Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках

Важно подчеркнуть, что Священный союз в данном Акте объявлялся окончательной и в этом смысле «вечной» системой европейской безопасности. Ее соблюдение приравнивалось к «выполнению правил и деятельному утверждению обязанностей, в коих наставил человеков Божественный спаситель». Следовательно, такая система уже не могла подлежать пересмотру – любое ее нарушение становилось нарушением «божественных заповедей», то есть собственно богоборчеством, и в этом явно усматривается эсхатологический характер идеологии Священного союза (ведь, как подчеркивают исследователи, ключевым элементом мистической эсхатологии, характерной для начала XIX века, являлся союз всех «верных чад» перед лицом тех, кто борется со Христом и служит его врагам «в последние времена»507). Помимо этого, нарушение европейской безопасности, то есть отступление от Священного союза, еще и потому объявлялось преступным, что трактовалось как разрыв «братства», то есть покушение одного брата против другого, и тем самым фактически приравнивалось к греху Каина в Священном Писании.

Итак, добавление к идее монархического союза религиозной подоплеки делало такой союз во имя европейской безопасности окончательной, «вечной» ценностью, равносильной соблюдению заповедей христианства, а любое нарушение безопасности трактовалось как нарушение «братского союза», то есть грех, подлежащий наказанию. Подчеркнем еще раз, насколько далеко такая идеология отстояла от предшествующей практики внешнеполитических договоров, где безопасность договаривающихся сторон покоилась на взаимных уступках и соблюдении политического равновесия. Священный же союз был провозглашен как сугубо идеологическая концепция, не вписывавшаяся в привычную внешнеполитическую реальность. Отсюда вытекало его резко негативное восприятие европейскими политиками-прагматиками – такими, как австрийский канцлер К. В. Меттерних, определявший Священный союз как «громкозвучное ничто», и английский госсекретарь Р. Каслри, называвший его «смесью возвышенного мистицизма и чепухи»508. И отсюда же следовала и главная особенность политики Священного союза: она являлась целиком декларативной, иначе говоря, была направлена именно на создание «дискурса европейской безопасности», притом что ее реальные шаги, как мы сейчас увидим, не смогли гарантировать реальную безопасность и не исключали обострения европейских конфликтов. В этом была «ловушка», в которую загнал себя сам Александр I и выйти из которой так и не смог до конца царствования.

Развитие «дискурса безопасности» в политике Священного союза

Чтобы верно оценить новизну идей Священного союза в области безопасности по сравнению с устойчивой дипломатической практикой, стоит подчеркнуть их отличие от представлений о «концерте великих держав», сложившемся в Европе после 1815 года509. На основе договора в Шомоне от 1 марта 1814 года и Парижского мира от 20 ноября 1815 года в европейской внешней политике был зафиксирован так называемый Четверной союз, включавший Россию, Пруссию, Англию и Австрию. Его главной задачей являлась коллективная опека над Францией (выражавшаяся, в том числе, в продолжавшейся оккупации ее территории войсками союзных держав) с целью не допустить там в любой форме повторения событий «ста дней» 1815 года, то есть не только нового прихода к власти во Франции Бонапарта и кого-либо из представителей его семейства, но и вообще любых революционных потрясений. Парижский мир содержал гарантии со стороны союзных держав поддерживать эти условия во Франции как мирными, так и военными средствами. Но, кроме этого, четыре державы брали на себя обязательства и по ряду других общих вопросов внешней политики – в частности, принять меры к полному уничтожению работорговли, поддерживать «вечный нейтралитет» Швейцарии и т. д.

Таким образом, «концерт держав» 1815 года естественным образом являлся доминирующей силой в европейской внешней политике после окончания Наполеоновских войн, и в его власти было диктовать свои решения другим государствам – не только Франции, но и, например, малым немецким княжествам (например, Баденскому герцогству в 1816 году в его споре с Баварией и Австрией510). Насколько при этом учитывались интересы самих «малых государств» – это целиком и полностью зависело от доброй воли отдельных членов «концерта». Анализируя этот вопрос летом 1818 года, статс-секретарь Александра I граф Иоанн Каподистрия подчеркивал, что Англия и Австрия постоянно выражали стремление ограничить круг стран, «имеющих право на исключительное руководство общей политикой и решение всех спорных вопросов», лишь четырьмя державами-победительницами, подписавшими Парижский мир, тогда как Россия придерживалась другой точки зрения и готова была вести переговоры и принимать во внимание мнение других стран511.

