Эхо сгоревших клавиш

Артём кивнул, присаживаясь на старый ящик у стены.

— У меня есть запас продуктов в машине, — сказал он. — Консервы, крупы, чай. Но надолго его не хватит.

— Я могу сходить в магазин завтра утром, — предложила Майя. — Куплю что‑нибудь простое, без яркой упаковки. И без резких запахов — чтобы не тревожить Ната.

— Хорошая идея, — Марк записал что‑то в блокнот. — Список я составлю: крупы, хлеб, овощи, фрукты, чай… Никаких чипсов с кислотными упаковками, никаких газированных напитков с мигающими бутылками. Всё максимально нейтральное.

— И ещё, — добавил Марк, — нужно понять природу его состояния. Почему он мерцает? Что вызывает эти вспышки? Нат, ты можешь описать, когда это происходит чаще всего?

Натаниэль, который до этого молча наблюдал за разговором, слегка вздрогнул.

— Когда… когда слишком много всего сразу, — медленно произнёс он. — Свет, звук, запахи. Всё сливается в одну боль. И тогда я чувствую, что растворяюсь. Как будто этот мир не хочет меня держать. Он слишком… яркий. Слишком быстрый.

— Понятно, — Марк аккуратно записал. — Сенсорная перегрузка. Нам нужно создать для тебя режим постепенного привыкания. Начинаем с малого.

— А я могу помочь с музыкой, — предложил Илья. — Подберу записи в аналоговом звучании, без цифровой обработки. Так будет комфортнее. У меня есть коллекция винила — Шопен, Моцарт, Бах. То, что ты знаешь и помнишь.

— Отлично, — кивнул Марк. — План на завтра: Майя — за продуктами, Илья — за музыкой, Артём — проверяет безопасность гаража, Дэн и Кир — организуют спальное место для Натаниэля. Я займусь изучением возможных научных объяснений его состояния. Есть пара гипотез…

— Звучит разумно, — согласился Артём. — Нат, тебе сейчас нужно отдохнуть. Давай устроим тебя поудобнее.

Дэн подошёл к дивану, стряхнул пыль и расстелил на нём спальник.

— Ложись, — он похлопал по месту рядом с собой. — Здесь будет тепло и безопасно. Мы все рядом.

Натаниэль медленно опустился на диван. Впервые за долгое время он почувствовал, что может расслабиться. Вокруг были люди, которые не боялись его, не отталкивали, а пытались понять и помочь. Он оглядел лица ребят — спокойное «индиго» Артёма, мягкий «изумруд» Майи, сосредоточенный «сталь» Марка, тёплый «фиолетовый» оттенок Ильи, чуть виноватый неоново‑лимонный цвет Кирилла.

— Спасибо… — снова прошептал он.

— Спи, — тихо сказал Дэн. — Завтра будет новый день. И мы будем рядом.

Кирилл, до этого молчавший, подошёл ближе.

— Нат, — его голос звучал непривычно серьёзно. — Прости за сегодня. За вопросы, за болтовню… Я не хотел тебя пугать. Просто… это так невероятно — встретить кого‑то из прошлого.

— Я понимаю, — Натаниэль слегка улыбнулся. — Ты просто любопытствовал. Как ребёнок.

— Ну, я и есть ребёнок, — Кирилл неловко усмехнулся. — По крайней мере, в душе.

Все невольно рассмеялись. Напряжение, сковывавшее их весь вечер, окончательно рассеялось.

Майя подошла к Натаниэлю и поправила край спальника.

— Отдыхай, — сказала она. — Мы всё устроим. Ты больше не один.

Илья достал гитару, которую привёз с собой, и тихо заиграл простую мелодию — без слов, без сложных аккордов, просто успокаивающие звуки. Натаниэль закрыл глаза. В его сознании звуки переплетались с запахами гаража — машинного масла, старого дерева, металла. Это было странно, но… правильно.

