Танки

Будь он проклят! Мне хотелось ударить его – настолько ледяным и ровным был его тон. Я заставил себя продолжить, понимая, что с каждым словом сам себе вырываю могилу.

– Абсолютный нуль – это холод такой невероятной лютости, что он мгновенно уничтожает плоть, кости и ткани. Уничтожает, – мой голос сорвался на крик, – не оставляя вообще никаких следов!

Никаких следов!.. Мой взгляд против воли упал на руку начальника. Он разжал ладонь. Бриллиант на ней вспыхнул и заискрился, словно насмехаясь надо мной. Собрав остаток сил, я заговорил снова:

– Теперь я припоминаю все до единого слова. Однажды я приехал сюда и застал профессора в страшном смятении. Он рассказал, что с помощью электрического тока ему удалось получить этот абсолютный нуль, но он не может создать для него сосуд.

– Почему? – Эти глаза продолжали бурить меня насквозь.

– Потому что – поймите, это было много лет назад, – силу этого излучения было чертовски трудно обуздать. Помимо живой материи, этот холод превращал в ничто кирпич, известку, камень и железо. Было лишь одно вещество, которое он не мог стереть с лица земли – кристалл алмазной твердости.

– Теперь я все понял! – Я вскочил на ноги и мертвой хваткой вцепился в рукав начальника. – Теперь я понял, что он имел в виду! Безумец, какой же я был безумец! Почему я не догадался раньше? Вот это, – я резко повернулся к кубу, – это и есть возмездие! – Почти задыхаясь от возбуждения, я продолжал: – Мой друг говорил, что закон возмездия рано или поздно вознаградит его за трагедию юности. За абсолютный нуль страданий он получит истинный, физический абсолютный нуль! Начальник! – Я так и присел перед ним. – Неужели вы не понимаете? Это же воплощенная мечта моего друга. Это и есть абсолютный нуль!

– Гм. Гладко шьете, да не слишком убедительно. – От этих слов полицейского я так и осекся. – Это никак не объясняет, куда делся профессор. Да если бы и объясняло – куда делся этот мистер Лейтом? И не забывайте: вся эта адская машина запускается снаружи. А бриллиант мы нашли внутри. Впрочем, он мог положить его туда сам, чтобы проверить аппарат в действии, – заключил он.

– Ну конечно, именно так! – подхватил я. Но тут же пожалел о своих словах, заметив, как в глазах начальника снова блеснуло подозрение. И я вяло добавил: – И теперь он, должно быть, умчался куда–то в порыве триумфа, чтобы поделиться открытием с коллегами–учеными.

– И при этом не отпер ни одной двери и не взял свою машину? Так, что ли? Мистер Торнтон, – начальник поднялся и строго посмотрел на меня. – Вы же разумный человек, неужели вы сами не видите, что ваши объяснения шиты белыми нитками? Профессор исчез. Перед нами странный ящик, который, по вашим словам, служит сосудом для абсолютного нуля. Знаете вы это наверняка или просто строите догадки – еще нужно доказать. Но даже если и так: неужели вы думаете, что, доведя до совершенства такое великое изобретение, профессор покончил бы с собой?

– Напротив! – ахнул я. – Мой друг был человеком мягкого, доброго нрава, но невероятной душевной стойкости. Я уверен, что первым делом, исполнив мечту всей жизни, он известил бы меня – своего ближайшего друга.

– А он этого не сделал. – Каждое его слово звучало как приговор и заставляло меня огрызаться.

– Начальник, я достаточно знаком с законами, чтобы знать: прежде чем судить человека за убийство, нужно доказать сам факт убийства! – Я дико, злобно ухмыльнулся. – У вас должно быть тело жертвы, "corpus delicti1"! Вперед! Ищите моего друга или то, что от него осталось, или снимайте свои обвинения! – И я снова зашелся нервным, безрадостным смехом.

Затем я уронил голову на руки. Я сам вызвал полицию, чтобы помочь профессору, а они лишь топтались на месте и задавали кучу дурацких вопросов. Этот ищейка практически обвинил меня в убийстве – грех, который, я знал, он не сможет доказать, но которого я все равно смертельно боялся. Из–за того, что я сам разболтал ему про запертые двери и нетронутые машины, он ограничил все поиски пределами дома.

