Танки

Харл Винсент, Джим Ванни, Юджин Джордж Кей, Альберт Купер Уэбб, Лилит Лоррейн, Капитан С. П. Мик, Отис Клайн, Энтони Пелчер, Мюррей Лейнстер, Сирил В. Тенч, Милтон Л. Стейли, Эдмонд Гамильтон, Рэй Каммингс

Танки

Призраки реальности

Рэй Каммингс

Глава 1. Уолл–стрит или вольные дороги?

Когда мне было лет пятнадцать, я как–то обронил:

– Да это же невозможно!

Мой собеседник, человек науки, мягко ответил:

– Мой мальчик, когда ты подрастешь и наберешься ума, ты поймешь: невозможного нет.

Эти слова почему–то запали мне в душу. И в нашем стремительном, удивительном мире я не раз убеждался в их правоте. Когда–то невозможным казалось узнать, что таится за бескрайними, неведомыми водами Атлантики. Люди верили, будто небесный свод вращается вокруг Земли – да и как могло быть иначе, если они видели это собственными глазами? Считалось немыслимым, чтобы нечто живое было настолько крошечным, что его нельзя разглядеть. Но микроскоп доказал обратное. Или взять человеческий голос: передать его дальше, чем он способен долететь сам по себе, казалось чудом, пока не появился телефон и не показал, как просто и легко это делается.

Я так и не забыл слов того доктора. А лет десять спустя их повторил мой друг, капитан Дерек Мейсон, в ту памятную июньскую ночь двадцать девятого года.

Зовут меня Чарльз Уилсон. В том июне двадцать девятого мне исполнилось двадцать пять лет. Почти всю сознательную жизнь я провел в Нью–Йорке, но ни родни, ни близких друзей здесь так и не завел.

С капитаном Мейсоном мы дружили уже несколько лет. Он, как и я, казался одиночкой, идущим по жизни особняком. Это был английский джентльмен лет тридцати. Насколько я знал, раньше он служил на Бермудах, хотя сам заговаривал на эту тему редко.

Мне всегда казалось, что более привлекательного мужчины я в жизни не встречал. Настоящий английский аристократ: стройный, высокий, темноволосый, чуть щеголеватый, с военной выправкой. Он носил аккуратные черные усики. Обаятельный, элегантный, с легкими, непринужденными манерами – вылитый д’Артаньян наших дней. Очутись он в былые, менее цивилизованные времена, он, без сомнения, виртуозно владел бы шпагой и тростью. Он был из тех мужчин, что покоряют женские сердца одним лишь взглядом. В моих глазах он всегда оставался фигурой романтической, чему немало способствовал окутывавший его флер тайны.

Наша дружба завязалась, должно быть, оттого, что мы были полными противоположностями. Я – американец среднего роста и самого обычного сложения, румяный, рыжеватый. Дерек же следил за своим гардеробом и щегольскими мундирами с дотошностью записного денди, истинного Красавчика Браммела. Я же к одежде, да и к собственной речи, относился совершенно беспечно.

Мы не виделись больше месяца, когда в один из июньских дней я получил от него короткую записку. И тем же вечером, в восемь часов, отправился к нему. Даже в его жилье чувствовалось что–то загадочное. Он занимал квартиру в респектабельном доме для холостяков неподалеку от южной части Пятой авеню, на самой границе Гринвич–Виллидж, и жил там один, если не считать слуги.

Все это, конечно, вполне объяснимо, но в самом доме Дерек облюбовал квартиру на первом этаже, которая примыкала к подвалу. Вообще–то она предназначалась для смотрителя, но Дерек снял ее и обставил с роскошью. А рядом, в углу подвала, отгородил досками просторный угол. Насколько я понимал, там находилась химическая лаборатория. Он никогда не заговаривал о ней, да и меня внутрь не приглашал. Странно, загадочно, а уж то, что капитан британской армии увлекается научными изысканиями, выглядело и вовсе диковинно. И все же я не сомневался, что последний год или два Дерек проводил какие–то физико–химические опыты. Несмотря на все свои гусарские повадки, он обладал точным, аналитическим умом истинного ученого.

Помню, когда я читал те несколько строк в записке, в которой он приглашал меня в гости, у меня появилось смутное предчувствие, что это начало чего–то необычайного. Будто передо мной приоткрывались врата великой тайны.