Постепенно в гараже стало совсем тихо. Ребята расположились вокруг Натаниэля: кто на ящиках, кто прямо на полу, кто прислонился к стене. Каждый думал о своём, но все были едины в одном: они не бросят этого странного мальчика из прошлого. Не дадут ему исчезнуть.

За стенами гаража шумел город 2024 года — мигали неоновые вывески, гудели машины, звенели сигналы смартфонов. Но здесь, внутри, время словно остановилось. В этом маленьком убежище, где пахло машинным маслом и старым деревом, зарождалась новая история — история дружбы, принятия и борьбы за то, чтобы чужак из 1974 года нашёл своё место в чуждом для него мире.

Натаниэль уже почти спал, когда сквозь дремоту услышал шёпот Дэна:

— Мы тебя не оставим, Нат. Обещаю.

И впервые за очень долгое время мальчик из 1974‑го года уснул спокойно, зная, что его охраняют.

Глава 5. Убежище

Первое утро за пятьдесят лет встретило его не привычной пудрой закулисья и не терпким запахом типографской краски утренних газет, а чем‑то совершенно иным. Оно пахло бетонной пылью, остывшим железом и едким, но странно успокаивающим духом трансмиссионного масла — запахом, который, казалось, мог бы прожечь дыру в памяти о прошлом.

Натаниэль открыл глаза — вернее, разомкнул веки, за которыми всё так же клубился привычный молочный туман. Он лежал неподвижно под тяжёлым ворсистым пледом на диване Артёма, прислушиваясь к звукам за пределами своего «бункера».

Снаружи, за железными воротами, мир уже проснулся. Он гудел низким, бесконечным басом — звуком сотен моторов, которые сливались в одну торжествующую ноту прогресса. Но здесь, внутри, царил полумрак, разбавленный лишь тусклым светом старой лампы под потолком.

Грохот засова заставил его вздрогнуть. Створка ворот со скрежетом отъехала в сторону, впуская струю холодного воздуха и хаотичный шум голосов.

— …я тебе говорю, там такой кринж в комментах начался, — голос Кирилла ворвался в тишину гаража вместе с запахом свежесваренного кофе. — Кто-то всё же снял Ната и пост с заправки уже репостнули в местный паблик. Типа «Зомби‑апокалипсис на трассе М‑10». Если это завирусится, нам придётся его в багажнике прятать.

— Завали, Кир, — огрызнулся Артём. Его шаги были тяжёлыми и уверенными. — Марк сказал, что надо чекать инфу, а не наводить панику. Майя, ты взяла зарядку? У меня телефон сдох пару часов назад.

— Взяла, взяла. И завтрак тоже, — Майя прошла к столику, её браслеты зазвенели, как крошечные колокольчики. — Дэн вообще в магазе завис, выбирал «правильные» яблоки без ГМО. Как будто Нату сейчас до состава продуктов. У парня явно жёсткий флешбэк от всего происходящего.

Натаниэль медленно сел на диване. Он слушал их, и в его голове слова рассыпались, как битое стекло. Кринж. Репост. Паблик. Вируситься. Локация. ГМО. Флешбэк.

Это были русские звуки, но они не складывались в смыслы. Для него это звучало так, будто ребята говорят на секретном шифре, где каждое второе слово — это щелчок механизма или короткий удар по клавише.

— Доброе утро, — тихо сказал Натаниэль.

Голоса мгновенно стихли. Пятеро друзей обернулись к дивану. В полумраке гаража, в своей огромной серой толстовке, Натаниэль выглядел как потерянный принц из сказки, которую все забыли.

— О, Нат, проснулся! — Кир первым подскочил к нему, размахивая своим смартфоном. — Слушай, бро, сорян за вчерашний движ на заправке. Но ты не парься, мы сейчас всё порешаем. Я чекнул охваты — пока всё в рамках, никто не понял, что ты… ну, из театра.

