принцип охраны «законного суверенитета» от угроз революции, ради чего предпринималась интервенция, отсылал к записке Ансильона, развитие идей которой можно видеть в последующих проектах Каподистрии, одобренных царем. В Троппау не хватило только завершающего шага для окончательного оформления «всеобщего союза» – принятия «гарантийного акта», в котором подписавшие его страны обязывались бы соблюдать как территориальные границы, так и «законный порядок во внутренних установлениях друг друга». Проект такого акта был утвержден Александром I 5/17 декабря 1820 года и представлен русской стороной своим союзникам549, но решительно отвергнут Англией и Францией.
Таким образом, построение системы коллективной безопасности, о которой мечтал Александр I, так окончательно и не было завершено. И цель, и смысл этой системы заключались в предотвращении «навсегда» конфликтов в Европе, что рассматривалось царем как абсолютная ценность – даже если ее поддержание противоречило конкретным «сиюминутным» интересам отдельных стран и самой России.
В идеологии Священного союза обоснование этой системы дополнительно получило такие принципы, как «братство и взаимопомощь монархов», их «отеческое попечение» о народах. С одной стороны, в них можно видеть воплощение идеи о «чистой совести» правителя, которая одна только и может обеспечить его безопасность (эту идею Александр I сформулировал для себя еще в самом начале царствования), с другой – они отсылали к его более поздним религиозным взглядам, основанным на общих заветах Христовой веры, «деконфессионализованном христианстве». С этой последней точки зрения система европейской безопасности рассматривалась как «вечная» ценность, не подлежащая дальнейшему пересмотру, а любое отступление от нее могло трактоваться в категориях греха и преступления. Сама по себе такая концепция еще не являлась реакционной, вполне допуская определенное либеральное наполнение и сочетаясь с попытками Александра I содействовать конституционным реформам как в разных странах Европы, так и у себя – в Царстве Польском. Однако и образ врага – «революции», «возрожденного Наполеона» – выступал в обобщенном виде и с позиций религиозной идеологии интерпретировался как объединение антихристианских сил, восходящее к «мировому злу». Против этого зла царь предлагал и даже настаивал бороться военными средствами. Поэтому стремление к «вечному миру» вынужденно приводило к новым военным конфликтам в Европе начала 1820‑х годов, в частности к кровопролитной войне в Испании. Александр I не мог не чувствовать здесь противоречия, что наложило отпечаток на личный кризис его политики в конце царствования; но, точнее говоря, задуманная им система европейской безопасности находилась в поиске нового глобального равновесия, и в конечном счете идеи «коллективной ответственности» во внешней политике за положение всей Европы (столь отличавшиеся от эгоцентрической линии держав, свойственной XVIII веку) продолжали жить и после смерти Александра I550.
Список использованной литературы и источниковНеопубликованныеBibliothèque cantonale et universitaire de Lausanne. Fonds La Harpe (IS 1918). Ba 5.
ОпубликованныеАндреев А. Ю. Образовательное путешествие великого князя Михаила Павловича по Италии (1818–1819): организация, идеи, контекст // Клио. 2017. № 10. С. 27–39.
Андреев А. Ю., Тозато-Риго Д. Император Александр I и Фредерик-Сезар Лагарп. Письма. Документы. Т. 1. М., 2014.
Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского Министерства иностранных дел. М., 1961–[2005].
Зорин А. Л. «Звезда Востока». Священный союз и европейский мистицизм // Он же. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001. С. 297–335.
Искюль С. Н. Внешняя политика России и германские государства (1801–1812). М., 2007.
Мартенс Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. Т. 7. СПб., 1878.
Мемуары и переписка князя А. Чарторыжского с императором Александром I. Т. 2. М., 1912.
Надлер В. К. Император Александр I и идея Священного союза: В 5 т. Рига, 1886–1892.
Николай Михайлович, великий князь. Император Александр I. Опыт исторического исследования. Т. 1. СПб., 1912.
Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. СПб., 1830.
Пресняков А. Е. Идеология Священного Союза // Анналы. 1923. № 3. С. 72–81.
Рахшмир П. Ю. Князь Меттерних: человек и политик. Пермь, 2005.
Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 54. СПб., 1886; Т. 127. СПб., 1908.
Чернов А. В. Проекты «вечного мира» и «европейского союза» во внешней политике России первой четверти XIX века // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2013. № 4. С. 31–39.
Чернов А. В. Российская внешняя политика и конгрессы в Троппау и Лайбахе // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2014. № 4. С. 61–71.
Шебунин А. Н. Европейская контрреволюция первой четверти XIX века. Л., 1925.
Bourquin M. Histoire de la Sainte Alliance. Genève, 1954.
Büchler F. Die geistigen Wurzeln der Heiligen Allianz. Freiburg im Breisgau, 1929.
Chateaubriand F. R. de. Congrès de Verone. Paris, 1838.
Duchhardt H. Balance of Power und Pentarchie. Internationale Beziehungen 1700–1785. Paderborn, 1997.