Невозможного нет! И все же я берусь за описание событий, в которые оказался вовлечен тем июньским вечером не по собственной воле. Я не рассчитываю на слепую веру читателя. Будь на дворе двухтысячный год, мой рассказ показался бы пресным. Но для тысяча девятьсот двадцать девятого это чистой воды фантастика. Что ж, пусть так. Сегодняшняя фантастика – завтрашняя непреложная истина. А послезавтра – всего лишь прописная истина. Наш мир летит вперед слишком быстро.

Дерек встретил меня в гостиной. Дверь он открыл сам и обмолвился, что отпустил слугу. Комната была небольшой: обтянутые кожей глубокие кресла, ковры на паркете, строгие коричневые портьеры на окнах и в дверях. Единственным источником света была настольная лампа под абажуром из темного пергамента. Ее мягкий отсвет падал на сухопарую, изящную фигуру Дерека, когда он опустился в кресло и достал сигареты.

– Чарли, надо поговорить, – сказал он. – Мне нужно кое–что рассказать тебе... и кое–что предложить.

Он протянул мне зажигалку, и, прикуривая от крошечного синего язычка спиртового пламени, я заметил, что у него дрожат пальцы.

– Погоди, я не совсем понимаю, к чему ты клонишь, – возразил я.

– Я к тому, – парировал он, – что тебе, должно быть, до смерти надоело киснуть в клерках в брокерской конторе. Надоела эта унылая повседневность, которую мы зовем цивилизацией. Надоел Уолл–стрит.

– Твоя правда, Дерек. Видит бог, до чертиков надоело.

Он не сводил с меня глаз. На губах блуждала лукавая улыбка, да и тон казался полушутливым. И все же в тлеющей глубине его блестящих темных глаз я читал предельную серьезность, которая шла вразрез с его улыбкой и напускным легкомыслием.

Он перебил меня:

– И я предлагаю тебе шанс на великие подвиги. Романтику опасности, возможность бросить вызов злу ради торжества добра, а заодно обрести власть, богатство... и, быть может, прекрасную даму.

– Дерек, ты говоришь как средневековый авантюрист.

Я думал, он рассмеется, но лицо его вдруг сделалось серьезным.

– Я предлагаю тебе стать верным оруженосцем короля, Чарли.

– Короля чего? И где же этот король?

Он картинно развел тонкими смуглыми руками и пожал плечами:

– Да какая разница? Если ты ищешь приключений, ты их найдешь – где–нибудь. Если тебя манит романтика – она сама тебя отыщет.

– Оруженосцем короля? – переспросил я.

Но он даже не улыбнулся:

– Именно. Если бы этим королем был я. Я говорю совершенно серьезно. Абсолютно. Во всем этом мире нет ни единой души, которой было бы до меня хоть какое–то дело. Не в этом мире, а...

Он осекся и продолжил:

– Но ведь и у тебя так же. Никакой родни?

– Никого, кто бы обо мне вспоминал.

– И дамы сердца нет? Или все–таки есть?

– Нет, – улыбнулся я. – Пока нет. А может, и не будет никогда.

– Но, может быть, ты слишком дорожишь своей Уолл–стрит, чтобы променять ее на вольные дороги? – В его голосе зазвучал сарказм. – Или ты боишься отважных деяний? Неужели тебе не хочется исправить великую несправедливость? Спасти угнетенный народ, свергнуть тиранию злобного монарха и возвести на трон своего друга вместе с его возлюбленной? Или тебе милее завтра утром привычно спуститься в метро и покатить на службу? Или ты трусишь, что на пути в королевские оруженосцы тебя ненароком прихлопнут?

Я ответил ему тем же язвительным тоном:

– Ну, давай, выкладывай, Дерек.

Глава 2. Вызов неведомого

Невероятно! Невозможно! Вслух я этого не произнес, хотя на лице моем, без сомнения, все было написано.

Дерек тихо проговорил:

– Трудно поверить, Чарли? Да, согласен. Но это чистейшая правда. Девушка, которую я люблю, не из нашего мира, и все же она существует. Я видел ее, говорил с ней. Утонченная, хрупкая... и до чего же красивая...

Он сидел, уставившись в пустоту.

– И здесь нет ничего сверхъестественного, Чарли. Только темные дикари в прошлом называли сверхъестественным все неведомое и необычное. Мы–то теперь куда как умнее.

– А эта девушка... – начал было я.