Натаниэль замер, глядя в сторону голоса Кирилла.

— Кирилл… — медленно произнёс он, пробуя слова на языке. — Что такое «бро»? И почему я не должен «париться»? Я не в бане. И… что такое «чекнул охваты»? Это какая‑то военная операция?

Кирилл застыл с открытым ртом. Майя прыснула в кулак, а Марк, стоявший у стеллажа с инструментами, медленно поднял голову от своего блокнота.

— Кир, я же говорил тебе, — Марк поправил очки. — Лингвистический барьер. Пятьдесят лет социальной изоляции плюс естественная эволюция языка. Ты для него звучишь как радиопомехи.

Майя подошла к дивану и присела на край, отодвигая Кира плечом. Её «изумрудный» свет сегодня был мягким, утренним.

— Нат, прости нас. Мы совсем забыли. Мы говорим… слишком быстро и странно для тебя, да?

Натаниэль кивнул. Он протянул руку и коснулся ворса пледа.

— Ваши слова… они как острые камни. Они короткие. Злые. В моё время люди говорили длинно. Слова были как ленты — они тянулись, сплетались в предложения. А вы… вы бросаете их, как пули. Что такое «кринж»? Это название болезни?

— Почти, — Майя грустно улыбнулась. — Это когда тебе очень стыдно за кого‑то другого. Например, за поведение того мужчины на заправке. Мы называем это «кринж».

— Стыд… — Натаниэль задумался. — Зачем придумывать новое слово для стыда? Стыд — это хорошее слово. В нём слышится шорох совести. А в вашем «кринже» — только хруст сухого печенья.

— Фигасе… — прошептал Кир. — «Шорох совести». Тём, слышишь? Он говорит как поэт из учебника литературы.

Артём подошёл к ним, неся в руках пластиковый стакан с кофе. Он выглядел усталым — видимо, не спал всю ночь, карауля ворота.

— Нат, — Артём постарался говорить медленнее, подбирая слова. — Мы… мы беспокоимся. В этой маленькой чёрной коробочке, — он указал на телефон Кира, — люди теперь хранят картинки. И твоё лицо теперь там. Мы боимся, что тебя найдут плохие люди. Это мы называем «паникой».

Натаниэль повернул голову к Артёму.

— Плохие люди всегда находят то, что хотят сломать, Артём. Директор находил меня в самом тёмном углу закулисья. Но вы… вы другие. Вы говорите «зачекиниться», но в ваших голосах я слышу заботу. Это странно. Вы кажетесь грубыми и быстрыми, но ваши души… они светятся старыми цветами.

В этот момент в гараж ворвался Дэн, неся два огромных бумажных пакета. От него пахло свежим хлебом и чем‑то сладким.

— Всем привет! Нат, я принёс еду! Настоящую! — он подбежал к дивану, сияя своим «янтарным» светом. — Там в пекарне такие круассаны… ой, Нат, ты же не знаешь, что такое круассан? Это как рогалик, только из Франции.

Натаниэль слабо улыбнулся. Дэн был единственным, кого он понимал почти без перевода — не по словам, а по интонации.

— Рогалик… это я знаю. Анна Петровна покупала их в буфете. Они стоили шесть копеек.

— Шесть копеек… — Дэн на мгновение замер, заглядывая в пакет, где лежал чек на семьсот рублей. — Ну, сейчас они стоят чуть дороже, Нат. Но вкус почти такой же. Попробуешь?

Натаниэль протянул руку и коснулся бумажного пакета. Его пальцы задрожали.

— Бумага… — он погладил пакет. — Она настоящая. Она шуршит так же, как в моём времени. А ваши слова… Илья, почему вы так спешите? Почему вы не называете вещи своими именами?

Илья, который сидел в углу у своего синтезатора, поднял голову.

— Мы боимся тишины, Нат, — тихо сказал он. — Поэтому мы забиваем её короткими, громкими звуками. Люди называют это «сленгом». Это как броня. Чтобы никто не догадался, что нам тоже страшно.