В таком открытом господстве «права сильного» Каподистрия видел отрицательную черту Четверного союза и даже «опасность» для всей Европы. Поэтому российский статс-секретарь выступил с проектом кардинально изменить архитектуру европейской безопасности, переходя в ней от Четверного союза ко «всеобщему союзу», причем если первый основывался на Парижских мирных договорах, то последний – на Акте братского христианского союза от 14/26 сентября 1815 года. Таким образом, Каподистрия в явном виде противопоставил внешнеполитическую идеологию Четверного и Священного союзов, призывая сделать выбор между ними в пользу последнего, то есть признать «всеобщий союз» фактически существующим (что должно было закрепить проведение всеобщих конгрессов и принятие коллективных деклараций), и подчеркивая, что «Россия уже на практике ведет политику Всеобщего союза, соблюдает взаимные интересы всех в духе братства»512.

Эти новаторские (а потому – сразу вызывавшие неприятие у политиков других стран) внешнеполитические идеи были воплощены в ряде текстов Каподистрии, первый из которых был опубликован в официальной газете Conservateur impartial в марте 1817 года под названием «Observations sur les véritables intérêts de l’Europe» («Замечания об истинных интересах Европы»). Уже в первых строках статьи указывалось на «наступление новой не имеющей примеров политической, религиозной и моральной эры для всех наций», которая зиждется не только на дипломатических договоренностях, подписанных в 1815 году в Вене и Париже, но и на «дополнительной гарантии» – Акте от 14/26 сентября 1815 года. Он-то и является «точкой опоры для всеобщего умиротворения, независимой от всех интересов и поставленной вне их досягаемости», то есть впервые в истории дипломатии служит не «частным интересам отдельных кабинетов», а «объединению всех сил Европы, желающих сохранения мира». Каподистрия далее указывал, что на место «права сильного» теперь приходит коллективное влияние «великих держав» на «государства второго и третьего ранга» и оно будет благотворным, так как «не стремится увеличить власть сильных и уменьшить независимость слабых». Тем самым, коллективная ответственность держав за общий порядок, включающий малые государства, придает системе большую степень безопасности, чем если бы малые страны подчинялись влиянию какой-либо одной державы, действующей в своих интересах. Косвенным образом последняя мысль отвечала на уже раздававшиеся тогда в европейском общественном мнении упреки в адрес России относительно того, что с помощью Священного союза она якобы хочет проводить именно собственные интересы в европейской политике, – российский статс-секретарь стремился подчеркнуть, что истинные интересы России как раз состоят в укреплении коллективной безопасности и «справедливости для всех» на равных условиях513.

Эта же мысль еще более четко была им сформулирована в переданной на личное рассмотрение Александра I записке от 24 июня / 6 июля 1818 года, которая была посвящена задачам российской политики на предстоящем конгрессе в Аахене. Записка замечательна тем, что для подкрепления своих тезисов Каподистрия постоянно ссылался на собственные мысли царя, которые тот, очевидно, не раз с ним обсуждал. Каподистрия подчеркивал, что стремление России к построению системы коллективной безопасности, воспринятое лондонским и венским кабинетами как русское «всемогущество» и «вмешательство во все европейские дела», естественно вытекает из общих принципов либерализма, характерных для идеологии александровского царствования.

Либеральные идеи, которые удостаиваются одобрения В. И. В., Ваше личное участие, приведшее к принятию этих идей на переговорах в Вене и Париже, удачное применение их в деле примирения законного королевского режима с внутренним положением во Франции, обеспечения Швейцарии ее независимости и вечного нейтралитета, возвращения Польше ее государственности и для внушения надежды на лучшее будущее многим другим странам Европы, наконец, Акт от 14/26 сентября – все эти причины в совокупности укрепили узы, которым недоверие пыталось противопоставить планы всеобщего господства, якобы утвердившиеся в помыслах В. И. В.514

Развитием этих идей и служит концепция «всеобщего союза», излагая которую Каподистрия также ссылался на представленную в марте 1816 года записку Фридриха Ансильона, известного прусского идеолога, до 1814 года воспитывавшего наследника престола, а затем ставшего сотрудником Министерства иностранных дел и членом Государственного совета. Эта записка была тогда лично одобрена Александром I и служила укреплению русско-прусских отношений в контексте Священного союза515. Согласно Ансильону, из Акта 14/26 сентября 1815 года следует, что страны, присоединяющиеся к этому Акту, могли бы принимать взаимные обязательства, во-первых, по соблюдению территориальной целостности государств и нерушимости границ, установленных венскими и парижскими соглашениями, а во-вторых, по сохранению «законного суверенитета» внутри каждой из стран, то есть противодействию любым посягательствам на него, производимым «снизу вверх», путем революций.