Он отмахнулся:

– Как я уже говорил, я годами работал над теорией о том, что в одном пространстве с нами сосуществует другой мир. Четвертое измерение – зови его так, если угодно. Я нашел его и доказал его существование! И эта девушка – ее зовут Хоуп – живет там. Хочешь, я расскажу тебе о ней и ее народе?

Сердце колотилось так, что дыхание перехватило.

– Да, Дерек, расскажи.

– Она живет здесь, в том самом пространстве, которое мы зовем Нью–Йорком. Она и ее соплеменники занимают его одновременно с нами. Иной мир, соприсутствующий с нашим прямо сейчас! Невидимый для нас, как и мы невидимы для них. Это другая форма материи, Чарли. Для обитателей того царства она столь же осязаема, сколь наш мир – для нас. И живут там такие же люди.

Он замолчал. Я не нашелся что ответить, и секунду спустя он продолжил:

– Мир Хоуп, существующий бок о бок с нашим, зависит от него. Они говорят на языке, который мы называем английским. Они – наши тени.

– Призраки реальности, – пробормотал я.

– Именно. Мир, удивительно похожий на наш. Но первобытный в том, в чём наш цивилизован.

Он снова умолк, глядя куда–то мимо меня, словно его взор проникал сквозь стены подвала в беспредельные глубины неведомого. Каким же странным человеком был Дерек Мейсон! Удивительная смесь трезвого прагматизма ученого и пылкого воображения мечтателя. Впрочем, не в этом ли и кроется суть науки? Ни один влюбленный романтик, вздыхающий на луну, не носит в душе столько поэзии и не видит в озаренных лунным светом глазах любимой больше таинства, чем ученый находит в чудесах своей лаборатории.

Дерек медленно продолжал:

– Первобытный мир, первобытный народ, первобытные страсти! Сейчас мне кажется – нет, я точно знаю, Чарли, – что мир Хоуп – это слепок с нашего мира, но обнаженный до дикости. Словно это неприкрытая душа современного Нью–Йорка; мы сами, какими являемся на деле, а не какими пытаемся казаться.

Он очнулся от своих грез.

– Народом Хоуп правит король. Или император, если угодно. Монарх, погрязший в роскоши, праздности, вине и разврате. Его окружает знать – праздная аристократия, которая по праву рождения мнит себя сделанной из более благородной глины, нежели простые смертные. Их зовут "багряными вельможами". Они щеголяют в багряных плащах, а их красавицы – чувственные, безумные в своей страсти женщины – укутываются в алые покрывала и шелка.

– Есть там и рабочие – они называют себя тружениками. Угнетенный, забитый люд, в чьих душах зреет глухая ненависть к знати и королю. Нечто подобное творилось когда–то во Франции, и дело кончилось кровавой революцией. То же самое происходит там прямо сейчас. Хоуп родилась среди тружеников, но благодаря грации и красоте сумела занять место при дворе этого беспутного монарха.

Он вскочил с кресла и принялся мерить шагами комнату. Я молча смотрел на него. Какое безумие! Невозможно? Нет, с языка это слово не шло. Я мог сказать лишь одно: лично для меня это просто невероятно. И, поймав себя на этой мысли, я понял: то, что казалось мне невероятным, было лишь мерой моего собственного ограниченного ума, моей дремучести. Великое неведомое природы столь необъятно, что всё, кажущееся мне реальным и понятным, – лишь капля в океане непостижимого бытия.

– Неужели ты еще не понял? – горячо воскликнул Дерек. – Я говорю не о сказках. Это суровая реальность! Я нашел способ перенести себя – и тебя – в это иное состояние материи, в этот другой мир! Я уже проверил его. Пару ночей назад я побывал там, правда, совсем недолго.

У меня бешено застучало сердце. Он же продолжал:

– Там царит хаос. Назревает революция, которая в любой момент – быть может, прямо сегодня ночью – вспыхнет пожаром и сметет эту распутную правящую клику. – Он горько усмехнулся. – В мире Хоуп рабочие – люди темные, суеверные. Словно мексиканские пеоны, они созрели и готовы пойти за любым вожаком, который объявит себя лидером. Это мой шанс... наш шанс...

Он вдруг замер прямо передо мной.

– Неужели тебя это совершенно не манит? Вольные дороги! "Дорога ложится прямо, и Красные Боги зовут меня!" Я отправляюсь, Чарли. Прямо сегодня ночью. И хочу, чтобы ты пошел со мной. Пойдешь?

Пойду ли я? Этот вопрос вырос предо мной грозной, осязаемой тенью. Пойду ли?