Натаниэль вздохнул и взял из рук Дэна тёплый рогалик‑круассан.

— Вы странные люди, — сказал он, поднося еду к лицу и вдыхая аромат масла и муки. — Вы живёте в мире, где двери открываются сами, а слова умирают, не успев родиться. Но вы спасли меня. Значит, ваше время не такое уж плохое. Просто оно очень… шумное.

Марк сделал пометку в блокноте: «Адаптация проходит через сенсорные якоря: запах хлеба, тактильность бумаги. Речевой барьер — критический фактор. Избегать англицизмов при контакте».

Первое утро в 2024 году началось. Натаниэль откусил кусочек круассана и замер. Вкус был другим — слишком сладким, слишком насыщенным, почти искусственным. Но тепло хлеба было настоящим. И это было всё, что ему требовалось, чтобы не исчезнуть прямо сейчас.

Дэн с энтузиазмом фокусника извлекал из бумажного пакета сокровища современной пищевой индустрии. На низком монтажном столике, который временно служил обеденным, выстроилась целая армия ярких упаковок.

— Смотри, Нат, это йогурт, — Дэн протянул ему пластиковый стаканчик с ярким изображением лесной малины. — Очень полезно. Сливочный вкус, кусочки ягод. Тебе понравится, это мягко.

Натаниэль осторожно взял стаканчик двумя пальцами. Он долго изучал глянцевую поверхность, бликующую под лампой гаража.

— Пластиковая кружка… — прошептал он. — Но у неё нет ручки. И… она закрыта металлической бумагой?

— Это фольга, — Майя присела рядом, наблюдая за ним с любопытством художника. — Просто потяни за этот язычок.

Натаниэль потянул. Резкий звук разрываемой фольги заставил его вздрогнуть. Но настоящим ударом стал запах. Как только крышка открылась, пространство гаража заполнил густой, приторный аромат «идентичной натуральной» малины. Он был настолько сильным и концентрированным, что Нат невольно отпрянул, едва не выронив стаканчик.

— Он… он кричит, — Нат закрыл нос ладонью. — Этот запах… он слишком громкий. Как будто в одну маленькую банку заперли целое поле ягод и заставили их орать во всё горло. В моём времени малина пахла дождём и лесом. А это… это пахнет духами Директора, только сладкими.

— Это ароматизаторы, Нат, — Марк, не отрываясь от своего блокнота, сделал пометку. — Концентрация эфирных масел и синтетических соединений в десять раз выше природной. Твои рецепторы не привыкли к такой атаке.

Натаниэль всё же решился попробовать. Дэн протянул ему пластиковую ложечку. Нат долго изучал её — невесомую, белую, безжизненную. В его мире ложки были тяжёлыми, из мельхиора или алюминия, они имели вкус металла. Эта же не имела вкуса вовсе.

Он зачерпнул розовую массу и отправил в рот. Его лицо мгновенно изменилось. Он замер, медленно проглатывая субстанцию.

— Ну как? — с надеждой спросил Дэн.

— Она… — Натаниэль сглотнул и посмотрел на стаканчик с подозрением. — Она не требует усилий. Она исчезает во рту сама, не оставляя ничего, кроме этого странного, колючего сахара. Это не еда. Это… обман чувств. Как будто я съел облако, которое покрасили в розовый цвет.

— Добро пожаловать в эру фастфуда, бро, — Кир хохотнул, вскрывая банку колы. — У нас всё такое. Быстро закинул, получил дозу глюкозы и побежал дальше чекать ленту.

Звук вскрываемой банки — резкое, шипящее «пш‑ш‑шт» — заставил Натаниэля подпрыгнуть на диване. Он уставился на чёрную бурлящую жидкость в руках Кирилла.

— Она… она дышит? — Нат подался вперёд, вглядываясь в лопающиеся пузырьки. — Она живая?

