Танки

Бух, бух! А затем раздалась серия резких хлопков. Там, снаружи, пытались отстрелить утопленные петли дверей.

Дверь пока держалась, но ярость штурма заставила колеблющегося Кина действовать. Одним прыжком он оказался на платформе. Молниеносным движением перевел рубильник на "плюс", запуская электролиз в баке. Затем нажал потайную кнопку под креплением рубильника, и панель в стене бесшумно отъехала в сторону, открывая узкий лаз.

В глазах у Квеста всё вспыхнуло багровым пламенем. Как он мог забыть, что у этого лиса наверняка припрятан запасной выход на случай опасности!

Но Оператор не дал ему времени на раздумья. Он заставил Квеста поднять глаза Филиппа и встретиться с ним взглядом. Не разрывая контакта своих сверкающих глаз, Кин прыгнул обратно на выступ. Квест принял беззвучный приказ:

– А ну марш на мостик! Прыгай в бак! Возвращайся в свое тело, а Филиппу оставь его! А потом вылезайте оба и оправдывайтесь как хотите. Меня–то уже здесь не будет, а ваши россказни сочтут за бред сумасшедшего.

Квест сделал послушный шаг к платформе. Но в то же мгновение сокрушительный удар разнес дверь в щепки. Это окончательно подкосило Кина Клейсона. Охнув, он осел на ступени, скорчившись от боли и схватившись рукой за сердце. Раздался еще один удар, он вздрогнул и вскрикнул.

В ту же секунду Квест почувствовал, как его воля распрямляется. Внезапный сердечный приступ Кина ослабил контроль. Губы Филиппа мучительно задвигались, когда Квест заставил его замереть, не подчиняясь приказу. В судорожном волевом порыве он боролся, пытаясь вырваться из бесчисленных цепких щупалец своего Оператора. Мощными толчками оживающая воля Квеста билась о стены чужого тела. Теперь он стремился заставить это неповоротливое тело доползти до стены, чтобы открыть герметичный замок и впустить спасателей. Но тело Филиппа словно окостенело – каждый сустав, каждая мышца застыли как камень в этой буре, бушевавшей внутри него.

Прислонившись к стене, Кин медленно поднимался на ноги. Приступ отпускал его, и он снова обретал способность давить на своего непокорного Проводника.

– Сюда! – прохрипел он, понимая, что в одиночку ему не уйти, и судорожно меняя план. – Подними меня, быстро! Тащи меня отсюда! Задвинь панель. Мы уйдем вместе!

Устный приказ окончательно склонил чашу весов против Квеста. Его воля капитулировала перед хозяином. В то же мгновение тело Филиппа обмякло, словно избавившись от избыточного электрического напряжения. Внезапно вновь обретя силу и гибкость, он поднял дрожащего Кина и закинул его себе на плечо.

На мгновение штурм двери затих. Но теперь удары возобновились с такой яростью, что вся барокамера содрогнулась, а по разноцветным жидкостям в осмотическом баке побежала мелкая рябь.

– Быстрее! – прохрипел Кин. – Шевелись, кому говорю! Вытащи меня отсюда!

Но он уже терял сознание. Удар за ударом сотрясали комнату, и с каждым новым толчком воля Квеста крепла, позволяя ему противиться приказам своего Оператора. Внезапно его захлестнула волна тошноты, голова пошла кругом. Казалось, кровь Филиппа превратилась в кипящее масло. Ослепительный туман поглотил его, и вместе со странным ощущением невесомости и расширения границ разума он почувствовал, как его собственная воля вновь обретает былую полноту и мощь.

Грохот очередного удара, от которого дверь выгнулась внутрь, подействовал на него как сигнал к выходу для актера на сцене. Он взлетел на платформу. Из горла Кина вырвалось хриплое, клокочущее возражение. Но Квест не обращал внимания. Филипп уже шел по доске – прочь от открытой панели, прямо к баку.

Он быстро спустился по лестнице до самой нижней перекладины, железной, звериной хваткой вцепился в запястье Кина и швырнул его в чан.

Филипп остался висеть на лестнице, судорожно цепляясь за перекладины; силы оставили его, а тело колотило как в лихорадке.

– Лезь наверх! – раздался снизу чужой, нетерпеливый голос. – Ради всего святого, дай мне выбраться отсюда!

Филипп глянул вниз и с испуганным криком торопливо полез по ступеням – ведь там, в воде, показалась голова, обнаженные плечи и лицо человека, которого он никогда прежде не видел. Квест карабкался следом, быстро перебирая руками перекладины. Филипп без сил повалился ничком на мостик. Квест поднял его на ноги и тревожно затряс за плечи.

– Филипп! – взмолился он. – Филипп! Ты идти можешь?

Барабанный стук в искореженную дверь помог старшему брату прийти в себя.

– Быстро! – прошептал Квест, растирая плечи Филиппа. – У нас остался едва ли час. Езжай в офис. Сожги бумаги. Откажись от денег. Слышишь меня?

Филипп ошеломленно кивнул.

– Поторапливайся! – тяжело дыша, Квест протолкнул его в лаз, который Кин приготовил для собственного спасения, и задвинул панель на место.

Квест снова стал самим собой – молодым, сильным, свободным. Он мгновенно перевел рубильник электролиза на "минус". Кин так и не поднялся из бака, а поскольку он находился там один, он не мог выбраться, пока процесс электролиза не прекратится.

В тот самый момент, когда Квест спрыгнул с платформы, чтобы открыть герметичный замок, дверь с треском разлетелась, и в барокамеру ворвались трое мужчин с пистолетами наголо.

Старший группы замер с испуганным проклятием и недоверчиво захлопал глазами. Квест стоял неподвижно, как статуя, его обнаженное тело отливало неземной белизной на фоне матово–черной стены.

– Квест! – хором выдохнули все трое. А затем посыпался град вопросов: – Что стряслось? Что с тобой произошло? Где Клейсоны?

Квест повернулся к платформе, ожидая увидеть Кина.

– Что–то пошло не так! – крикнул он. – Скорее! Кто–нибудь, перехватите Филиппа. Он поехал в свой офис в Лупе. Кин Клейсон на дне этого бака. Я не знаю точно, как работает эта штуковина, но Филипп сможет его вытащить! Я уверен в этом!

***

Вопреки уверенности как Квеста, так и Филиппа Клейсона, осмотическая связь не вернула Кина к жизни, и в конце концов коронер распорядился забрать тело. Вскрытие показало, что причиной смерти стал порок сердца.

По причинам, которые лучше всего понимали в Вашингтоне, истинная причина гибели пяти человек на катере так и не была предана огласке. "Наказанием" же Квесту за его причастность к делу стали повышение по службе и теплое личное письмо от президента Соединенных Штатов.

1930 год

Возмездие

Сирил В. Тенч

– Полноте, Джон! – Я невольно замер на пороге своей уютной холостяцкой квартиры. Вспыхнувший от щелчка выключателя резкий свет выхватил из темноты человеческую фигуру, безжизненно осевшую в глубоком кресле.

– Да, сэр, это я, – старик поднялся, потирая глаза узловатыми пальцами. – Я ведь цельный день вас прождал. Смотритель сказал, вы скоро будете, ну и впустил меня. Я, верно, заснул – оно и немудрено: всю прошлую ночь ни сна, ни отдыха, одно мытарство.

– Мытарство? Ни сна? – Я растерянно уставился на него, пытаясь скрыть смутную тревогу: с чего бы это верному слуге моего друга, профессора Рокстона, дожидаться меня с самого утра?

Спешно сбросив пальто, я усадил старика обратно, сел напротив и попросил все объяснить.

– Профессор, сэр, – старик преданно и тревожно заглянул мне в глаза из–под густой сети морщин. – Он и раньше частенько посылал меня к вам с поручениями, да только сегодня я сам пришел. Потому как, сэр, – он перехватил мой вопросительный взгляд, – со вчерашнего вечера я его в глаза не видел.

– Как… – начал было я.

– Вот именно, сэр, – Джон перебил меня на полуслове. – Мы с женой уже двадцать лет ходим за профессором в Грейндже. И за все эти годы он ни разу не оставался на ночь вне дома. Если надо в город – всегда предупредит. Чаще–то я сам его возил на нашей старушке–машине. Да только выезжал он редко, сэр, профессору Рокстону за пределами усадьбы и дела–то не было.

– Но, Джон, – возразил я, – неужели только поэтому вы так всполошились? Мало ли, вызвали по срочному делу, или просто решил прогуляться, прокатиться в одиночку.

– Нет, сэр. Вы уж меня простите, но тут вы неправы. Профессор от своих привычек никогда не отступал. Уехать и мне не сказать – быть того не может. Вспомните сами, сэр, вы ведь его не хуже моего знаете. Даже лучше, вы ему друг, а я всего лишь слуга. Хотя, – старик горделиво выпрямился, – он всегда обходился со мной по–дружески.

– Продолжайте, – поторопил я, видя, что ему еще есть что сказать.

– Так вот, сэр, вы давеча спросили, с чего это я так убиваюсь. Причина есть, сэр. Вы же знаете, профессор больше двадцати лет живет затворником. Ну, как этот… как его…

– Отшельник, – подсказал я.

– Вот–вот, сэр. Из Грейнджа – ни ногой без крайней надобности. Весь ушел в какую–то чудную штуковину, что изобретал у себя. За все годы, сэр, вы были единственным гостем, кого он пускал в лабораторию или оставлял погостить на день–другой. То есть… до третьего дня так было.

– Рассказывайте же, – снова взмолился я, чувствуя, как его волнение передается и мне.

– Наш Грейндж, сэр, сами знаете – пятнадцать миль от города, в самой глуши, от дороги скрыт, мало кто о нем и ведает. Если забредут чужаки в усадьбу, я их живо выставляю. А тут три дня назад подкатывает к самому крыльцу незнакомец на роскошном авто. Говорит, мол, ищет дом в деревне, что бы купить. Я ему ответил, что Грейндж не продается, и повернул было обратно. Он уже разворачивал машину, как вдруг выходит хозяин. И – поверите ли, сэр? – берет и приглашает этого чужака в дом. А тот, я по лицу видел, так оторопел, будто профессора впервые в жизни узрел.

– И что потом? – спросил я, ощущая, как к горлу подступает нехорошее предчувствие.

– Чужак этот, сэр – мистером Лейтомом назвался, – так и остался. Вчера вечером они с хозяином сидели в кабинете. А сегодня утром – ни того, ни другого.

– Но помилуйте, Джон! – Я вскочил, охваченный внезапным страхом. – К чему вы клоните? Профессор и мистер Лейтом могли просто уехать куда–нибудь ночью.

– Обе машины, сэр, в гараже, – отрезал слуга. – Я сам каждый вечер запираю в доме все двери на затворы. Утром все было нетронуто. Мы с женой весь дом обшарили, от подвала до чердака, весь сад обошли. Ни следа хозяина, ни следа гостя.

– Вы хотите сказать, – я в упор посмотрел на него, – что двое взрослых мужчин растворились в воздухе? Нелепость какая–то, Джон, абсурд!

Я принялся мерить шагами комнату, лихорадочно соображая; старик провожал меня тревожным взглядом. Я криво усмехнулся. Чертовщина какая–то. Старик Джон просто заплесневел в этой глуши, вдали от людей, вот и лезет в голову всякая чертовщина. С другой стороны, приходилось признать: сама атмосфера Грейнджа, насквозь пропитанная опасными научными изысканиями моего приятеля, как нельзя лучше располагала к рождению мрачных предчувствий в темных умах. Надо немедленно ехать туда. Наверняка профессор жив–здоров. Телефона у него отродясь не было, так что придется растрясти кости за рулем.

– Джон, – я остановился и ободряюще хлопнул его по плечу. – Мы сейчас же едем в Грейндж. – Его лицо просветлело от облегчения. – Наверняка, – продолжал я, натягивая пальто, – мы застанем профессора и его гостя за мирной беседой. Да и вам пора вернуться к жене и перекусить.

– Дай–то Бог, сэр, если вы правы, – выдохнул он.

Мы вышли на улицу и сели в мою машину.

Как я ни пытался отогнать страхи, как ни старался шутками расшевелить Джона, в тот вечер я гнал так, как не ездил ни до, ни после. Едва ли прошло пятнадцать минут, как мой родстер замер у короткой каменной лестницы, ведущей к главному входу в Грейндж. Не успели мы выйти, как дверь распахнулась настежь, и к нам бросилась насмерть перепуганная женщина. Это была Мэри, жена Джона.

– Сэр! – Она вцепилась в мой рукав, преданно и испуганно заглядывая мне в лицо. – Слава Богу, вы приехали! В Грейндже смерть поселилась!

По спине у меня, помимо воли, пробежала волна холода. Аккуратно передав женщину в руки Джона, я зашагал вверх по ступеням.

У открытых дверей я замер. Старики дышали мне в затылок, а Мэри все причитала про смерть. Наказывать ее за это я не мог: просидеть целый день в одиночестве в огромном, мрачном, запутанном старом доме, гадая, почему мы с Джоном так долго не возвращаемся, – тут у кого угодно сдадут нервы.

А дом и впрямь был угрюмым. Сколько бы я ни гостил здесь по приглашению профессора, Грейндж всегда давил на меня своей серостью и унынием. Казалось, за этими стенами притаились мрачные тени давней трагедии, которая и заставила моего друга бежать в эту Богом забытую глушь и с головой уйти в научные эксперименты.

Даже сейчас, когда я всматривался в тускло освещенную прихожую, воздух казался заряженным чем–то зловещим – чувством, которое я не берусь описать словами.

Взяв себя в руки, я быстро пошел по коридору и рванул на себя дверь кабинета. Свет там горел на полную, и одного взгляда хватило, чтобы понять, что моего друга здесь нет. Я резко развернулся. Ужас, застывший в глазах слуг – честных, крепких людей, которых не так–то просто напугать, – мгновенно передался и мне. Вид этой комнаты – залитой ярким светом, с креслами, придвинутыми к давно потухшему камину, – заставил меня наконец поверить в то, что стряслась беда. Зря я мысленно ругал Джона за излишнюю панику.

Какое–то время я стоял неподвижно, пытаясь скрыть ледяной озноб, пробирающий до костей, и соображая, что делать дальше. Решил обыскать дом до последнего угла. Если не найду ни профессора, ни его гостя – вызову полицию.

Со страхом, но покорно старики водили меня из комнаты в комнату, от чердака до подвала, пока не осталось единственное место – лаборатория. Перед закрытой дверью рабочей комнаты друга я замешкался на пару секунд. Не то чтобы я никогда не бывал в этом странном – на взгляд обывателя – месте. Профессор пускал меня туда много раз. Но сейчас мне было по–настоящему жутко от того, что я могу там обнаружить.

Собравшись с духом, я толкнул дверь. К моему вящему ужасу, она поддалась. При жизни профессор всегда запирал её на замок. Новый страх сковал меня, когда, распахнув дверь настежь, я зажмурился от яростного света мощных ламп. Кто–то оставил свет включенным!

Я стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться, и по тяжелому, прерывистому дыханию за спиной понимал, что старики тоже смотрят туда во все глаза, онемев от ужаса. Чего мы боялись? Я не знал. Знал лишь, что атмосфера стала невыносимо гнетущей. В этой комнате произошло что–то непоправимое.

Дрожа от недоброго предчувствия, я заставил себя сделать несколько шагов вперед и снова огляделся. В дальнем конце огромной комнаты в лучах ламп ярко блестело нечто массивное. Я медленно пошел через зал, чтобы рассмотреть предмет поближе: это был стеклянный куб, похожий на огромную витрину, примерно восемь футов в ширину и семь в высоту. С механической покорностью человека, чей разум отказывается соображать, я обошел его кругом. Ни намека на дверь или шов. Это меня озадачило. Я слегка постучал пальцами по идеально гладкой поверхности. Раздался чистый, хрустальный звон.

Сквозь прозрачную стену я видел Джона и его жену. Они испуганно следили за мной, недоумевая, почему я медлю. Пока я смотрел на них, Джон вдруг тяжело заковылял к противоположной стороне куба. Рухнув на колени, он уставился на пол. Затем поднял на меня умоляющий, дикий взгляд и указал пальцем вниз. Губы его беззвучно шевелились. Я перевел взгляд туда, куда он указывал, и у меня перехватило дыхание от того, что я увидел.

Почти в самом центре этой клетки, на полу, сделанном из того же хрустального вещества, что–то блестело. В лучах ламп этот предмет сверкал так ярко, что слепило глаза. Прижавшись лицом к холодной внешней грани сооружения, я содрогнулся, когда мой ошеломленный разум наконец осознал, что это за крошечная блестящая точка. Великолепный бриллиант. А профессор никогда не снимал своего кольца с бриллиантом!..

Вне себя от ужаса я бросился вокруг куба к месту, где все еще стоял на коленях Джон. Едва я поравнялся с ним, старик оцепенело дернул головой и прохрипел:

– Это бриллиант, сэр! Профессорский!

– Но как? – взмолился я. – Как он туда попал? Сюда же невозможно войти! Может, он работал здесь, и камень просто выпал из лапок кольца? Не мог же он обронить его уже после того, как клетку достроили!

– Это его бриллиант, сэр, – глухо, будто заупокойную молитву, повторил старик. – Я знаю, это он.

И тут меня обуял безотчетный, дикий страх. Я отшатнулся от этой сияющей коробки. Казалось, она глумилась надо мной – торжествующе, злорадно.

– Живее! – бросил я старикам. – Уходим отсюда! Немедленно! Назад! – Дважды просить их не пришлось. Я знал, что они чувствуют то же, что и я: эта лаборатория превратилась в склеп!

Пять минут спустя я уже гнал машину по узкой дороге в город. Опомнился только тогда, когда затормозил у полицейского участка. Должно быть, вид у меня был безумный, потому что к начальнику полиции меня впустили без промедления. За несколько минут я выложил ему все. Он слушал с вежливым спокойствием, которое меня едва не взбесило. Откинувшись на спинку кресла, он вслух перебрал известные ему факты:

– Лет двадцать с лишним назад ваш друг, профессор Рокстон, женился. Он был так поглощен своим причудливым изобретением, что совсем забросил молодую жену. Она сбежала с другим. Тот ее бросил и скрылся. Профессор отыскал её много месяцев спустя, уже тяжелобольную. Вскоре она скончалась. Ваш друг пытался выследить того мерзавца, но безуспешно. Потрясенный и сломленный горем, он уединился в усадьбе под названием Грейндж.

Начальник полиции вдруг выпрямился в кресле и ткнул в меня толстым указательным пальцем:

– Как давно вы знаете профессора Рокстона?

– Около десяти лет, – ответил я.

– Что именно он пытался изобрести?

– Я не знаю, – вырвалось у меня.

– И при этом в других вопросах он вам полностью доверял?

– Да какое все это имеет отношение к поискам моего друга?! – взорвался я. – Возможно, сейчас каждая секунда на счету!

– Самое прямое. – Начальник смерил меня взглядом, который мне очень не понравился. – Вашего друга слуги не видели почти сутки. Вы замечаете в лаборатории, в каком–то стеклянном ящике, предмет, похожий на его бриллиант, и прибегаете сюда в таком взвинченном состоянии, будто у вас на совести страшное преступление. Почему?

– Не могу знать. – Я неловко переступил с ноги на ногу под этим сверлящим взглядом. – Сердце подсказывает… Я просто чувствую, что с моим другом стряслось что–то ужасное.

– Мы не руководствуемся чувствами, – начальник поднялся со стула. – Но сказанного вами достаточно, чтобы открыть дело. Вы покажете дорогу мне и двоим моим людям. Пожалуйста, подождите здесь, я сейчас. – сказал он и вышел.

Сидя в кабинете в ожидании его возвращения, я попытался рассудить здраво. В конце концов, может, полицейский и прав? Из–за того лишь, что профессор отлучился на несколько часов, а я увидел в лаборатории нечто, принятое мною за его бриллиант, я довел себя до настоящей горячки. Я едва не улыбнулся. В этом сугубо деловом кабинете вся история казалась сущим вздором. В конце концов, профессор не обязан отчитываться перед прислугой в своих отлучках.

Тяжелые шаги известили о возвращении начальника, и я поднялся. Через несколько минут в компании троих полицейских я уже снова мчался к Грейнджу.

Обратный путь мы проделали в полном молчании. Время от времени начальник бросал мне короткие вопросы, но ночной воздух уже охладил мой воспаленный мозг, и я отвечал осторожно. Он это понял: я всю дорогу чувствовал на себе его пристальный взгляд. Что крылось за этим широким лбом?

Наконец мы прибыли. Едва мы поднялись на крыльцо, Джон – его жена жалась позади него – распахнул дверь настежь. На мой немой вопрос он лишь отрицательно покачал головой:

– Ничего нового, сэр.

Начальник полиции пристально осмотрел старика и сухо велел вести нас в лабораторию. Джон попятился, его лицо побелело как полотно:

– Не могу, сэр, – пробормотал он.

Начальник повернулся ко мне. И хотя мне больше всего на свете хотелось последовать примеру Джона – ведь атмосфера дома вновь сковала меня непреодолимым ужасом, – я пошел вперед и отступил у самой двери, пропуская офицеров.

Начальник полиции неторопливо, оценивающим взглядом обвел каждый уголок каменного зала. Затем повернулся ко мне:

– И чего же здесь нужно бояться?

Я нерешительно указал на хрустальный куб. Начальник со своими людьми подошел к нему вплотную.

– И вы не знаете, как это открывается? – резко спросил он после беглого осмотра.

– Нет, – ответил я. – В мой прошлый приезд этого здесь не было.

– И когда это было?

– Месяца два–три назад. По роду службы мне приходится много путешествовать.

Офицеры снова повернулись к кубу, переговариваясь вполголоса. Наконец начальник опять повернулся ко мне:

– Вы заметили, что эта штука собрана из секций? Одна из них должна двигаться. Возможно… – Он осекся, заметив провода и кабели, которые тянулись по полу из–под клетки к распределительному щитку на стене. – Возможно, – повторил он, – управление идет оттуда.

Он подошел к щитку, несколько секунд задумчиво разглядывал блестящие рычаги и слегка сдвинул один из них. Результат превзошел все ожидания. Мы вчетвером уставились на куб, не веря собственным глазам: медленно, без единого звука, одна из секций стены ушла внутрь, словно скользя по невидимым пазам на полу и потолке.

– Думаю, на сегодня хватит, – с этими словами начальник отступил от щитка – как мне показалось, несколько испуганно – и подошел к клетке. Поколебавшись мгновение, он шагнул внутрь и вышел, держа в руке сверкающий камень.

– Это профессора! – выдавил я, протискиваясь к нему.

– Откуда такая уверенность? – отрезал он. – Все неоправленные камни на один лик.

– Я просто знаю, – только и смог пролепетать я.

– "Просто знаете"… – Начальник присел на табурет и испытующе посмотрел на меня. – Мистер Торнтон, когда я отправлялся с вами сюда, я думал, что мы либо ищем вчерашний день, либо вы просто решили облегчить душу и во всем сознаться. Вид у вас был точь–в–точь как у человека, который либо совершил тяжкое преступление, либо отходит после жестокого запоя. Теперь же я уверен, – он снова перевел взгляд на бриллиант, – что ваша история не плод белой горячки. А ну–ка! – Он резко поднялся и схватил меня за плечо. – Выкладывайте все!

Не отвечая, я вырвался. Краем глаза я заметил, что один из полицейских перекрыл дверь. В руке другого внезапно блеснул револьвер. Боже правый! Я в полном изумлении переводил взгляд с одного на другого. Я что, схожу с ума? Это какой–то кошмарный сон! Что я такого сказал, чтобы они заподозрили меня в жестоком убийстве?

– Сесть! – скомандовал начальник.

Механически нащупав табурет, я подчинился.

– Караулить, парни, и слушать внимательно, – приказал он людям, а затем снова повернулся ко мне: – Профессор Рокстон был богатым человеком, без родни и племени?

– Да.

– Вам известно содержание его завещания?

– Да. – Похолодев от ужаса, я почувствовал, как петля улик затягивается на моей шее.

– И что же там сказано?

– Этот дом и пожизненное содержание Джону с женой, – пояснил я. – Остальное состояние – мне.

– Гм! – Начальник пронзил меня взглядом. – И как ваши дела в последнее время? Были доходы?

Проклятый ищейка! Какое право он имеет устраивать мне допрос с пристрастием? Я почувствовал, как оцепенение и ужас медленно сменяются глухой яростью. Я огляделся. Дуло пистолета все еще смотрело на меня; человек у двери не шелохнулся. Увиливать от вопросов было бесполезно.

– Весь последний год, – ответил я, – дела шли из рук вон плохо. Профессор даже ссудил мне некоторую сумму.

– Гм! – опять это раздражающее, зловещее хмыканье.

Начальник развернулся на табурете и задумчиво уставился на хрустальный куб.

– И вы утверждаете, что не знаете, над каким изобретением работал профессор?

– Знаю только, в чем суть… – начал я.

– Ага! Так–то лучше. Что же вы молчали раньше? – Начальник подался вперед.

– Понимаете, – стал объяснять я, – все это кажется слишком неправдоподобным. Когда профессор рассказывал мне, как рухнула его семейная жизнь, он признался, что достиг тогда крайних пределов человеческого страдания. Он назвал это "абсолютным нулем".

– Вот как?

– Его эксперименты, – продолжил я, пытаясь скрыть дрожь, от которой кожа пошла пупырышками, – были направлены на то, чтобы воссоздать физическое состояние абсолютного нуля. Он говорил мне об этом много лет назад. Я уже почти позабыл его слова.

– И что же это такое – абсолютный нуль? – Начальник не сводил с меня глаз.

– Послушайте, – взмолился я, – поймите же, я такой же профан в этих делах, как и вы. По словам моего друга, абсолютный нуль веками оставался мечтой ученых. Когда–то в древности его смогли получить, но секрет был безвозвратно утерян.

– И все–таки, что это такое?