И вдруг перед моим мысленным взором возникло девичье лицо. Бледное, тревожное. Почти умоляющее. Прекрасное лицо с приоткрытыми алыми губами, обрамленное волной длинных, светло–золотых волос. И огромные, широко распахнутые голубые глаза – тоскующие, подернутые туманным звездным светом, взывающие о помощи.

"Да это же чистое безумие!" – подумал я. Разумеется, глазами я ничего не видел. В комнате не было ни души, кроме Дерека. Я прекрасно это понимал. Тени вокруг нас были пусты. Я лишь соткал этот облик из слов друга, силой воображения оживив то, чего не существовало наяву.

И все же я знал, что там, в ином измерении, к которому сейчас протянулась нить моих мыслей, эта девушка живет на самом деле. Сделать ли шаг в неведомое?

Зов неведомого. Брошенная мне перчатка вызова – точь–в–точь как та, что принимали мореплаватели древности. Они поднимались на зыбкие палубы своих хрупких каравелл со словами: "Что ж, поплывем и поглядим, что таится там, за краем света".

Этот соблазн завладел и мной. И тут я услышал свой собственный голос:

– Знаешь... пожалуй, я пойду с тобой, Дерек.

Глава 3. В неизведанное

Мы стояли в каморке, служившей Дереку лабораторией. Приготовления были нехитрыми – Дерек обо всем позаботился заранее, так что нам почти ничего не оставалось делать. Лаборатория представляла собой крошечную комнатку с дощатыми стенами, полом и потолком – без окон, с единственной дверью, ведущей в подвал доходного дома.

Войдя, Дерек запер за нами дверь на замок.

– Я отослал слугу на неделю, – сказал он. – А жильцы уверены, что я уехал в отпуск. Нас никто не хватится, Чарли – во всяком случае, в ближайшее время.

Меня и подавно некому было искать, кроме хозяев конторы, но для них мое исчезновение едва ли станет большой потерей.

Перед уходом мы погасили свет в квартире Дерека и тщательно заперли ее за собой. Это путешествие!.. Признаться, я дрожал от страха. И все же внутри росло странное, нетерпеливое предвкушение.

Подвальная комнатка была обставлена не без уюта, пол устилали ковры. Научные приборы, которые когда–то здесь находились, Дерек уже убрал, но следы его многолетних поисков великой тайны, которую он теперь собирался открыть, были повсюду. Ряд деревянных полок у стены выдавал места, где раньше теснились склянки и химическая утварь. В углу сиротливо пылился ящик с электроинструментами и обрезками проводов. Имелся здесь и бак с проточной водой, и газовые выводы – очевидно, раньше тут горели бунзеновские горелки.

Дерек достал свои приборы. Я опустился на низенькую кушетку у стены и стал наблюдать за тем, как он раздевается. На талии он закрепил широкий плоский пояс из металлической сетки. Посредине, прямо на пояснице, крепилась небольшая плоская коробочка толщиной всего в четверть дюйма, изогнутая точно по форме тела – аккумулятор вырабатываемого им вибрационного тока. От аккумулятора вдоль спины тянулись тончайшие проводки к плотно прилегающему к горлу металлическому ожерелью. Другие провода спускались по рукам к запястьям и по ногам к лодыжкам. На макушку он надел плоский электрод, похожий на шлем. Глядя на него, я невольно вспомнил анатомические плакаты с кровеносной системой человека. Но едва он оделся, натянув свой щегольской капитанский мундир, как от всех этих приспособлений остались видны лишь плотно прижатый к голове электрод да свисающие сзади тонкие проводки – только они и выдавали, что с моим другом творится нечто неладное.

– Ну чего ты так вылупился? – с улыбкой спросил он.

Я взял себя в руки. Теперь, когда дело дошло до практики, мне стало по–настоящему жутко. Дерек вкратце объяснил мне принцип работы своего устройства. В маленьком аккумуляторе накапливался особый вибрационный электронный ток, которому он еще не придумал названия. Дерек сказал:

– В этом нет ничего непостижимого, Чарли. Мы просто меняем частоту колебаний первоосновы, из которой состоят наши тела. Вибрация – вот что определяет любое состояние материи. В своей основе то, что мы зовем веществом, абсолютно неосязаемо. Это уже доказано наукой. Вихрь! Воронка из ничего! Именно она порождает протовещество – единственный материал во Вселенной. А уже из него путем вибраций строится сложнейшая структура вещей, какими мы их видим и осязаем, и все это зависит исключительно от частоты колебаний. Стоит ее изменить, и изменится абсолютно все. От тончайшего газа до жидкостей и твердых тел – во всем многообразии состояний материи единственным принципиальным различием остается лишь частота вибраций.