Если в какой-либо стране возникнут волнения, грозящие законной верховной власти, и будут предприняты попытки свергнуть ее или препятствовать, действуя вопреки ей, и представители этой власти обратятся к державам-гарантам, то последние будут иметь право и обязанность оказать этой стране защиту и поддержать в ней общественный порядок516.

Ссылаясь на одобрение этих идей Александром I, Каподистрия перед конгрессом в Аахене настаивал на том, чтобы там был принят такой «гарантийный договор» или декларация для всех держав, поддержавших принципы Священного союза, с основным девизом – «все за одного, один за всех». Тем самым возникла бы «охранительная система», работа которой выражалась бы в виде периодически созываемых «конгрессов с участием всех заинтересованных сторон» (а не только великих держав) в лице государей или их министров для того, чтобы путем арбитража решать межгосударственные споры и предупреждать конфликты. Понимая трудности принятия такого нового договора и противодействие Англии и Австрии, Каподистрия далее рекомендовал форму декларации, которая отсылала бы вновь к Акту от 14/26 сентября, лишь «уточняя его обязательства»517. Как отмечает В. Пюта, воплощение в жизнь этих предложений России, то есть замена Четверного союза на «всеобщий», означала бы переход от политики «концерта держав» к системе коллективной безопасности в Европе, которая, по мнению историка, являлась самой передовой и даже опережающей свое время, поскольку перекликалась с гораздо более поздними идеями В. Вильсона, которые легли в основу создания Лиги Наций после Первой мировой войны518.

Подчеркнем также, что актуальность и даже неотложность создания такой системы обосновывалась русской дипломатией, исходя из определенного образа врага, который постоянно угрожает «спокойствию в мире». Уже 1 января 1816 года, то есть спустя всего неделю после обнародования Александром I Акта Священного союза, которое состоялось под Рождество 1815 года, император подписал манифест, обращенный не столько к российским подданным, сколько к европейским странам, где он широко читался и комментировался519. Данный манифест выступал своего рода «негативом» по отношению к Акту Священного союза: если в последнем рисовались контуры «идеала мира и безопасности» в следовании учению Христа, то в манифесте от 1 января 1816 года выдвигался противоположный образ «нарушителя безопасности», который был наделен всеми чертами преступника и богоборца. В этом образе врага подразумевался, естественно, Наполеон, но его фигура предельно обобщалась. Он был представлен здесь как «порожденное злочестием нравственное чудовище», «млеком лжемудрости воспитанное» и «под личиной ума и просвещения из страны в страну скитавшееся». Легко узнать в этом символ Французской революции, а точнее, революции вообще, которая, как подчеркивалось в манифесте, может лишь выдавать себя за «восстановителя благонравия и порядка», на самом же деле является смертельной угрозой, «терзает» и свою собственную страну, и все ее окружающие страны и народы.

В марте 1816 года опять-таки лично Александр I попытался объяснить иностранным политикам, что именно желание бороться с революцией, ее духом и последствиями, которые еще живы в Европе, послужило главным толчком для провозглашения Священного союза. В рескрипте от 22 марта / 3 апреля 1816 года, адресованном посланникам нескольких европейских государств, российский император писал:

Злой гений, низвергнутый высшей волей провидения, которое определяет судьбу государей и народов, видимо, снова пытается приписать этому соглашению некие политические виды, столь же мало совместимые с продиктовавшими его чистыми намерениями, сколь и противные той благотворной цели, к достижению коей оно предназначено. Мои союзники и я, проникнутые великой идеей, направлявшей события последней битвы в Европе, имели в виду более действенным образом приложить принципы мира, согласия и любви, которые являются плодами христианской религии и морали, к гражданским и политическим отношениям.

Акт от 14/26 сентября 1815 года ставил задачей «еще глубже проникнуться охранительными принципами» (préceptes conservateurs).

Его единственная цель состоит в том, чтобы способствовать внутреннему процветанию каждого государства и всеобщему благосостоянию, к коему должна привести дружба между государями, ставшая тем более неразрывной, что она не будет зависеть от случайных обстоятельств. Еще меньше оснований рассматривать акт такого характера как завоевательный, ибо его цель не может быть достигнута силой оружия <…>. В нем нет ничего принудительного и угрожающего, потому что он покоится на охранительных и неизменных принципах. Торжественная дань уважения, которую только что воздали этим принципам, представляется тем более необходимой, что забвение их повлекло за собой бесчисленные бедствия, и то время, когда по политическим соображениям дальше всего отошли от них, было в равной мере самым пагубным для спокойствия и нравственности наций. Я пожелал совместно с моими союзниками путем откровенного признания этой важной истины отметить наступление новой эры, менее бурной для наших народов и более благоприятной для человечества520.