Он прервал мои мысли:

– Мистер Торнтон, я возвращаюсь в город. Вы останетесь здесь под присмотром моих людей. Советую вам поспать, так как к некоторым следственным действиям я смогу приступить только утром. Один из моих людей обыщет дом и обойдет усадьбу, а второй побудет здесь, с вами.

Он отвернулся, шепнул что–то подчиненным и в сопровождении одного из них молча вышел из лаборатории. Я попытался было протестовать, двинулся за ним, но человек у дверей преградил мне путь. Молча, почти сурово он указал на узкую кушетку в углу комнаты. На миг я замешкался, чувствуя на себе его тяжелый взгляд.

Спать на кушетке моего покойного – а я был уверен, что он мертв – друга! Спать в этом жутком месте! Все мое существо сжималось от отвращения. Я снова посмотрел на конвоира. Лицо его было точно каменное. Должно быть, это очередная пытка. Обессиленный, измотанный до предела, я едва доволок ноги до кушетки.

Сколько бы я ни жил на свете, я никогда не забуду своего пробуждения. Человек в форме – начальник полиции – трясет меня за плечо. Двое других конвойных молча смотрят на меня. Я сел и ошалело огляделся. В окна бил яркий солнечный свет. Случайный луч упал на хрустальный куб. Я вздрогнул и отшатнулся. И как я только умудрился проспать без задних ног всю ночь?

– Мистер Торнтон, – глухо произнес начальник. – У меня для вас тяжелые известия. У меня есть неопровержимые доказательства того, что ваш друг мертв.

– Боже правый! – Восклицание само вырвалось у меня, когда воспоминания вчерашнего вечера хлынули лавиной. – Где? Быть того не может!

– Вот здесь. – Он сунул мне в руки пачку писем. – Вчера вы вели себя так странно, что заставили меня заподозрить неладное. К тому же вы упустили из виду несколько важных деталей. Вы ведь вернулись из поездки только вчера вечером?

Вчера вечером! Мне казалось, с тех пор прошли световые годы.

– Вы оставили распоряжение пересылать вам почту, – продолжал его ровный, бесстрастный голос. – Эти письма, очевидно, шли за вами с опозданием на один день. Сегодня утром я забрал их из вашей квартиры. И взял на себя смелость распечатать. Прочтите вот это. – Он вытащил один листок.

Дрожащими пальцами я достал из конверта единственную страницу, покрытую строчками. Я сразу узнал почерк профессора. Я впился в текст глазами, и каждое слово огненным клеймом выжигалось в моем сознании:

"Дорогой Торнтон!

Пишу эти строки в предвидении скорого исхода. Я позабочусь о том, чтобы письмо было отправлено, когда мои замыслы исполнятся. Будет уже слишком поздно, мой дорогой друг, и ты – даже из самых лучших побуждений – не сумеешь мне помешать.

Ты, должно быть, помнишь, как много лет назад, полностью доверившись тебе, я говорил, что верю: закон возмездия рано или поздно вознаградит меня за былые утраты. Торнтон, старый друг, я верю, что во всех смыслах мой час пробил. Два дня назад я довел до совершенства аппарат абсолютного нуля. Но судьба преподнесла мне куда более щедрый дар!

Сегодня в мой дом постучался путник. И хотя он не узнал меня, я без труда разглядел прежние черты сквозь наносную маску прожитых лет. Называй это роком, называй как знаешь, но мой гость – тот самый человек, что когда–то растоптал мое счастье.

Под благовидным предлогом я задержу его здесь. Я заставлю его войти внутрь хрустальной клетки. Я уже перенастроил двойной пульт управления так, чтобы смертоносный ток уничтожил его, едва я запущу механизм изнутри куба.

Прошу тебя, уничтожь эту клетку. К тому времени, как ты развернешь это письмо, она уже принесет мне долгожданное возмездие.

Прощай, дорогой друг!

Твой Рокстон".