Суть его объяснений я уловил: когда этот пойманный и подчиненный им электронный ток пронизывает наше физическое тело, меняется частота колебаний каждой, даже самой ничтожной его частицы. О, как мало из великого спектра природных явлений доступно нашим органам чувств! Наш глаз различает цвета лишь от красного до фиолетового. Но за красной полосой радуги лежит целый невидимый мир! Физики называют его инфракрасным. А за фиолетовой – другая область, ультрафиолетовая. То же самое и со звуками: диапазон нашего слуха ничтожно мал. Существуют звуки слишком низких частот, которые мы не способны уловить, и слишком высоких. Все, что мы воспринимаем в нашем физическом мире – от тончайшего газа до самого твердого тела, – обусловлено лишь разницей в частоте колебаний. И как же это мало по сравнению с целым! Тот иной мир, куда мы держали путь, лежал в более высоком, стремительном спектре вибраций. Для нас он был миром более эфемерным, царством теней.

Я слушал Дерека, но мысли мои были заняты тем, что ждало нас впереди. Так первопроходец, стоя на палубе своего корабля, может безучастно смотреть, как матросы крепят паруса и поднимают якорь, пока его разум уносится к цели плавания...

Вскоре мы закончили последние приготовления. Дерек остался в своем щегольском мундире, я – в обычном деловом костюме. Нас должно было окутать магнитное поле, так что при переходе ток действовал и на все вещи, находившиеся в тесном соприкосновении с нашими телами.

– Я пойду первым, Чарли, – сказал Дерек.

– Но, Дерек... – Страх, куда более сильный, чем прежняя дрожь, ледяной хваткой сжал мне горло. Остаться здесь одному, без единой живой души, на которую можно положиться!

Он говорил с подчеркнутой будничностью, но его глаза горели лихорадочным блеском.

– Просто сиди и смотри. Когда я исчезну, пусти ток, как я тебя учил, и следуй за мной. Я буду ждать тебя.

– Где? – пролепетал я.

Он слабо улыбнулся:

– Здесь. Прямо тут. Я никуда не уйду, даже с места не сдвинусь. Буду лежать на этой кушетке и ждать тебя.

Леденящие душу слова! Он опустил кушетку, подогнув ее короткие ножки так, чтобы рама легла прямо на дощатый пол. Придвинул стул и усадил меня, а сам лег на кушетку.

– Ах да, чуть не забыл, – добавил он. – Перед самым запуском погаси свет. Кто знает, когда мы вернемся.

Жуткие слова!

Его правая рука легла на левое запястье, где прятался крошечный переключатель. Он снова улыбнулся:

– Ну, удачи нам, Чарли!

Удачи нам!.. Вольные дороги, великое неведомое!

Я сидел не шевелясь, впившись в него глазами. Он лежал, полускрытый тенью. В комнате воцарилась мертвая тишина. Дерек приподнялся, опершись на локоть, и щелкнул крошечным тумблером.

На мгновение у меня перехватило дыхание. Лицо Дерека застыло и побледнело, хотя мое собственное, уверен, было ничуть не румянее. Он не сводил с меня глаз. Вдруг его тело мелко задрожало, по нему пробежала судорога.

– Дерек... – пробормотал я.

Он тут же отозвался, желая меня успокоить:

– Все в порядке, Чарли. Это просто первая волна.

В комнате послышалась едва уловимая вибрация, похожая на рокот далекого генератора. Ток уже струился по телу Дерека, его ноги судорожно дернулись.

Секунда – и этот тихий гул усилился. Он не стал громче, но частота его возросла невероятно. Тонкий свист, воздушное жужжание, нежное, точно трепет крылышек колибри. Он поднимался все выше по шкале частот, перерастая в ультразвуковой писк, пока наконец не превратился в тончайший, микроскопический визг.

Но с самим Дереком ничего видимого не происходило. Разве что мундир начал слабо светиться. Его лицо расслабилось, он улыбался, но молчал. Взгляд его блуждал, словно теперь Дерек видел то, что оставалось невидимым для меня.

Еще мгновение. Никаких перемен.

Да нет же, что это? Я заморгал, судорожно глотнул воздух. Перемены начались! Я во все глаза смотрел на его бледное лицо. Побледневшее? Да оно уже было не просто бледным – кожа его отливала серебристым глянцем!

Едва ли прошла минута, а его лицо уже светилось и мерцало. Оно становилось прозрачным, истончалось, теряло плоть! Опустив локоть, Дерек вытянулся на кушетке у моих ног. Глаза его были широко распахнуты.

И вдруг я с ужасом осознал, что черты его лица стерлись, растаяли! Передо мной на кушетке лежала лишь колышущаяся призрачная фигура. Теперь я видел сквозь нее! Сквозь зыбкие, размытые очертания тела проступали плотные складки покрывала кушетки. Передо мной лежал фантом Дерека. Призрак – угасающий, тающий!

Воздушный, невесомый, неосязаемый силуэт.

Я вскочил на ноги, потрясенно глядя на него сверху вниз.

– Дерек!

Силуэт оставался неподвижен. С каждой секундой он становился все более туманным, нереальным.

"Он исчез!" – пронеслось у меня в голове.

Нет, он все еще был здесь. Белесое облачко его очертаний на кушетке. Оно плавилось, рассеивалось в лучах света, точно утренний туман под солнцем. Последний клочок, похожий на легкое облачко пара от дыхания, – и не осталось ничего.

Я опустился на кушетку и выключил свет. Комната погрузилась во тьму. Пальцы нащупали маленький переключатель на запястье. Я сдвинул его по крошечной дуге.

Первый толчок был слабым, но до бесконечности странным. По всему телу пробежала дрожь, мышцы судорожно сократились. Голова пошла кругом, к горлу подкатила тошнота, меня охватило головокружение и жуткое чувство падения в бездну. Я распластался на кушетке, изо всех сил стараясь удержаться. Ток запел свою тонкую песню, его частота росла. Теперь я физически ощущал это – мелкая, частая вибрация проникала в саму мою плоть.

Мгновение спустя я понял, что все мое тело трепещет. Вибрация тока передавалась каждой мельчайшей клетке моего организма. Описать это покалывание и дрожь внутри меня было невозможно. Поначалу это пугало, вызывало дурноту. Но тошнота отступила, и вскоре ощущения стали даже приятными.

Я ничего не видел. Тьма стояла кромешная. Лежа на боку, я всматривался в окружающий мрак. До меня еще доносилось жужжание тока, но вскоре и оно затихло. Внезапно я почувствовал необычайную легкость: тело мое будто потеряло вес и больше не давило на кушетку с прежней силой.

Я ущипнул себя за руку – нет, я был таким же плотным и осязаемым, как обычно. Я потрогал кушетку. Оказалось, менялась она, а не я! Покрывало под моими пальцами странным образом таяло, ускользало.

Ощущение собственной легкости нарастало. Это была легкость свободы – казалось, с меня спадают невидимые оковы и цепи, которые сковывали меня всю сознательную жизнь. Неистовая, небывалая свобода.

Где же Дерек? Добрался ли я до иного мира? Здесь ли он? Я совершенно потерял счет времени: прошла минута или две, не больше.

Или я все еще в лаборатории? Тьма вокруг оставалась столь же плотной и непроницаемой. Хотя нет, не совсем! Теперь я кое–что различал. Вокруг проступили светящиеся, туманные очертания. Но это был не новый, неизведанный мир, а по–прежнему комната Дерека. Призрачная, спектральная комната, смутно озаренная каким–то внешним светом.

Я лежал в растерянности, на время позабыв о собственном положении. Свет струился сверху, из жилых этажей дома. Я вгляделся. Передо мной простиралась туманная даль, а сквозь нее смутно проступали зыбкие контуры этажей над моей головой. Призрачный мир, который я только что покинул, теперь обнажился до основания. На мгновение мне показалось, что в отдалении я вижу призрачную городскую улицу. Тени великого мегаполиса окружали меня; они вспыхнули слабым свечением и растаяли.

Чья–то рука крепко и вполне осязаемо сжала мое предплечье. Раздался голос Дерека:

– Ты в порядке?

– Да... – прошептал я. Кушетка растаяла. Я почувствовал, что опустился на несколько дюймов ниже – туда, где раньше был пол подвала. Но теперь это был вовсе не пол. И все же я лежал на чем–то твердом, на вполне осязаемой земле, а рядом со мной сидел Дерек.