Наконец, и в цитированной выше программной записке Каподистрии от 24 июня / 6 июля 1818 года «революция низов против верхов» названа первой и наиболее опасной тенденцией, угрожающей Европе, которая проистекает из «желания народов, или вернее их главарей, установить новые отношения между государствами и монархами». По мнению российского статс-секретаря, именно Священный союз всех государств, но отнюдь не Четверной союз великих держав способен справиться с этой тенденцией:

Путем предоставления взаимной гарантии целостности территориальных владений государств братский и христианский союз навсегда покончит с главной причиной любых гражданских и политических революций, которая служила всем завоевателям и самому Бонапарту, соблазнявшим народы завоеваниями, а армии – грабежами521.

Однако революции помогала и вторая опасная тенденция современной политической жизни, которую формулировал Каподистрия, – желание некоторых монархов «незаконным путем возрождать или поддерживать старую политику, а именно самовластие во внутреннем управлении и замкнутые союзы во внешних сношениях». Именно поэтому, по мысли статс-секретаря, нужно было всячески развеивать «ложное впечатление» от Акта, что «эта священная лига есть союз государей против народов». Указанный Каподистрией выше «либеральный» (в смысле его соответствия общей либеральной политике Александра I) характер Священного союза должен рассеять такие опасения: «Всеобщий союз не противился бы развитию общественных институтов, но служил бы средством предупреждения насильственных нововведений», предохраняя все страны от революций, тогда как Четверной союз с этой задачей не смог бы справиться. Именно «всеобщий союз» должен противостоять тенденции к самовластию отдельных государей, так как эти государи, став его членами, придерживались бы его общего духа. В противном случае, будучи вне «союза держав», они всегда искали бы помощь и поддержку своих интересов у одной из стран Четверного союза, расщепляя его единство522.

Может показаться, что Каподистрия слишком сильно здесь делал акцент на либерализме Священного союза, его задачах «противостоять реакции», так что статс-секретарь исходил при этом скорее из собственных взглядов, нежели из политической практики Александра I. Также хорошо известно довольно радикальное высказывание Каподистрии в письме герцогу Ришелье, датированном сентябрем 1820 года, когда новая череда европейских революций была уже в самом разгаре, – здесь русский дипломат целиком и полностью возлагал ответственность за начавшиеся революции на правительственную реакцию соответствующих стран:

Везде, где правительство поставило себя в изоляцию нелепым и произвольным направлением, мятежники победили, и они отражены всюду, где мудрые учреждения противопоставили их обольщениям непобедимую силу законов, которые обеспечивают вместе с существованием сильной и необходимой власти законные права и интересы народов523.

Тем не менее и сам Александр I не раз подчеркивал ответственность государей, совершающих ошибки в своей внутренней политике, за ослабление безопасности в масштабах всей Европы. В письме к Р. Каслри от 21 марта / 2 апреля 1816 года он приравнивал между собой угрозы миру, исходящие как от революции, так и от реакции:

Есть страны, где упорно пытаются сразу же возродить институты, изжившие себя. Там слишком мало считаются с новым мировоззрением народов, которые надлежит постепенно привести к устойчивому порядку и миру. Кажется, что там хотят трудиться только ради ушедших поколений или ради поколения, которое вот-вот угаснет, не думая о том, сколь важно прежде всего заручиться расположением нынешнего поколения, наиболее заинтересованного в настоящем, ибо оно готовит будущее.

Здесь же замечательным образом Александр I вновь формулировал главную цель Священного союза в терминах дискурса о долговечной и прочной европейской безопасности: все его конечные стремления направлены на то, чтобы «мир и безопасность утвердились бы без каких бы то ни было ограничений, без того, чтобы частные нарушения могли причинить им ущерб»524.

На практике попытки России противодействовать в рамках Священного союза реакционной политике, проводимой отдельными странами, можно проследить на примере ее отношений с Испанией. Александр I, как кажется, пытался здесь воплотить в жизнь мысль, сформулированную еще в инструкции Новосильцеву в 1804 году (причем тогда еще без всякой религиозной риторики) о том, что с помощью «братского союза» один монарх помогает другому идти к «успехам просвещения» и способствовать «либеральным установлениям». Действительно, испанский король Фердинанд VII относился к тем монархам Европы, которые после Реставрации 1814 года пытались целиком и полностью вернуться к Ancien Régime, Александр же полагал, что может исправить эти «заблуждения». Русский посол в Мадриде Д. П. Татищев в 1817–1818 годах осуществлял «плотную опеку» над королем, получая инструкции из Петербурга по влиянию на его политику в либеральном духе. При этом Каподистрия призывал Татищева воздействовать на испанского короля так, чтобы тот принимал это как совместное действие в рамках «европейского союза» и не считал бы исключительным влиянием со стороны России525.