— Это углекислый газ, Нат, — Дэн поспешно перехватил инициативу, понимая, что Нат сейчас окончательно уйдёт в «истаивание» от стресса. — Просто пузырьки воздуха. Освежает. Хочешь глоток?

Натаниэль взял банку. Холодный металл обжёг пальцы. Он поднёс её к лицу, и колкие брызги коснулись его носа. Нат чихнул и осторожно отхлебнул.

Секунду спустя он закашлялся, прижимая ладонь к горлу. Его «белый шум» в глазах на мгновение вспыхнул яростным неоновым светом.

— ОНА ЖИВАЯ И ЗЛАЯ! В ней тысячи крошечных ос, они жалят мой язык! Зачем вы пьёте то, что причиняет боль? — воскликнул Натаниэль, вытирая слёзы с глаз.

— Это называется «газировка», Нат, — Майя отобрала у него банку. — Мы привыкли. Нам кажется, что это весело. Но для тебя это, должно быть, и правда как взрыв на языке.

Натаниэль бессильно откинулся на спинку дивана. Его плечи поникли.

— Ваше время… оно не только шумное. Оно едкое. Вы едите пластик, пьёте колючую тьму и говорите словами, которые ничего не значат. Скажите… — он поднял лицо к Артёму, который всё это время стоял в дверях, наблюдая за «дегустацией». — Неужели во всём вашем 2024 году не осталось ничего простого? Ничего, что пахнет землёй и теплом?

Артём молча посмотрел на Дэна. Тот, почувствовав вину, быстро залез во второй пакет и достал оттуда большое, неровное, зелёное яблоко, которое он купил у бабушки у входа в пекарню.

— Вот, — Дэн протянул его Нату. — Оно не из пачки. Оно с дерева. Настоящее.

Натаниэль взял яблоко. Он долго ощупывал его шероховатую кожицу, вдыхая тонкий, едва уловимый аромат сада и осени. Пальцы чувствовали каждый бугорок, каждую впадинку — настоящее, живое, не похожее на гладкую пластиковую упаковку. На его лице впервые за утро появилось выражение покоя. Он откусил кусочек. Хруст был сочным, живым, словно эхо далёкого лета.

— Оно… оно молчит, — прошептал Натаниэль, пережёвывая. — Оно не пытается меня оглушить. У него есть вкус осени. Спасибо, Дэн.

— Завтра привезу домашнего творога, — пообещал Дэн, вытирая руки о джинсы. — Обещаю, никаких ароматизаторов.

Натаниэль ел яблоко медленно, сосредоточенно, словно через этот вкус он заново выстраивал свою связь с миром. Его плотность в восприятии ребят стала стабильной. Янтарный свет Дэна окутывал его, создавая зону тишины в этом хаотичном, химическом утре.

— Послушайте, — сказал Марк, закрывая блокнот. — Если мы будем пичкать его современным сахаром и химией, мы сожжём ему нейронные связи быстрее, чем это сделал Директор своими тренировками. Нам нужно составить рацион. Только натуральные продукты. Никакого «колючего» питья.

— И никаких наушников с басами, пока я не настрою звук, — добавил Илья из своего угла. — Нат, ты готов увидеть… это?

Илья указал на синтезатор, стоящий на стойке. Тонкая чёрная доска с десятками кнопок и ползунков выглядела в полумраке гаража как панель управления космическим кораблём.

Натаниэль отложил огрызок яблока. Его длинные пальцы непроизвольно задрожали.

— Электрическая музыка… — прошептал он. — Директор говорил, что это костыли для бездарностей. Что звук должен рождаться из дерева и натяжения жилы. Но я… я слышу, как эта чёрная коробка гудит. У неё есть голос, Илья? Или только гул проводов?

— У неё есть все голоса мира, Нат, — Илья подошёл к инструменту. — Нам нужно только найти твой.

В гараже воцарилась тишина, которую в 2024 году назвали бы «звенящей», но для Натаниэля она была наполнена низкочастотным гулом. Он слышал, как течёт ток по проводам, как вибрирует старая лампа над верстаком, как бьются шесть разных сердец вокруг него. Но всё это перекрывал странный, холодный «шёпот» чёрного устройства, которое Илья называл синтезатором.

— Подойди, Нат, — тихо позвал Илья. Он стоял у инструмента, и его фиолетовое свечение сейчас было глубоким, как ночное небо. — Он не укусит. Это не прикуриватель. Это… просто математика, превращённая в колебания воздуха.

Натаниэль медленно поднялся с дивана. Плед соскользнул с его плеч, обнажая хрупкую фигуру в серой толстовке. Он шёл по бетонному полу гаража осторожно, словно боялся, что каждый шаг может разрушить эту хрупкую реальность.

Он остановился перед инструментом. Длинная чёрная панель с десятками кнопок, ползунков и крошечным светящимся экраном выглядела враждебно.

— У него нет струн, — прошептал Натаниэль, протягивая дрожащую руку, но не решаясь коснуться клавиш. — У него нет деки. Где живёт звук? В этой пластмассовой пустоте?

— Звук живёт в импульсах, — Илья коснулся одного из регуляторов. — В чистых волнах. Директор учил тебя, что музыка — это дерево и пот. Но здесь музыка — это свет.

— Музыка не может быть светом — Нат горько усмехнулся, и его белые шрамы на глазах болезненно сократились. — Свет слепит. Свет причиняет боль. А музыка… она должна убаюкивать, обнимать, как мамины руки.

— Попробуй, — Артём подошёл ближе, его «индиго» создавало защитный купол вокруг них. — Просто нажми одну клавишу. Самую простую.

Натаниэль зажмурился. Его пальцы — длинные, с тонкими узловатыми суставами истинного пианиста — замерли над первой октавой. Он помнил тяжесть клавиш старого «Стейнвея» в театре. Помнил, как нужно было продавливать сопротивление механики, чтобы извлечь глубокое, бархатное до.

Он нажал.

Клавиша ушла вниз подозрительно легко, почти невесомо. В ту же секунду гараж заполнил звук.

Илья заранее выставил пресет «Warm Felt Piano» — мягкое, приглушённое пианино, в котором был слышен даже виртуальный стук фетровых молоточков. Звук был объёмным, окутывающим, лишённым резких цифровых верхов.

Натаниэль отдёрнул руку так, будто его ударило током.

— Он… он дышит, — выдохнул он, хватаясь за край стойки. — Я слышу, как дерево ударяет по струне. Но здесь нет дерева! Илья, как ты это сделал?! Ты украл душу у настоящего рояля и запер её в эту чёрную коробку?

— Мы называем это сэмплированием, — Марк сделал пометку в блокноте, его «стальной» голос звучал почти благоговейно. — Цифровой слепок реальности. Мы взяли лучшее от прошлого и перевели в код, чтобы оно не старело.

— Не старело… — Натаниэль снова коснулся клавиш, на этот раз смелее. Он взял простой аккорд — ля‑минор. — Значит, эта машина… она тоже застряла во времени? Как и я? Она играет звуки, которых больше нет?

— Она играет звуки, которые вечны, — Майя подошла сбоку, её изумрудный свет мягко подсвечивал профиль Натаниэля. — Нат, ты можешь сделать звук любым. Хочешь, он будет звучать как море? Или как ветер в пустом театре?

Илья быстро повернул несколько ручек, добавляя «реверберацию» и «дилей». Натаниэль нажал ещё одну ноту. Звук не умер сразу, как на обычном пианино. Он начал медленно уплывать, отражаясь от невидимых стен, множась и затухая где‑то в бесконечности, словно эхо в пустом зале театра «Отражение».

Нат замер. Его лицо, обычно напряжённое и скорбное, начало разглаживаться. Он сел на высокий табурет, который подставил Дэн. Его пальцы начали бегать по клавишам — сначала неуверенно, пробуя непривычную лёгкость механики, а затем всё быстрее и властнее.

Он не играл мелодию. Он исследовал само пространство звука.

— Оно… оно не кончается, — шептал он, и его голос вибрировал в такт синтезатору. — Я отпускаю клавишу, а музыка продолжает жить. Она летит… она больше не привязана к земле. Илья, Директор врал. Электричество — это не костыли. Это крылья.

— Смотрите на него! — вскрикнул Кир, забыв про свой телефон. — Он сияет!

И это было правдой. С каждым новым аккордом тело Натаниэля начинало излучать мягкий, золотистый свет. Его контуры, ещё утром размытые и прозрачные, становились чёткими, плотными. Янтарный свет Дэна и фиолетовый Ильи смешивались с его собственным сиянием, создавая в гараже невероятную, мистическую ауру.

Натаниэль начал играть серьёзнее. Это был Бах — «Прелюдия № 1 до мажор». Но в его исполнении на синтезаторе она звучала не как строгое упражнение, а как рождение новой вселенной. Звук был чистым, лишённым пыли веков.

— Он играет… как бог, — прошептал Илья, опускаясь на колено рядом с инструментом. — Я учился в консерватории десять лет, но я никогда не слышал такой чистоты. В его пальцах нет страха ошибиться. Есть только радость от того, что звук его больше не ранит.

Натаниэль играл, и его белые глаза‑шрамы были направлены в потолок гаража. Для него больше не было бетона и мазута. Он видел каскады света, видел, как ноты превращаются в золотые нити, связывающие его с этим странным, шумным и едким 2024 годом.

Вдруг он резко остановился. Последняя нота повисла в воздухе, медленно растворяясь в тишине.

— Что случилось? — Артём шагнул вперёд.

Натаниэль медленно опустил руки. Его пальцы всё ещё дрожали.

— Я слышу… фальшь, — сказал он, поворачивая голову к Марку.

— Какую фальшь? — Марк нахмурился. — Инструмент идеально настроен. Цифра не может расстроиться.

— Не в машине фальшь, — Натаниэль встал, опираясь на синтезатор. — В ваших сердцах. Вы говорите мне, что здесь я в безопасности. Но вы… вы боитесь. Вы боитесь того, что я — мертвец. И этот страх звучит как расстроенная струна на самом краю регистра.

Ребята переглянулись. В гараже стало холодно.

— Нат, мы просто… — начал Дэн, но замолчал под пристальным «взглядом» белых шрамов.

— Вы боитесь, что я исчезну, если вы перестанете в меня верить, — продолжал Натаниэль. — И вы правы. Я — это не плоть. Я — это резонанс вашей доброты. Но сейчас… я слышу другой звук. Далеко‑далеко. Кто‑то… кто‑то зовёт меня по имени. Не так, как вы. По‑другому.

— Кто? — Артём напрягся, его рука инстинктивно легла на засов ворот.

— Женщина, — Натаниэль закрыл лицо руками. — Она пахнет яблоками и старым театром. Она плачет. Она говорит, что ждала меня пятьдесят лет. Аня...

— Аня? — Марк мгновенно насторожился. Он достал телефон и начал что-то быстро записывать. — Билетерша? Ты говорил что-то про неё в театре. Нат, она еще может быть жива?

Натаниэль пожал плечами.

— Ей было шестнадцать. Она была… как весна. Но весна не может длиться пятьдесят лет, верно?

— Пятьдесят лет… — Кир подал голос из угла. Он сидел на перевернутом ведре, вертя в руках разбитый телефон. — Нат, ты понимаешь, что сейчас 2024 год? Мы улетели в космос, изобрели интернет, научились пересаживать сердца… а ты всё тот же. Ты застрял.