– Прошу прощения, мистер Торнтон, – начальник протянул мне руку, и я пожал ее с чувством, в котором смешались неизбывное горе и неввиданное облегчение.

Мир лишился гения. Я потерял дорогого друга. Но он был прав. Это было возмездие.

1930 год

Танки

Мюррей Лейнстер

Всюду, даже внутри крошечного бетонного ДОТа, стоял неистребимый, прилипчивый запах газового тумана. Снаружи мир был наглухо стерт серой хмарью, которая лениво катилась по земле вместе с ветром. Звуки сквозь нее пробивались странно приглушенными – этот туман вообще крал любые звуки, – но где–то справа артиллерия настырно долбила чьи–то позиции фугасами, и доносился частый сухой треск, говоривший о том, что в бой вступили танки. Еще дальше вправо глухо рокотал пулемет. А в промежутках между этими звуками царила мертвая, торжественная тишина.

Сержант Коффи – потрёпанный до неприличия и с видом весьма далеким от уставного – развалился на одном из сидений для стрелков. С него ручьями стекала грязь, пока он лениво бубнил в полевой телефон. Капрал Уоллис, такой же грязный и еще более ободранный, с ювелирной точностью мастерил одну целую сигарету из четырех бережно сохраненных бычков. Оба служили в обычной пехоте. Ни у одного не было ни малейшего повода, а уж тем более права торчать на посту пулеметного расчета. Впрочем, судя по вопросам, сыпавшимся с другого конца телефонного провода, штабу сектора на этот факт было глубоко плевать – как и на то, что весь пулеметный расчет был мертв.

– Да говорю же вам, – процедил Коффи, растягивая слова, – кончились они… Ага, все до одного. Такие же мертвые, как и пять минут назад, когда я вам в первый раз звонил. Может, даже еще мертвее… Газ, вестимо. Не знаю я, какой… Ну да. В масках они.

Он замолчал, оценивающе поглядывая на самокрутку, которую колдовал капрал Уоллис. Штука выходила внушительная. Уоллис смотрел на свое творение с нежностью. Коффи зажал ладонью трубку и в упор уставился на товарища.

– Пит, дай затянуться, а? – заговорщически предложил он. – Я тебе позже подкину парочку бычков, честно.

Капрал кивнул и с истинно художественным трепетом прикурил. Он сделал осторожную затяжку, втянул дым с той благоговейной неспешностью, какая дается человеку, когда табака осталось на донышке, а нового ждать неоткуда, и нехотя протянул сигарету сержанту.

Коффи с предвкушающим вздохом освободил легкие и припал к самокрутке. Огонек ярко вспыхнул. Кончик разгорался все сильнее, пока не раскалился добела; бумага с треском обугливалась, и полоска тления стремительно поползла к пальцам.

– Эй! – испуганно пискнул Уоллис.

Сержант Коффи царственным жестом отмахнулся, а его грудь раздалась так, что едва не треснули швы на мундире. Когда в легкие больше ничего не влезало, он перестал тянуть, величественно вернул Уоллису жалкий огарок – едва ли четверть от прежней роскоши – и принялся медленно, тонкими струйками выпускать дым, пока совсем всё не выдохнул.

– Когда времени в обрез, – дружелюбно заметил Коффи, – это самый быстрый способ накуриться.

Капрал Уоллис с тоской посмотрел на остаток сигареты.

– Ну и сволочь же ты, – мрачно резюмировал он, но все–таки затянулся тем, что осталось.

– Да, – внезапно рявкнул Коффи в трубку. – Я все еще тут, а они все еще мертвые… Послушайте, господин офицер, у меня под глазом бланш и живого места на теле нет. Да еще и маска треснула. Я вам вообще–то по доброте душевной звоню. Моя цель – сделать отсюда ноги в теплые края… Черт побери! У нас в армии что, больше воевать некому?.. – Он осекся. Возмущение на его лице сменилось крайним изумлением. – Да… Так точно… Понял, лейтенант. Ладно, погляжу, что можно сделать. Ага… Вы уж присмотрите там, чтоб страховку мою выплатили, если что. Ну, бывайте.

Он угрюмо повесил трубку и повернулся к Уоллису.

– Придется поиграть в героев, – горько объявил сержант. – Будем сидеть в этом вонючем тумане и ждать, пока какой–нибудь танк не наедет и не размажет нас тонким слоем. На два мили фронта мы – единственный уцелевший пост прослушивания. Их этот новый газ выкосил всех остальных подчистую, они даже пикнуть не успели.

Он окинул взглядом скрюченные фигуры бывших хозяев ДОТа. На них была точно такая же форма, как на нем самом. Когда Коффи стянул противогаз с одного из бойцов, лицо того показалось ему на удивление умиротворенным.

– Паршивая война, – в сердцах сплюнул Коффи. – Наших ребят накрыли с вертолета. Я солнца уже неделю не видел, а в кармане всего четыре бычка осталось. Счастье еще, что копить их догадался. – Он принялся деловито шарить по карманам покойника. – О, гляди–ка, у этого парня целых полкисета. Кстати, на проводе–то был лейтенант Мэдисон. Его из нашей роты пару месяцев назад перевели. Ему дали послушать мой голос, чтоб проверить, не шпион ли я какой. Он меня и признал.

Капрал Уоллис, высосав сигарету до последней микроскопической крошки, погасил ее пальцами и спрятал жалкие ошметки обратно в карман.

– И что нам делать? – спросил он, ревниво наблюдая, как Коффи делит обретенное сокровище на две хирургически равные кучки.

– Да ничего особенного, – съязвил Коффи. – Выяснить, как полег этот расчет, ну и всякое такое по мелочи. Половина передовой взлетела на воздух, авиация из–за этой хмари слепа как крот, а рассеять туман никто не решается. Лейтенант много говорить не стал, но умолял разузнать хоть что–нибудь, ради всего святого.

Уоллис с вожделением спрятал свою четверть кисета подальше.

– Пехоте всегда достаются одни объедки, – буркнул он. – Потом выберу минутку, скручу себе нормальную, жирную сигарету, как в мирное время, и выкурю целиком.

– А то как же, – отозвался Коффи. По старой привычке он осмотрел свой противогаз, перед тем как выйти наружу, но потом с презрением швырнул его в угол. – Противогазы, тоже мне! Толку от них как от козла молока. Пошли.

Уоллис двинулся следом за ним, выбираясь из круглого бетонного чрева ДОТа.

Серая пелена газового тумана плотно укрывала все вокруг. Ветер ощутимо дул, но хмарь стояла такая густая, что казалась неподвижной. Сюда, на самый край, полосы тумана добирались уже сплошной стеной – до дымовых генераторов было далеко. Сами эти генераторы были установлены в пятнадцати милях к северу: сотнями, тысячами они горели один за другим, повинуясь приказам химической службы. Они выбрасывали колоссальные объемы серого дыма длинными шлейфами, которые разносились ветром, сливались воедино и порождали такую завесу, перед которой блекли все жалкие потуги прошлой войны – той самой, что должна была "навсегда покончить с войнами".

Здесь, в пятнадцати милях от генераторов по направлению ветра, разглядеть что–то можно было лишь в радиусе футов пяти, не больше. На границе этого круга силуэты уже расплывались. В десяти футах любые предметы превращались в едва различимые тени, в пятнадцати – мир исчезал совсем, надежно спрятанный за серой стеной.

– Пошарь вокруг, – угрюмо бросил Коффи. – Может, наткнемся на неразорвавшийся снаряд, или на танковую колею, или еще на какую дрянь, которая этот газ сюда притащила.

***

Искать что–либо в этом молоке было затеей довольно нелепой. Уже в трех шагах друг от друга бойцы видели лишь смутные очертания. Но сетовать на туман им и в голову не приходило. Война, которую газетчики в тылу уже окрестили "Последней великой войной", вообще потоянно велась вслепую. Пехота не могла устоять против танков; танки не могли выжить под ураганным огнем артиллерии, наводящейся с самолетов (особенно когда сорок орудий дают залп по первому же сигналу корректировщика). Но ни артиллерия, ни авиация не могли закрепить победу, которую им удавалось вырвать в редких случаях. В итоге генеральные штабы и Соединенных Штатов, и воюющей с ними державы – назовем ее Желтой империей – пришли к одному выводу: чтобы закрепить успех, нужны танки и пехота. Пехоту танки щелкают как орехи. Но сами танки можно спрятать от воздушных разведчиков за плотной дымовой завесой.

Так и появился этот газовый туман, который обе стороны использовали по самому последнему слову военной техники. И именно в этом тумане, потеряв свою часть и бесцельно бредя в сторону американского тыла, сержант Коффи и капрал Уоллис наткнулись на ДОТ с мертвым гарнизоном. На сорок миль в одну сторону и, пожалуй, на тридцать в другую эта удушливая взвесь прижималась к земле. Ветер, конечно, гнал ее вперед, но она была значительно тяжелее воздуха и неохотно отрывалась от почвы. Промышленность обеих стран работала на износ, выжимая последние соки, лишь бы снабдить свои армии этим смертоносным реагентом.

Толщина туманного одеяла нигде не была меньше ста футов – непроглядное облако мельчайших частиц, сквозь которое не мог пробиться ни один человеческий глаз, ни один объектив, какие бы хитрые светофильтры на него ни накручивали. И под этим бледно–серым матрасом тяжело ползли танки. Они неуклюже переваливались и грохотали, выполняя свои кровавые задачи. Слепые чудовища вглядывались в пустоту чуткими приборами, выслеживая друг друга по звуку, сшибались в яростных схватках на сверхкоротких дистанциях, а при встрече с вражеской пехотой изрыгали облака ядовитого газа, от которого не спасали никакие маски.

Впрочем, пехоты в этих полях почти не осталось. Ее держали здесь в основном ради того, чтобы вовремя докладывать о прорыве стальных монстров; окопы сделались бесполезными. Солдаты занимали беззащитные наблюдательные посты с полевыми телефонами, примитивными рациями или аппаратами проводной связи, чтобы успеть предупредить штаб до того, как их раздавят гусеницами. Они сидели в тесных ДОТах, вооруженные противотанковыми пушками, которые – в редких, исключительных случаях – успевали выпустить снаряд, целясь почти исключительно на слух, прежде чем многотонная махина превращала в лепешку и орудие, и расчет.

И вот теперь сержант Коффи и капрал Уоллис вслепую блуждали в этом молоке. Раньше здесь действовали две оборонительные линии наблюдателей. Боевой ценности в них было с гулькин нос, зато они уходили далеко вглубь и состояли из бесчисленного множества крошечных точек, где дежурили по два–три человека. Сводки с американских постов убеждали командование в том, что все вражеские танки находятся по ту сторону четко очерченной линии. Собственные танки, обмениваясь опознавательными сигналами, сновали туда–сюда между постами, выслеживая чужаков. Вражеские машины занимались точно такой же жуткой охотой на своей половине поля.

Но внезапно двухмильный отрезок американского фронта замолчал. Сотни телефонов на передовой линии, ближайшей к противнику, разом перестали отвечать. И пока Коффи и Уоллис кружили возле ДОТа, пытаясь понять, как погибли пулеметчики, начала стремительно гаснуть вторая линия наблюдения.

То один, то другой пост внезапно умолкал. С полдюжины наблюдателей замолчали прямо посреди фразы, разговаривая со штабами своих секторов. Провода при этом оставались целыми. Но за пятнадцать томительных, нервных минут еще сотня постов затихла и перестала отвечать на позывные. Штаб фронта требовал объяснений резким, деловым тоном – там понимали, что дело принимает скверный оборот. И тут, в разгар отчаянного доклада командира штаба второго сектора о том, что он делает всё возможное, тот внезапно осекся на полуслове. С этого мгновения и он больше не подавал признаков жизни.

Штаб передового сектора каким–то чудом избежал участи своих постов, но мог лишь развести руками: связь оборвалась мгновенно и без предупреждения. Американские танки, патрулировавшие онемевший квадрат, докладывали, что противника не видно. Экипаж танка "G–81", наткнувшись на затихший ДОТ всего через десять минут после обрыва связи, вызвался провести разведку. Один из танкистов в противогазе выбрался наружу через боковой люк. Сразу после этого радиосвязь с "G–81" прервалась.

Вся картина боя как на ладони была видна в исполинском танке, переоборудованном под Главный штаб. Эта двадцатиметровая громадина укрывалась в тумане, окруженная выводком бронеходов поменьше; от каждого из них к приборам и аппаратам сухопутного левиафана тянулись толстые кабели. Дальше, скрытые хмарью, стояли сотни других машин – грозная боевая сила, замершая в безмолвном ожидании, готовая по первому сигналу броситься на защиту мозга армии.

Тактический планшет Главного штаба показывал сражение так, как его не смог бы увидеть ни один живой наблюдатель. Огромная штабная карта лежала под беспощадным белым светом мощной лампы. По ней ползали крошечные светящиеся точки, а разноцветные булавки отмечали положение ключевых объектов. Светящиеся огоньки обозначали американские танки – точно так же, как уже много лет движение составов отображалось на электрических табло в железнодорожных диспетчерских. Каждая светящаяся под картой лампочка соответствовала реальному танку, ползущему сквозь туман. Стоило машине сдвинуться с места, как одна лампочка гасла, а соседняя загоралась.

Генерал задумчиво следил за тем, как ползут огоньки, как загораются и гаснут разноцветные индикаторы, как твердая рука штабиста то и дело переставляет булавки. Сам военачальник почти не двигался и не произносил ни слова. Он казался гроссмейстером, полностью поглощенным шахматной партией, от исхода которой зависела судьба страны.

И он действительно был поглощен ею. Огромный планшет, залитый сверху резким светом и усеянный снизу созвездиями крошечных белых огоньков, ежесекундно отражал истинное положение дел. Белые точки – его собственные танки, каждый на своем месте. Синие вспышки – последние координаты машин противника. За спиной генерала стояли двое офицеров штаба, время от времени бросая короткие фразы в нагрудные микрофоны. Они отдавали приказы, направляя ближайшие американские патрули навстречу обнаруженному врагу.

Генерал вдруг протянул руку и очертил пальцами небольшой участок на карте. Пальцы у него были длинные, тонкие – пальцы художника.

– В этом секторе наши передовые посты молчат, – задумчиво произнес он. Слово "посты" выдавало в нем военного старой закалки, помнившего еще времена маневренной войны, которая теперь, по иронии судьбы, вернулась вновь. – Они вклинились на две мили...

– Танк, сэр, – доложил штабист с твердой рукой, вонзая черную булавку в указанный сектор. – Высадил бойца в противогазе для осмотра ДОТа. Больше на связь не выходит, на позывные не отвечает.

– Газ, – констатировал генерал, отмечая точку взглядом. – Их новый газ. Очевидно, он проникает сквозь маски или защитную мазь. Или сквозь то и другое сразу.

Он поднял глаза на шеренгу сидевших напротив офицеров. У каждого на голове были наушники, перед губами – микрофон, а на коленях лежал планшет с картой, где они сосредоточенно делали пометки и переставляли булавки.

– Капитан Харви, – обратился генерал к одному из них, – вы уверены, что эту мертвую зону не засыпали химическими снарядами?

– Так точно, генерал. Артиллерийский огонь противника был слишком слаб, чтобы вывести из строя столько постов, да и все зафиксированные разрывы пришлись на другие квадраты.

Офицер поднял взгляд, заметил, что генерал смотрит на другого, и снова уткнулся в карту, очерчивая районы, где авиаразведка засекла сквозь туман вспышки тяжелых орудий.

– Их авиация точно не сбрасывала бомбы?

Второй офицер оторвался от своего планшета:

– Сэр, наши держит этот сектор неба под полным контролем, и уже довольно давно.

– Значит, либо у них появился бесшумный танк, – задумчиво протянул генерал, – либо...

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Corpus delicti — это латинское выражение из общего права, которое переводится как "суть преступления".