Фердинанд VII оказывал ответные знаки «братского почтения» Александру I, но также требовал содействия в решении собственных проблем, в частности в отношении латиноамериканских колоний. Александр I призывал короля к мирному и конституционному разрешению конфликта Испании с колониями, то есть дарованию заокеанским подданным короля собственной конституционной хартии526. Тем не менее Россия была вынуждена оказать Испании и военную помощь в этом вопросе – единственная из всех европейских стран! – предоставив свои корабли (эскадру из пяти линейных кораблей и трех фрегатов) для участия в экспедиции испанской армии в Латинской Америке (договор был заключен 30 июля / 11 августа 1817 года527). Формально эскадра была продана испанцам, но на кораблях оставались русские экипажи, и это вызвало открытое беспокойство англичан из‑за возможного участия России в войне в Новом Свете528 – и это тогда, когда большинство европейских политиков уже неофициально (а Англия даже и официально) согласны были признать независимость новых южноамериканских государств. Таким образом, в целом шаги Александра I в поддержку Испании и укрепления «братского союза» с ее королем лишь ухудшили общие российские дипломатические позиции накануне Аахенского конгресса.

Важнейшим результатом этого конгресса, сформулированным в ряде протоколов и деклараций от 3/15 ноября 1818 года, были решения о выводе оккупационных войск союзников из Франции и ее возвращении в число «великих держав», то есть фактическом превращении Четверного союза в Пентархию529. Принятый же в Аахене заключительный протокол апеллировал к идеям «братского христианского союза» европейских монархов в целом. В нем подчеркивалось, что союз направлен на прочное сохранение мира, благоденствия и «тишины всеобщей», не преследуя при этом никаких конкретных политических, «временных» выгод для отдельных стран530. Но никаких конкретных гарантий мира, включая соблюдение территориальной целостности стран и незыблемость их режимов, в заключительном протоколе не содержалось. Многие историки видят здесь компромисс, если не полную победу позиции Англии, которую активно отстаивал Р. Каслри, над идеями Александра I и Каподистрии по превращению Четверного союза во всеобщий531. Английская дипломатия категорически отказывалась брать на себя обязательства, связанные с подавлением возможных революций в Европе и соблюдением нерушимости границ. России так и не удалось превратить сам конгресс в Аахене в совещание представителей большинства европейских государств – да, фактически они там находились, но все решения и протоколы были подписаны лишь четверкой (а затем пятеркой) ведущих держав.

Таким образом, в Аахене в конце 1818 года не произошло утверждения системы коллективной европейской безопасности в виде провозглашения «всеобщего союза» на гарантийных условиях – так, как ее продвигали Александр I и Каподистрия. Тем не менее все предшествующие декларации и записки русской дипломатии по этому поводу продемонстрировали, на мой взгляд, важнейшую тенденцию, которую можно назвать «интериоризацией» концепций о безопасности в Европе. При их формулировании постепенно стиралась граница того, что следует относить к «внутренней» безопасности государства, а что – к «внешней». В рамках идей Священного союза, приведенных выше, основная угроза миру между государствами – то есть их «внешней» безопасности – происходила от распространения революций, недопущение которых в отдельных странах являлось предметом их «внутренней безопасности». По этой причине внешнеполитическая концепция Священного союза, порожденная, по признанию самого Александра I, противостоянием революции («всемирному Наполеону»), неявным образом с самого начала оказывалась ориентирована на вмешательство во внутреннюю политику стран. Причем и Александр, и Каподистрия первоначально трактовали это вмешательство самым либеральным образом как «помощь» в проведении «просвещенных реформ» и установлении правления, «справедливого для всех подданных» – такого, которое сможет предотвратить в будущем любые революции.

Подобное влияние России было показано выше на примере ее испанской политики, а после Аахенского конгресса европейские дипломаты, и в первую очередь Австрия, обратили внимание на попытки в русле той же риторики «либерализовать» итальянские государства. Так, в ходе частной поездки по Италии, предпринятой весной 1819 года, Каподистрия, к удивлению собеседников из местных правящих кругов, не скрывал резко отрицательных отзывов об австрийской реакционной политике в этом регионе, которая провоцирует всплеск национального движения; австрийцы же, напротив, выдвигали против русских агентов в Италии серьезные обвинения в том, что те якобы поддерживают контакты с организациями карбонариев532. Английский посол во Флоренции в донесении к Каслри делал неутешительный вывод: